Миру мир

Минато помнил, как его бывший ученик принес его сына в госпиталь с месивом из костей. Он был в сознании, дышал сбито и хрипло, но продолжал в бреду шептать что-то кому-то. Его синие глаза лихорадочно рыскали по белому потолку, по самому Минато, его красные раззявленные губы кривились, складываясь то ли в усмешку, то ли в оскал. Казалось, что он вообще не чувствовал боли, будто чуть-чуть устал, прилег отдохнуть на металлический стол, не более, сейчас встанет и сбежит через узкое окошко реанимации. А Минато словно девчонка нервно мнувшая перед первым свиданием подол своей многослойной юбки, не перечил ирьенинам, не мешал, сел в уголок, когда Сенджу за дверью раздавала указания другим медикам. На этом все. — Как он?.. В ответ Шизунэ Като не проронила ни слова — только еле заметно покачала головой: все в порядке, он здоров. А медсестры шушукались с санитаркой, которая смотрела на него своими подслеповатыми глазами, которые так и выдавали ее недовольство внезапным посетителям. Цунадэ советовала ему прийти завтра. Только вот Намикадзе не последовал совету медика. Остаток дня, до глубокого вечера, он просидел в палате, заливая в себя кофе, который с каждой новой кружкой, казалось, горчил все сильнее. Новая книжка сенсея упорно не хотела читаться, а материал из него — запоминаться. В голову лезли мерзкие тошнотворные мысли. С этим противным чувством жути и опустошенности Минато просидел до того времени, когда уже снующие туда-сюда ирьенины перестали шептаться за спиной. Минато слышал, как стихает безвкусная музыка у ресепшена, а бесшумные анбу уходят через окна злящихся медиков. Халатность подопечных к своему здоровью раздражала даже Намикадзе. И Минато злился. Злился на себя, злился на время, на всю больницу — почему вся эта несмешная трагикомедия происходит именно с его семьей? И сын, как всегда рассчитывал лишь на свои силы, стал за эти года слишком самоуверен — а в итоге свалился, ударился о камни, разбился, будучи под впечатлением от собственных мечтаний. Возможно, если кто-то из седьмой команды и повзрослел, то явно не младший Намикадзе. У Наруто повзрослели его обиды и драмы. Но не сам он. Минато выходит из палаты и погружается в собственные мысли. Господи бог, думает, господи, боже, блядь, мой. Наруто рядом будто экспонат в музее. Смотри, Минато, органы функционируют, клетки не отмирают, гниения не происходит. Но его сознание — то, что делало его твоим сыном — мертво. То, что ты любил в нем, сейчас умирает в палате, а все остальное останется, как насмешка. И сейчас даже твой статус тут бессилен. Кушина в голове говорит, что нужно перестать жалеть себя. Минато сцепляет пасть. Неделя, месяц, год — лестничный пролет между жизнью и смертью. Кагэ будет ждать, когда он очнется в любом случае. Лишь бы все обошлось, лишь бы Наруто смог выкарабкаться, лишь бы ничего не пошло не по плану медиков, потому что хуже комы не может быть даже смерть. Ведь когда ты его убьешь — потому что невозможно всю жизнь оплачивать жизнеобеспечение, да и все вокруг убеждают, что так будет милосерднее — как ты будешь отделываться от мысли «возможно, завтра он бы очнулся»? Что будешь делать? На этой мысли Намикадзе начинает тошнить и он понимает: хватит. Из застарелых шрамов хлещет кровь, значит, нужно сворачивать сеанс морального мазохизма. Пока то, что Минато в сыне любит, живо. Он жив. Намикадзе медленно открывает дверь собственного дома. Пусть хоть снова перестанет воспринимать его всерьез, лишь бы… Ему так нужно. Ему… В доме было привычно светло, большие округлые окна пропускали солнечные лучи. Ступая босыми ногами по мягким коврам, Минато прошел к умывальнику. Натерев руки розовым мылом, Намикадзе поморщился. Липкие