01:27

хансоль, вообще-то, затесался в плохие парни; совершенно забив на свое прошлое и будущее, он взял в руки оставленный покойным отцом пистолет и решил для самого себя, что. – вы такой милый, когда хмуритесь, – маленькая ладошка тянется к его лицу, кончики пальцев касаются складки меж нахмуренных бровей. – хен. что будет пускать пулю в лоб каждому, кто встанет на его пути. – какой я тебе хен, мелюзга, – фыркает хансоль, уворачиваясь и смотря на встретившегося на одной из городских дорог мальчишку недовольно. – тебе-то сколько лет? – шестнадцать, – бодро отвечает мальчик на ломанном корейском. затем показывает хансолю прежде спрятанную за спиной мягкую игрушку – грязную панду без одного глаза. – его зовут юки. хансоль усмехается, пристально рассматривая панду. – и что это значит? – снег. юки всегда остается белоснежным, даже несмотря на слой пыли и грязи, который его покрывает, – отвечает мальчик, задумчиво рассматривая игрушку. – мама подарила мне его на день рождения пять лет назад и сказала… – он неспокойно вздыхает. – сказала: «береги его, юта». хансоль кусает губы, пристально наблюдая за любым изменением в лице юты, и не понимает, откуда в нем внезапно берется столько сочувствия. – как видишь, беречь у меня не очень получается. // у юты всегда теплые ладони; хансоль ищет в них спасения (там же – его неминуемая гибель). юта каждую ночь засыпает, крепко прижимая к себе юки, пока хансоль мнет в ладони ткань его растянутого и вечно спадающего с плеча свитера, думая о том, что свою репутацию плохого парня он послал к черту в их первую с ютой встречу. каждому пускать пулю в лоб? хансоль очень хотел бы однажды (снова) стать хладнокровным и безразличным, но сейчас он просто не может достать из-за пояса джинсов пистолет и приставить дуло юте к виску; у хансоля так не получится, потому что он вспомнит о его теплых ладонях, о том, как он всегда крепко прижимает к себе панду юки, словно пряча от всего мира. потому что считает своим долгом защитить по сути последнее, что у него осталось. юта тощий до безумия – вчера хансоль случайно увидел его выпирающие ребра, пока он переодевался; увидел и забыл как дышать, пересчитывая все гематомы и уже затянувшиеся раны на бледной коже. и те самые ребра – слишком заметные, слишком острые, такие, что ими легко можно перерезать себе глотку или вскрыть вены на запястьях. хансоль ведь тоже сирота; только телосложение у него получше будет, да и он без труда может себя защитить. в отличие от юты. юта думает, что ему больше ничего не грозит. даже пистолет хансоля с одним последним патроном (о котором он, конечно, не знает). хансоль думает, что если выстрелит сейчас, то непременно промахнется. хансоль долго вертит пистолет в руках и в итоге прячет его в рюкзак; затем ложится рядом с ютой (близко-близко) и долго смотрит в потолок, тщетно пытаясь уснуть. следующим утром хансоль открывает глаза, когда чувствует на себе пристальный взгляд; юта все еще лежит рядом (близко-близко), крепко прижимая к себе юки, и внимательно смотрит на хансоля своими темными и жутко проницательными глазами. – я думаю, что где-то видел тебя раньше, хен, – тихо шмыгает носом он. – наверное, в объявлениях о розыске. хансоль шумно сглатывает. – ты убийца, да? – шепотом спрашивает юта, как будто озвучивая какую-то очень важную тайну. хансоль видит в его глазах только искренний интерес и ни капли страха или волнения; как будто быть убийцей – что-то, чем можно гордиться. хансоль уже давно не вспоминает о прошлом, но порой ему все еще снятся лица всех погибших от пуль его пистолета; ему до сих пор снится то, каким человеком он был – когда-то безжалостным, когда-то хладнокровным. сейчас хансолю предстоит научиться этому всему заново. и помочь ему должен вовсе не тощий подросток с горящими глазами, крепко обнимающий мягкую игрушку, похожую на снег. – да, – честно отвечает хансоль, и его голос едва слышно дрожит. – сбежал из тюрьмы во время пожара в тот день, когда… когда это все началось. юта сильнее сжимает юки в немного дрожащих ладошках. – и меня… – кусая губы, тихо произносит он. – меня ты тоже убьешь? хансоль пристально всматривается в бесконечную бездну его глаз, думая о том, что именно таким был его план с самого начала: убивать всех, даже тех, кто настроен по отношению к нему дружелюбно; убивать всех, думать только о себе, не оставлять другим шанса на спасение. или ты или тебя – единственное действующее правило в разрушенном апокалипсисом городе. где-то далеко отсюда слышатся звуки выстрелов. хансоль чувствует, как этот давно умерший мир становится сильнее его, как он болезненно давит на виски. и единственное спасение – бледный хрупкий мальчик с пандой юки в руках, покорно ожидающий своего приговора. его японский – прекрасная мелодия, пускай и хансоль не понимает ни слова. (но отныне выстрелить в юту означает выстрелить себе в висок.) хансоль едва заметно качает головой. – никогда. лицо юты озаряет улыбка. (выстрелы, кажется, становятся все ближе.) он еще не знает, что через какие-то несколько часов хансоль не сможет спасти его от пули, попавшей меж выпирающих ребер.