Необъявленная война

      Утро последнего выходного дня выдалось пасмурным. И оно в полной мере отражало то, что творилось в душе у Малфоя. Вчерашний отказ мог обидеть Гермиону, и сейчас это очень беспокоило.       Какая-то часть Драко обзывала его последним идиотом, а другая — призывала поступить достойно. Как же теперь объяснить, что дело было далеко не в ней? Это неведомое ранее чувство — совесть — настойчиво повторяло «нет», пока не откроется вся правда. Теперь, когда известие о проклятии не оттолкнуло Гермиону, тянуть дальше было нельзя. Ещё раз справиться с собой Малфою вряд ли удастся.       Он не смог пойти на завтрак, снедаемый сомненьями. Драко корил себя за трусость, подозревая, что вряд ли он унаследовал её от Арахниуса, но отказаться от «дара» без Гермионы был не готов. Только не в одиночестве. Не втихую. Он неспроста оттягивал этот момент в надежде на взаимность.       Действительно, идиот!       Целое утро он вертел в руке заветную монетку, пытаясь отсрочить разговор, который мог всё изменить. Но вероятность того, что Гермиона не разорвёт отношения, что чувства важнее крови, переборола страх, и Драко отправил ей послание:       «На том же месте. Через полчаса. Это очень важно».       Малфой поплёлся в Хогсмид.       Под холод и непогоду.       Когда он оказался в квартире, Грейнджер уже ждала его, стоя у тёплого камина. Она обернулась, услышав шаги, и улыбнулась. Секунд пять они просто смотрели друг на друга и не двигались. Их лица выдали мысли: и Драко, и Гермиона вспомнили о вчерашнем безумии.       — Ты сердишься на меня? — начал он, сбросив на софу мантию.       — Я не умею долго сердиться, я всё понимаю. По крайней мере, стараюсь себя в этом убедить, — рвано ответила Гермиона, отвела взгляд, и Драко лишний раз убедился, что обида не имеет ничего общего с разумом.       Опустив плечи, она спросила почти неслышно:       — Я сделала что-то не то?       — Нет! — резко возразил Малфой. — И думать не смей.       — Тогда что тебя оттолкнуло? — но вряд ли проблема в чём-то конкретном. — Желание — это ведь не про то, это про голову...       Она практически повторила его слова, и Драко ощутил себя беспомощным, пытаясь донести вполне объяснимое:       — Грейнджер, я хотел тебя. Выкинь эти бредовые мысли. Выкинь их на хрен! Я хотел. Тебя. Всё! Других вариантов нет.       — Но почему передумал?       — Потому что причин было предостаточно.       Он подошёл и взял Гермиону за руку.       — Так начни с первой, — мягко произнесла она, следя за тем, как его пальцы гладят её ладонь.       — Я хотел, чтобы ты ещё раз всё взвесила. Ребёнок — это важно, — его явно понесло не туда. — И я бы предпочёл близость без примеси жалости, что ли…       — Да, я тебя немного жалела, но хотела далеко не поэтому!       В её признании звенели тысяча чувств.       — Серьёзные решения не принимаются на эмоциях. Ты не можешь знать, что будет дальше, Грейнджер. Не можешь! — настаивал он. — И здесь тоже — без вариантов, — Драко лишь придерживал её руку, мысленно отпуская. — Поэтому дай себе больше времени.       — Ты так говоришь, будто жениться собираешься! — сыронизировала Гермиона.       — Не сегодня, конечно, но — да… Когда-нибудь.       — Это предложение? — голос выдавал, скорее, шутку, чем серьёзный вопрос.       — Я не для того тебя звал, — сосредоточенно сказал Малфой. — Я не хочу обсуждать свой бездетный брак. И мне не до улыбок!       — А для чего? Если из-за вчерашнего… — Гермиона погладила Драко по щеке. — Я не сержусь, правда. Это не льстит, врать не стану. Но не злит.       Он дико нервничал:       — Подожди, узнаешь, что я за фрукт, — его кровь медленно закипала, — растерзаешь меня на мелкие дольки.       — Ты специально хочешь меня напугать?       Неторопливо освободив свою руку, она села на диван.       — Помнишь, — судорожно сглотнув, заговорил Малфой, — наш спор?       — Драко, мы же договорились!.. — попеняла Гермиона. — Там, в башне. Хотя я лучше добавлю, что именно спор нас и свёл. Им крайне сложно гордиться, но спасибо, что поймал меня на слове.       — Так вот, — неровно продолжил Драко. — Я был уверен, что выиграю.       — Я помню, — Гермиона улыбнулась собственным воспоминаниям, — а вышла ничья.       — Не всё так просто, Грейнджер. Я был абсолютно уверен, что выиграю! И это не имеет отношения к моей натуре, это — моя кровь, — голос дрогнул.       — А что с ней не так? Она голубая?       