пятна невидимой крови никак не хотели смываться. Чертчертчерт. — Минато, хватит, — раздался строгий сухопарый голос рядом. Шиноби крепче сжал брусок мыла. Ксо. — Дай-ка сюда. — Все в порядке, ка-сан. Морщинистое лицо недовольно скривилось, женщина сощурила свои глаза и выдохнула. — Они все мертвы, Минато, — говорит. — Но он не помрет. Намикадзе молчит. И хотел бы Четвертый винить во всем Саске Учиху, хотел бы ненавидеть остальных, не себя, да только не получается. Не в этом дело. Не в смерти слабых дочерей, хоть это и разрывает сердце. Дело в нем — в Наруто. Это был выбор его сына. Он не обезумел, просто наконец понял, что важно в его жизни больше, чем он сам. Вот в чем проблема. И ни Нана, которая должна была стать его истинной, ни Минато с оставшейся семьей тому виной. Натура человеческая, наверное. Жизнь с ними случилась, вот что. — Дядя! — топот детских ног и крики. Хлипкая дверца ванной комнаты легко отворилась и в проеме показались два кудрявых хвостика. — Где гуляли сегодня, Юи? — поймав слишком уж распаявшегося ребенка, спросил Минато. — Мы были у моста, а потом… — девочка поднесла палец к губам, пытаясь вспомнить. — По магазинам шастали? — Ага. — Купили тебе что-то? — Неа, купили тока хлеба и обратно домой пошли, — бодро отрапортовала Юи. — А ты… — Тебе пора спать, внучка, — строгий голос бабушки заставил девочку неожиданно вздрогнуть, опасливо обернуться, слезть с рук дяди, юркнуть мимо женщины и побежать к себе в комнату смотреть диски подаренные вертлявым Субару. Ей богу, лучше не злить. Минато, проводив племянницу теплым взором, вздохнул и направился вместе с матерью на кухню. После смерти отца Мико Намикадзе так и не смогла нормально оправиться. И ей было уже семьдесят и, так и не выйдя замуж повторно, она стала опекать всех детей их семьи, что жили здесь, или же заходили в гости. Из-за многочисленных романов младшей дочери уж кого-кого, а малышей здесь было много. Но старая женщина всегда мудро замечала, что дети — это отрада, да и чем больше маленьких вертлявых дитяток в доме, тем крепче ствол их древа. — Чаще бы ты приходил домой, — сказала Мико грустно. — Наруто именно из-за этого и… — Времени у меня нет, — отрезал Минато, усаживаясь на высокий деревянный стул. — Тц, времени у него нет, этот месяц ты почти нихрена не сделал из работы и сидя в палате внука предаешься своей рефлексии, а по… — О, дядь, привет, как Наруто? На кухню с шумом вошли двое мальчишек: один круглощекий со светлыми волосами, другой худощавый, но красивый точно мать. — Есть что пожрать, а? — спросил светлый, рассматривая стол за спиной Минато. — Субару, веди себя приличнее, — прикрикнула раздраженная женщина. — Будешь так со сослуживцами разговаривать, а не в доме Кагэ. — Прости, бабушка, — хмыкнул мальчишка скосив взгляд на брата. — Так что с Наруто? — спросил снова. — Нормально все с ним, а вам всем спать пора, сестру уложите и сами ложитесь. Субару, все-таки схватив со стола остывшую выпечку, солнечно улыбнулся. Минато покачал головой и жестом указал выйти. — А нормальный ужин че? — Ну его, бабушка тебя убьет если обратно зайдешь, — приглушенно ответил Рэй. — Тебе ваще надо на диету садится, а то на Акимичи больше смахиваешь, чем на человека схожим с моим ДНК. — Заткни рот, Рээй-чан, а то я тебя своим пузом раздавлю. Намикадзе же усмехнулся. Дети, конечно, та еще отрада, но ему порой на петлю лезть хочется. Слава богу, есть мама, готовая помочь, приласкать, дома поработать. Если бы не она, шиноби бы давно с ума сошел. Спасибо его младшей беспечной сестре — два паренька и визгливая племяшка, а ещё ведь были дети со стороны умершего отца, и они двоюродной сестры, к несчастью, жутко ленивой и дурной на характер.

