01:27

иногда марку хочется, чтобы донхек кричал. до хрипоты, до срыва, до крови на миндалинах, до грозового ливня в легких, чтобы он захлебывался своей болью, чтобы она душила, рвала футболки, занавески и простыни, чтобы била посуду и разливала гуашь, а марк на этом всем поскальзывался и – прямо ему в объятия, и чтобы донхеков крик тотчас срывался на тихий-тихий плач, зловещий шепот лесной аллеи в ночи, весеннее пение птиц. потому что тыздесьтыздесьтыздесь – я так люблю тебя. а где я могу быть? марк смотрит в прямоугольник балкона; в доме напротив загораются несколько рыжих окон. донхек разбудил соседей. донхеку приснился кошмар. – я здесь, я здесь, я здесь… – марк гладит его по макушке ладонью. ты все мое детство причинял мне нестерпимую боль. ты все мое отрочество толкал меня так, что я заново разбивал колени, не успевшие зажить. ты всю мою юность сделал такой нестерпимой, что я четырежды почти обрывал все к чертям. свою жизнь, потому что после смерти ничего нет. марк вплетает пальцы донхеку в волосы и целует его в губы – глубоко, поверх всхлипов и дрожи, кончиком носа в горячую, мокрую, красную щеку. донхек царапает ему плечи. – я тебя ненавижу, – марк полумесяцем прокусывает его нижнюю губу. – я тебя хочу, – донхек снимает с него ветровку; его шепот напоминает волну радиопомех. иногда марку хочется, чтобы они срывались на крик.