01:27

ренджун марка – вдвое меньше, вдвое нежнее, вдвое теплее, вдвое. вдвоем – с ними не случается. случается – туманная сухая зима две тысячи шестнадцатого, ренджун на перроне – будто отбился от толпы школьников на экскурсии. марк, выходящий покурить из двухдневного поезда до кванджу, – сначала видит его окоченевшие руки, сжимающие какую-то книжку, а потом уже – его самого. серое пальто, черный берет, и волосы цвета ржи со снегом, запутавшимся в прядях. ренджун смотрит куда-то далеко, и глаза у него такие доверчивые-доверчивые, котенок, что вот-вот прыгнет в руки, только марковы руки – заняты сигаретой. ренджуна обдает этим ментоловым дымом, он видит, что марк на ледяной корке перрона – абсолютно босой, и он ничего не говорит, потому что марк немного болен, как больны обычно все творцы, а ренджун творцом только – становится. и. марк забегает в вагон последним, ладонями по всем соседним стеклам, он провожает ренджуна глазами, как будто приехал к нему и сейчас от него уезжает. в реальности они не меняются даже приветствиями. все, что запоминает марк, – чужие посиневшие от холода руки. все, что запоминает ренджун, – босые ступни в царапинах на каменной кладке перрона. в две тысячи семнадцатом ренджун в кванджу – случайным проездом. марк – поиском вдохновения для новой песни. – а я тоже писатель, – он говорит, не здороваясь, снова зимой, уже обутый и совершенно здоровый, а ренджун – красный шарф джи ынтак, плотно сомкнутые губы, все тот же взгляд раненой лани. а марк – перегар после соджу, стыдно даже слово сказать, но ренджуну – так хочется. а ренджун. а ренджун марка – оказывается – вдвое сильнее, серьезнее, выше, важнее. а марк ренджуна – еще через год, в восемнадцатом, на чеджу, снова зимой, – очень хочет поцеловать, и очень именно потому, что ренджун – в принципе первый за двадцать пять лет человек, с которым марку этого бы хотелось. ключевое здесь бы, потому что ренджуну – едва восемнадцать, он – голые щиколотки, изнеженные запястья, царапины от бритвы на лице, длинные ресницы, грустные глаза. все, что полагается мальчишке, кроме – поцелуев. марк хранит для ренджуна все поцелуи мира в своих карманах. протяни руку – и достань. ренджун прячет ладони за спину. пока для них превращается в приветствие, ренджун выдает что-то вроде: – ты знаешь, что когда по зиме море замерзает, то превращается в гигантскую морозилку с морепродуктами? – и марк говорит ему: – привет. только чтобы не говорить: я влюбляюсь в тебя. потому что это – не то, что ренджун хотел бы услышать. и не то, что марк смог бы произнести. чеджу для них начинается и заканчивается туманом и ветром. тонкой изморозью по коже, вечной арктикой. марк впервые приезжает сюда зимой, ренджун проводит здесь каждую зиму. и все обнимает какую-то книжку, крепко прижимая к своему серому пальто. ренджун марка – внезапно – в тысячу раз холоднее, хотя марк никогда даже отдаленно не представлял, что в мире существует кто-то еще более безразличный, чем он сам. а девятнадцатый для них двоих не наступает, и марк навечно забирает с собой желание поцеловать ренджуна в свое дальнейшее путешествие. ренджун об этом желании – так и не узнает. хотя оно, все-таки, на долю секунды просыпается и в нем самом, именно в тот момент, когда он впервые цепляется взглядом за чужие босые ноги на обледеневших ступеньках вагона.