***

Через тридцать пять минут Наруто наконец-то зашевелился и как обычно снова куда-то поспешил, попытавшись резко сесть. Какое-то время Минато смотрит на него и думает, что их сын с Кушиной и вправду красивым вырос. Только волосы сгорели и исхудал сильно разве что. Совсем исхудал. Повезло, что регенерировался быстро. Хоть какая-то польза от ублюдка Кьюби. На тринадцатилетние сына Минато помнится его с размаху ударил за: Спасибо тебе за этого ебучего рыжего коврика ‘тебае! Вот это жизненный капитал, охуеть не встать, Четвертый, низкий вам поклон. Было больно обоим: одному за жестокую правду, а другому за косые сучие взгляды одноклассников. Помнится они даже не общались около двух недель, а потом Минато узнал, что сын хочет уйти на обучение к Джирайе и они не возвращались к этой теме больше никогда. — С возвращением, — чуть видно растягивает накрашенные губы рядом стоящая Сенджу, которая умудрилась прибежать за двадцать пять секунд. Наруто же не обращая внимания на посторонние звуки сел с закрытыми глазами, — вид у него был очень сонный и растрепанный, — и громко простонал. Открыл глаза и огляделся. — Хэй, ты как? — взволнованно спросил Намикадзе. Мальчишка пару секунд моргал, уставившись на него широко распахнутыми глазами, потом вдруг заорал и метнулся прочь. Он бы свалился, если бы жесткая рука Цунадэ не была готова к чему-то такому. — Отвалите ‘ттебайо! Наруто замахал руками, грубо отпихнул женщину и кинулся в другую сторону, сорвав иголку капельницы и опрокинув стойки. — Не подходите ко мне! — размахивая руками в попытке сложить не то крестное знамение, не то показать неприличный жест от локтя. — Снова твою мать! Блядь, какого хера?! Да где я так нагрешил ‘даттебаё?! Оскорбленная Цунадэ осклабилась и сморщила курносый нос. Четвертый же поднял руку в успокаивающем жесте и попытался подойти ближе, но Наруто как раз опустил голову, увидел, что у него из члена торчит трубка и заорал еще громче, выдернул ее и со всей своей оставшейся силой швырнул в ошарашенную от такого Цунадэ. Четвертому на миг показалось, что Сенджу сейчас выкинет их обоих в открытую узкую форточку. — Какого черта, Намикадзе?! Блондин тут же перестал орать и испуганно уставился своими невозможно огромными глазами на ирьенина. Он, кажется, начал соображать, что происходит. — Почему я здесь? И что за трубки? — спросил Наруто недружелюбно. — Надо было начинать разговор с этого, — ответила язвительно Цунадэ. — Ну извините ‘тебайо, не часто я умираю! — огрызнулся. — Наруто, — с укором подал голос Минато и строго посмотрел на сына. Узумаки же поморгал, потом с брезгливой гримасой, морщась и вздыхая, вытащил иголку и отложил на краешек стола. — В общем, я точно жив? — уточнил он, оглядываясь по сторонам. — Хотя это был бы самый отстойный рай на планете ‘тебайо… Минато кивнул и подошел ближе, прикоснулся к руке сына, покрытой мурашками. Сенджу принялась собирать капельницы, унесла стойки и выбросила иголки в мусор. — Можно его уже забирать домой? — Уж извольте, Четвертый, нам такого чуда не надо, — фыркнула Цунадэ и устало вздохнула. — Только переполошит половину больных и доведет начинающих ирьенинов до нервного тика. — Бабулька.! — возмущенно начал Наруто, но запнулся и замолчал, когда увидел грозное лицо родителя. Цунадэ же прочистила горло и продолжила: — По моим подсчетам гон у тебя должен случиться через две недели. Мой тебе совет: воздержись от контакта с самкой или омегой во время него, а то ты так никогда нормально и не выздоровеешь. Наруто непонимающе нахмурился и поскреб затылок. Что за нахер гон? Какие блядские омеги? Самки? Что вообще за гон? — Постельный режим и никакого волнения, — закончила свои неполные рекомендации Цунадэ (весь список она с самого