01:27

каким бы диковинным ни казалось это сравнение, джено в жизни донхека – словно хвощ, разрастающийся по всей карте его жизни, от южной америки до арктики, нежно-оливковыми терниями вдоль позвонков и – такой же оливковой – кожи. на своей тесной кухне донхек ставит чайник от внезапного желания напиться кипятка – даже не чаю, а просто воды, чтобы внутри все разгорелось лесным пожаром. и сравнение это диковинное тоже, как все телевизионные новости, которые донхек еще на прошлой неделе прекратил включать. а зачем ему – джено приходит и приносит все вести с собой вместе с тонким шлейфом какого-то подросткового перегара вперемешку со сладкой жвачкой. и он весь такой – череда противоположностей. донхеку приходится поддерживать его – за плечи и – что-то там, под кромкой сердца, что зовется привязанностью. джено целует в кожу возле уха и никогда в губы, смешливо трется носом о шею, будто щенок, обнимает донхека своей грузной кожанкой и всем своим естеством, такой настоящий, добрый, мягкий, хороший, хоть и пахнущий весь мартовским уличным холодом, но – джено. донхек усаживает его на табуретку в мраморных трещинах и предлагает чаю. мятный, чабрецовый, душистый – и целая горсть пралине-конфет в придачу. джено пьет, сидя за столом, перебирая пальцами страницы прошлогоднего календаря, лежащего возле солонки, а донхек стоит у столешницы и держит кружку своего кипятка обеими руками, но не пьет, а только хищно смотрит на джено сквозь решетку отросших прядей волос. джено не глядит в ответ, но чувствует этот взгляд на себе – безошибочно, как всегда, – и улыбается. после чаепития донхек за руку тащит джено в свою комнату – под люминесцентным голубоватым светом коридорных ламп, будто на космической станции. со скрипом закрывается дверь, босые ноги вязнут в ворсинках ковра. донхек запястьями сжимает щеки джено, прежде чем найти его губы своими. и о таком льюис кэрролл точно никогда бы не написал.