01:27

джемин впервые смотрит «назови меня своим именем», и его фокус сдвинут. он смотрит и запоминает: италия ранних восьмидесятых, персиковые и абрикосовые деревья тут и там, зелень высокой травы, до сумасшествия необъятное небо и яркое солнце высоко в нем. небо, обгоревшие плечи, веснушки, родинки, шрамы, царапина на пятке от прогулок по каменной кладке у искусственного пруда. джемин не сразу осознает, как сильно лето напоминает ему джено, и как сильно джено напоминает ему лето. это взаимный, обратный процесс: джено издали кажется зимним холодом, тонкая хлопковая рубашка, нежно-голубая, расстегнутая на две пуговицы на воротнике, строгие круглые очки, волосы, темные, вечно непослушные, которые он ерошит пальцами, перебрасывая то в одну сторону, то в другую, и для него нет вообще ничего в мире. для него нет джемина. и джемину собственное имя как-то забывается. когда он смотрит во второй раз, ему хочется плакать, потому что чужая любовь, абсолютно не имея на то права, щекочет ему уши и ноздри и щиплет глаза. потому что так нельзя, безнаказанно, нежно, свободно, – так не бывает, джемин оборачивается на джено, и, и, и. это регресс, джено в дверном проеме его комнаты, потому что его душевую занял джисон, с полотенцем на плече, с холодным голодом в глазах, он ничего не спрашивает, но джемин все равно говорит, да, конечно, да, проходи, забирай, все, что угодно, – до этого испуганно захлопнув ноутбук с постельной сценой. джемин прячет лицо в подушке, слушая, как в душевой шумит вода, как джено внезапно в этой комнате – так много-много, что до критической отметки падает температура. джено подойдет ближе, будто бы что-то спросить или о чем-то попросить, но так и не вложит свою просьбу в слова, а джемин столкнется с мрамором в его глазах, близко-близко, и это не мрамор для прекрасных скульптур – максимум для могильного камня. джемин свое тепло загоняет подальше в угол, прячет, все персиковые и абрикосовые деревья, высокую траву, пруд, душное итальянское лето, джено все равно этого не захочет, джено все равно этого не услышит. он выходит из ванной, благодарно что-то бормочет, – джемин пялится ему в мокрую спину и очень сильно хочет сцеловать воду с его лопаток. он знает, что, если сделает это, ему не жить, но он все равно подрывается с кровати и понимает, что не успел придушить в себе робкое тихое «стой». у джено дрожат плечи, а джемин в жизни не видел, чтобы джено хоть как-то дрожал. у него мокрый затылок, бледная шея, и джемин подходит со спины, ведь все того же мрамора в глазах – боится. и он знает, что с джено ему никогда не будет тепло. знает, что регресс продолжается. но все равно жмется губами к его плечу и закрывает глаза. – оставайся. тянет руки вперед (оторвать бы к чертям собачьим) – развязать и сбросить одно-единственное полотенце с чужих бедер. джено говорит, хорошо, но его губы не движутся. когда он оборачивается, его поцелуй персиковый на вкус.