утра отдала отцу семейства) и упорхнула за пределы палаты. — Идем домой? — неловко предложил Минато будто бы каждое слово у него застревает в глотке. Боже, какой десяток ему идет, а мнется будто перед ним не сын родной, а беременная Кушина. — Ага, — и посмотрел так, с непонятной ласковой снисходительностью, но такой — не обидной, а заботливой и тёплой, и Минато разрешил себе… Он разрешил себе поверить, не совсем безоговорочно, но вот все же — краешком сознания, что даже не смотря на эту многолетнюю стену отчуждения… ну для него есть еще местечко. Что Наруто тоже иногда хочется быть, и не то чтобы оно было нужно, конечно, просто, ну, он — они были отцом и сыном еще задолго до всего этого творящегося вокруг дерьма. Намикадзе смотрит вперед, и его снова мутит, кажется, он отравился своими собственными мыслями. Он смотрит. Наруто быстро переодевается, механически, как машина, как шиноби. Запахи здешних людей забивают с непривычки его горло, мешают дышать и осознание того, что это только одна из тысячи проблем заставляет его злостно сцепить собственный оскал. Ему надо побыстрее узнать, что за мутации произошли в этом мире и что следует ожидать дальше. — Я… — начинает Минато, но быстро натыкается на острый взгляд сына. — Нет… ничего. Я так рад, что ты жив, сынок. Я так испугался. Пожалуйста, больше не пугай меня так. Не говорит. Наруто и так знает, думает Хокагэ. Ссыкло, зло думает Кушина в голове.

***

Наруто трясет спаленной макушкой, когда о потемневший асфальт мерно бьются дождевые капли; Узумаки шагает по улице. Он недовольно прячет нос в длинном шарфе, морщится, ощущая, что вот-вот чихнёт; шинобиевские сандалии уже успели нахлебаться воды. Наруто убыстряет шаг; ему хочется сейчас превратиться в огромного пса, сжаться в обиженный клубок под козырьком чьего-нибудь дома — лишь бы не идти за Минато еще целых два квартала. Но не то чтобы у него был выбор. Нет, можно, конечно, развернуться и попытаться сбежать, но Наруто не настолько глуп, чтобы совершать побег с главным оружием деревни в пузе. В его жизни ведь все через жопу. Наруто убеждается в этом в сотый раз, когда свешивает ноги с больничной койки и идет по мокрым улочкам, а потом вспоминает, что рука у него должна быть одна и вся в ожогах, шрамах и порезах. В его мире у него не может быть таких чистых ручек, не после Четвертой мировой войны и битвы с Саске. Наруто до сих пор помнит, как чидори Учихи сожрали кожу и мясо на левой руке до костей. И он бы привык, смирился, научился бы смотреть на эти подарки Саске без содрогания. А тут: раз — и обычные целые руки. Будто бы и не было этого пути. Будто бы его полностью стерли, оставили ни с чем и сказали: а хуле начни все с начала бля буду. И он все же пиздецки скучает. Скулится там все равно, сучье отродье, воется, распарывает старые шрамы. Типа: куда не беги, все равно блядский пиздец будет ждать тебя и бить в самые больные точки даже без Обито и остальных Учих с Ооцуцуки. И что Минато в этой вселенной такой спокойный и даже не обнял нормально — в обиду, если честно. Наруто вроде бы и понимает, что это не его родитель, а все равно хочется топнуть ногой и заесть такое фиговое приветствие рамэном, датебае. Наруто хотелось в первые минуты ходьбы этому Минато как Ируке-сенсею рассказать все, что на душе лежит. Посучиться, поплакаться там, ну как обычно делают дети, когда заебываются слишком сильно ‘тебаё. — Мы пришли, — с какой-то теплой нежностью в голосе оповещает недопапаня. — Мы дома! Минато пропускает Наруто вперед, закрывает дверь и Узумаки чувствует затылком внимательные глаза Кагэ. Как же ему надоело это все ’тебанэ. — Ох, Нару, с возвращением, — входит в прихожую старушка. Она чем-то похожа на его мать, если бы она дожила