Гермиона подавила смешок. Нервное напряжение сказывалось как-то непривычно, только Малфой был опасно-серьёзным для подобного выражения чувств:       — Нет, она волшебная.       — Не один год, — согласилась она, не улавливая подтекст. — И этот секрет известен довольно многим!       Гермиона еле сдерживала себя от нового смешка. Дурацкая весёлость уже раздражала и её саму.       — Грейнджер, перестань. Не до игр!       — Извини, нашло что-то.       Драко не моргал, предупреждая:       — Когда будешь казнить меня, вспомни... Дети не в ответе за грехи отцов.       — Ты хочешь поговорить о проклятии? — тема была слишком больной.       Гермиона даже встала.       Вот этого она точно сегодня не ожидала — добровольных откровений.       — Нет, скорее, о его причинах.       Грейнджер с немым вопросом вглядывалась во взволнованное лицо Драко. Он сунул руки в карманы и прижал острые локти, словно так его пороки казались меньше.       Он медлил, понимая, что после признания обратной дороги не будет. Но решение было принято, а становиться ещё одним из невероятного множества Малфоев, скрывающих правду, не хотелось.       Драко заткнул своё малодушие:       — Арахниус потребовал у Клариссы Фламель не только сыновей, но и особую кровь, способную вызывать у желанной для него женщины определённую зависимость. Иногда — страсть, иногда — влечение, ведь темперамент у каждой свой... Он мечтал подавить её волю. Это что-то вроде Амортенции, но сильнее и сложнее, поэтому всем нам очень трудно отличить истинное чувство от поддельного. Такая сладкая иллюзия...       — Почему всем вам? — насторожилась Гермиона и чуть приблизилась.       Сознание отказывалось впускать страшный смысл.       — Потому что я такой же! И когда соглашался на спор, я думал, что ни за что не проиграю.       Её едва качнуло:       — Что?..       — Грейнджер, я хотел использовать свой дар против тебя.       Какой, к чёрту... дар?!       — Ты... бредишь? — Гермиона потёрла виски.       — Нисколько. Я — хренов феромон.       — Ты... ты — что?.. — не только в мыслях спотыкалась она. — Ты напичкан Амортенцией?!       — Если тебе так проще принять, то да, — кивнул Драко и сделал шаг навстречу.       — Но это невозможно…       Грейнджер отступила.       — Поверь, это вполне реально. И я прямое тому доказательство. Точнее, мои подвиги, — виновато добавил он.       — Доказательство чего?! Векового обмана? — Гермиона едва не задыхалась от великой несправедливости. — Что вы за род-то такой!.. — огрызалась она.       — Уж какой есть.       — Малфой, это подло! — сорвалась Гермиона, покрываясь невидимыми иглами.       Так Драко играл с ней буквально?..       — Грейнджер, выслушай меня... Мой дар не моя вина.       — Дар? Какой там дар — это подлог. Сплошная ложь. Низость!       — Это не мой выбор, я не могу его контролировать! Я тоже как пудель на поводке...       Грехи отцов.       Гермиона ненадолго прикрыла глаза.       — И ты говоришь мне об этом только сейчас?! — выпалила она. — Когда я?..       «...влюбилась».       — Когда что? — не понимал он.       — Как ты мог столько молчать? Чёрт, ты же Малфой!..       Злые духи подчинили её себе без спроса. Гермиона невольно сжала кулаки.       — Но ведь говорю! — взорвался Драко.       — Сто баллов Слизерину за смелость!       — Прекрати, — Драко знал, что просто не будет. — Да, я — Малфой, и я не образец добродетели!.. Но я решил рассказать тебе об этом, пока дело не зашло слишком далеко.       — А ты считаешь, что это не далеко? Не далеко-о?! — от высоких нот заложило уши.       Гермиона приблизилась — стремительно и громко. И Драко не двигался, ожидая удара.       Но его не было.       — Так зачем же сейчас признался?       — Не поверишь, Грейнджер. Совесть…       — Ты прав, сейчас я тебе не поверю. А как тебе верить? — сердце сжало в дьявольские силки. — Чему теперь вообще можно верить?!       Гермиона заходила по комнате тёмным маятником:       — Хочешь сказать... что всё, что я чувствую рядом с тобой, это... наваждение?! Фантом?       — Я не знаю, — шепнул Драко, покрываясь холодным потом.       — А что знаешь? Как дурёх соблазнять?! — съязвила Гермиона, придавленная прозрением: — Господи, Забини мне намекал... — она воскрешала детали. — Он ведь намекал на твою кровь тогда. А значит, ты ему разболтал! Ему — не мне, Малфой.       — Я не болтал, а красовался. Взяв с Блейза обет, — каялся Драко.       — Нет, я ушам не верю! — протестовала она, отмахиваясь от тяжёлых истин. — Кошмар какой-то... Так я околдована с первого дня?       — Я не знаю! — прикрикнул он. — Даже здесь есть исключения. Ты сильная, до тебя ни одна девушка не могла передо мной устоять.       Глаза Гермионы блестели от ярости:       — Ты что, хвастаешься?!       — Нет, нет и нет! Я просто пытаюсь сказать, что ты особенная.       — Кажется, подобное я уже слышала. Так вот в чём дело!.. И зачем надо было всё начинать, я не понимаю... Чтобы наша связь оказалась ложью?! — Гермиона почти плакала, полыхая. — Говоришь, что я — зеркало? Значит, твои эмоции тоже бред?! И поэтому ты мной одержим?       — Я и сам пытаюсь это понять. Ты — мой шанс, и мне это важно, — даже под грузом расплаты. — Такова уж фамильная черта Малфоев: не уметь отделять фальшивки от оригинала.       — А сто́ит ли?! — в голосе царила обида.       — Для меня сто́ит.       Драко дышал горьким воздухом.       — Но моё сердце — не игрушка, Малфой... Я тебе не подопытный кролик!       — Ты и только ты в состоянии различать собственные эмоции и, скорее всего, моей крови неподвластна.       — А я не хочу никаких «скорее всего»! — Гермиона металась, будто норовилась сбежать. — Что, прикажешь так и жить, сомневаясь друг в друге? Это же пытка! Сердечная мука… Вы сами себя наказали! Кларисс тут ни при чём.       — Но я об этом не просил! И почти уверен, что я единственный, кто пошёл против крови до того, как… Желание открыть тебе правду до близости — вторая причина.       — Ну и зачем?! Попользовался бы моей подавленной волей в полной мере! Ты же собирался…       — Чёрт, но не сделал ведь!       — Разве? А как же ванная? Как же башня?.. Малфой, мы чуть не переспали ещё вчера!       — Гермиона, прости... Я запутался. И теперь ты должна решить, что чувствуешь. Решить сама! Как и я. В этом я не могу тебе помочь.       — И я тебе не могу!       — Это я и без тебя знаю!       Они ссорились. И злились. Не в первый раз в жизни, но в первый раз за то время, что были вместе. Их непрочная связь рассыпалась из-за преступной тайны, и будущее повисло на волоске. Казалось, ещё немного — и ниточка оборвётся.       Им было гораздо больнее, чем раньше. Намного больнее.       Особенно — Гермионе.       Малфой ощущал это. Свою боль. Её. И он всё ещё чувствовал… страх.       Оттого, что это — конец всему.       Хотя были три слова, способные собрать их самих по кусочкам. Но если он наплюёт на родовые запреты, а Гермиона уйдёт… Драко обречён.       Её подозрения будто резали:       — Подожди, если моё чувство — настоящее, а я — зеркало для вашей проклятой крови, то никто не даст мне гарантий, что и ты чувствуешь то же самое!       — Не даст, — грустно, на выдохе произнёс Драко. — Но иногда, чтобы быть счастливым, нужно рискнуть, даже я это понимаю.       — А ты готов чем-то рискнуть? Хоть чем-то!.. И не моим сердцем!       Этого вопроса Малфой боялся больше всего.       — Ради тебя я готов отказаться от яда... Ведь именно так называла мой дар Кларисс.       — Так от него можно избавиться? — глаза Гермионы испепеляли.       — Да, но это может быть опасно.       — «Может быть»?! А может, и нет? Не много ли отговорок?       — Я же сказал, что готов послать дар к чертям! Ты вообще меня слушаешь?!       — Но ты до сих пор этого не сделал, — не отступала Гермиона.       — Нет, — согласился он.       — Так почему не сделаешь теперь? Немедленно, — ведь тогда сердце перестало бы ныть. — Кто мешает? Кларисс?! — поддела она.       — Блин, я боюсь! — стены дрогнули от признания.       Драко побелел больше прежнего.       На несколько секунд оба замерли. Вдохнули надежду... Выдохнули.       — Чего именно? — с придыханием спросила Гермиона, чувствуя, как ноги становятся ватными.       — Потерять тебя. А ещё — сойти с ума. Забыть обо всём, что у нас было! Вариантов — масса.       — При чём тут рассудок? Не понимаю.       — Когда Арахниуса похоронили, первый из сыновей — Кастор — однажды лишился магии крови... Точнее, её силы. И понял как. Только было уже поздно! Конечно, он предупредил братьев, но от этого легче не стало. Страдая, его разум помутился и превратил наследника древнего рода в тень прежнего Кастора. Через несколько лет он — больной и проклятый — умер, покинутый всеми. Знаешь, как быстро нас настигает расплата, зависит от нас самих. Отказываясь от дара, мы обращаем волшебную кровь против себя. По сути, запускаем яд, стремящийся погубить нас в угоду миссис Фламель, и более быстрым способом.       — Господи боже... — ужаснулась Гермиона. — Но почему?       — Это часть наказания, касающаяся каждого Малфоя. Один из нас жаждал особый дар, — Драко заиграл желваками. — И получил. Арахниус Мальбонте за него дважды убил, Грейнджер. Поэтому отказаться так просто…       — Хотели — боритесь, — объявила она, словно безумная Фламель.       — Будто мы все виноваты. Но далеко не все осмеливались любить. И ещё меньше — могли признаться в этом. Ведь нам нельзя ошибаться, в отличие от многих. Нельзя любить безответно. Отравленные и отвергнутые, мы вкушаем свой яд, ощущая его полноту... И неотвратимость. Преступный дар превращает нас в одержимых, Грейнджер. А кому нужен чистокровный маньяк?..       — Ты им не станешь, — уверенно заключила Гермиона. — Не станешь, если научишься верить мне.       — Вера должна быть взаимной, — упрекнул он. — Мы, Малфои, учимся врать с пелёнок, мы врём ради выгоды, врём ради спасения, врём и иногда попадаемся на лжи, мы привыкли... Но сильнее всего мы платим за ложь женщине. И всему виной — яд.       — Так ваша кровь запрещает вам лгать? — Гермиона оторопела.       — Да, но только в одном. Никаких признаний, никогда. Не каждая согласится так жить.       — А твой отец? Он такой же, как ты? — с интересом спросила Гермиона.       Почему-то захотелось узнать, обладает ли этим даром Люциус. Хватило ли у него смелости испытать силу яда.       — Нет, он сделал это ради матери... Но спустя не один год. Я же говорил, нам сложно видеть истину. И чувствовать её. Это прозвучит банально, но нас спасает настоящая любовь. Те немногие, кто умеет сопротивляться волшебной крови, способны защитить Малфоев. Поэтому мы летим на них, как на пламя, и стараемся удержать.       Грейнджер невольно коснулась груди. Не его — своей, устало роняя:       — И как же избавиться от дара?       На её лице уже возникло понимание.       — Да, Грейнджер... Те самые три слова. Я просто произнесу их, и всё кончится. Или начнётся, как посмотреть. Ведь чем слабее мой яд, тем меньше во мне Арахниуса. И тем больше меня самого.       Гермиона долго молчала. Она и не представляла, насколько тяжёлым окажется разговор.       — И что же ты хочешь? — нет, она знает, но... — Ты посеял во мне сомнение.       — Я не могу говорить за тебя. Как и ты — за меня.       Грейнджер взяла с камина портал с потёртыми от времени страницами и прижала к себе обложкой.       Жестокость, которая атаковала Драко при виде этого жеста, причинила нестерпимую боль. До зубовного скрежета.       — Я хочу побыть одна, — сказала она совсем тихо. С трудом. Нерешительно.       — Гермиона, нет... — Малфой молил её, наплевав на гордыню. — Гермиона, не уходи.       Так не легче.       — Драко, я не могу думать... здесь, — она ткнула куда-то в пол. — Здесь — ты.       — Останься, я же не злодей... Я просто — твой.       Гермиона, разрывая душу, ругала себя, но она не могла иначе:       — Нет, — без слёз выплакала она.       «Нет», — качая головой.       И это было настоящим «нет».       Хлоп!       Гермиона исчезла, и сознание будто померкло.       «Чёрт, чёрт, чёрт! Дьявол!..» — Драко пнул резной столик. Пот стал ещё холоднее, ноги подкосились, и приговорённый к одиночеству, шатаясь, побрёл в спальню.       Часы шли, но Грейнджер так и не приходила. Грудь обречённо горела, и ожидание убивало. Ведь всё, в чём Драко нуждался, она унесла с собой: своё тепло, ласку и верность. Он не смог заставить Гермиону остаться, но и прощаться с ней не желал. Лишь молчал и молчал, сдерживая злость, и, казалось, себя ненавидел.       Потому что любил...       Признание пульсировало в мозгу. Давило. Просилось наружу, ведь волшебная кровь пыталась приговорить Малфоя.       Но Драко сопротивлялся.       Как полный дурак, идиот и прочее-прочее-прочее, он решил написать ей послание на монете, лишь бы Гермиона поняла, что его чувства сильнее страха и подлой разлуки. Ведь если он сорвётся, а её не будет рядом...       Драко отогнал эту мысль!       Только он и не догадывался, что Гермиона для себя всё решила. Она, пригладив корешок, уже взяла в руку портал и вдруг ощутила тепло в нагрудном кармане.       Зачарованный сикль светился неровными буквами:       «Раздели биение моего сердца».       И пусть это не смотрелось признанием, но и четырёх слов оказалось достаточно, чтобы понять: она нужна Драко.       Без вариантов.