до своих внуков. Даже волосы — красивые, теплого, огненного цвета: ярко-рыжие, мандариново-красные, одета незнакомая дамочка в белоснежное кимоно и не смотря на это коротко обнимает промокшего насквозь, раздраженного его; девушка, что так похожа на Сакуру-чан тоже бросается к нему. Наруто уже хоть за голову хвататься: ну сколько можно, твою мать? Я точку поставил, въебнулся, понял. Все понял. А вы специально меня провоцируете?! Ради чего? Думаете, мало говна мне жизнь сделала? Да нормально вы все, черт возьми, сделали, на два каких-нибудь ахуенных злодейских планов хватило бы. — Нана-тян, ты сейчас задушишь Наруто своими объятиями, — подал голос Минато. — Останешься на ужин? — Ой, если вы не против, — смущенно отходит девушка. Сакура? Нана? Друг? Сотоварищ? Девушка? Хотя если не набросилась с поцелуями… Вряд ли. Ксоо. Херня все эти ваши осознанные реинкарнации. Это не то, понятно? Горчит ‘тебанэ, кислит, как блевотина свежая. С желчью и желудочным соком. Проебаная память или судьба инвалида намного вкуснее. Наруто простую истину эту вывел, когда Обито с Мадарой по щелчку вывели всех Кагэ из игры, а безрукавка Саске перед глазами плыла вертолетами, а Узумаки думал-думал и понял: не получается у него ничего. Ни в отношениях, ни с этим шатким миром, ни с лучшим другом разобраться. Все то, что дорого рушится прямо сейчас в руках, как будто из говна и палок сделано. Он просто идиот. И дело тут не в тупом Обито, не в Саске. Но… — Нии-чан, ты очнулся! — Наруу, наконнееец! Он улыбается широко тонкими губами пока худосочные незнакомые дети обнимают его и умудряются параллельно препираться между собой. Это было странно, но они чем-то напоминали их с Саске. Рядом стоящий мальчишка, что так, даттебайо, похож на сыночку друга, застенчиво отводит раскосые глаза от него и бьет своего сверстника так, что дыбом встают волосы, и собственные виски начинает невыносимо ломить. Похоже понятно кто в этом доме больше всего похож на Сакуру-чан. Недовольный же светловолосый паренек не остается в долгу и резко ударил в ответ обидчика коленом в пах. Или пытается. И это хорошо, когда ничего не меняется. Наруто любит обыденность. — Успокойтесь оба! — орет эта самая дамочка в белом кимоно, перекрикивая грохот падающего мальчика и вопли боли. Наруто почему-то — раз! — захохотал. Абсолютно без причины. До боли в рёбрах. До рези. До мути. А потом также резко прекращает понимая, что за этот срыв еще придется заплатить. Но ему, по большому счету, плевать на это. — Что с твоими волосами, Нару? Все хорошо? — звонко спрашивает подошедшая девочка, тянет за штанину. — Все… нормально, — с заминкой отвечает Наруто. Внимательно смотрит. — Точно приточно? — Ага ‘датебайо. — Ты весь мокрый. — Я весь мокрый. А она милая, думает Наруто. — Все нормально с твоим братцем, Юи-тян, — подает наконец голос старушка, прочищает горло. — Не реви только, жив ведь. Наруто же подтверждено головой качнул, взял ее на руки и Юи, мелкая изворотливая девчушка, конечно же, замечает его поломанные ногти, видит так близко его обгорелые волосы, усталые глаза. Заговорит об этом или нет, совершенно без интереса задумывается Узумаки. Юи же снова готова задать вопрос. Но не смеет. Раз бабулька сказала заткнуть свой рот, лучше не будить лихо. — Пойдемте пожрем уже, нэ? — вклинился в разговор Субару сверкнув на сестру синими глазами. — Идем тогда ужинать? — поддержал Рэй, но вопросительно. Напряжение между ними висит густое и плотное, как кусок масла; кажется, вот рубанешь сейчас рукой воздух и оно, словно леской, поделится на порции. — Да, все уже готово. — натянуто улыбается их бабушка. — Только, Наруто, переоденься. Черт, мне еще искать эту чертову комнату что ли, стонет внутри Узумаки. — Хай.

***

Ужин же проходит слишком раздражающе громким. Минато говорит что-то о перестройках, банкоматах, Нана делится планами на завтра, а остальные только улыбаются и перебивают. Наруто же молчит. Отправляет в рот ложку за ложкой. И ждет. Ждет. Когда все доедят. Когда можно будет запереться в комнате. Смыть с себя всю гниль, обработать все выбоины и вмятины на теле. И… Наруто задумчиво закусил губу вспоминая свое детство без всего этого семейного благополучия. Коноха тогда была слишком большая для него и пахла надеждами на лучшее будущее. А еще у него была своя собственная квартира — чем не клевая плюшка для никем не принятого сиротки? Вот и Наруто так думал по ночам, но вообще, конечно, Наруто больше всего думал о том были ли его родители крутыми шиноби. И, типа, реально ли его пришлось оставить, на хладной земле — орущего и мелкого, и чтобы Узумаки нашел какой-то подвыпивший торговец, и чтобы он сразу все-все понял-догадался, и заматерившись нашел полицию Учиха. И что маме или папе пришлось, ну, что никто из них не хотел, что они, если б могли — Узумаки все равно, пусть и он такой нелепый с идиотскими лисьими усами, все равно бы оставили. С собой, а не без никого родного, без семьи… В последний раз когда он об этом обо всем думал ему какая-то злая бабка пригрозила сдать его в обезьянник за то, что он шарахался возле ее магазинчика, тогда ему пришлось убегать и он весь промокший и продрогший зло пнул круглый серый камешек в речку и он чуть-чуть не достал до воды, ну, вот как сам Наруто совсем — чуть-чуть не… Чуть-чуть не то, не под той звездой родился. — Может они и не хотели оставлять тебя, — говорил Джирайя в его четырнадцать лет и поучительно качал в воздухе головой, — ты ж не знаешь, вдруг у твоих… Все Наруто знал с детства — все у них в Конохе про таких как он знали: просто он был ничейный при рождении. Типа такое случается, сенсей. Тогда-то уже все равно было, в принципе. Узумаки Наруто вырос уже с концами, у него были драмы похлеще, чем неудачники родители. Миссии выполнял, пытался вернуть лучшего друга, заботился о жителях Конохи, и вообще — жил. Жил без какой-либо поддержки состоятельных знакомых Кушины и Минато — и непонятно было почему — зачем джинчуурики быть принятым кем-то, особенный самый, что ли. Пусть мама услышит, пусть мама найдет, даттебайо. Детство у него было ахуенное конечно, закатил про себя глаза Наруто и наткнулся на внимательный взгляд… как ее там? Нана? — Я наелся, — оповестил Узумаки отодвигая от себя тарелку. — Я тоже. — тут же будто бы спохватилась все время молчавшая Нана Харуно и с улыбкой посмотрела на него под нечитаемые взгляды всех присутствующих. — Ну идите тогда, — неловко произнес Минато под недовольное бурканье детей поменьше.

***

Бледная кожа, нежность ее рук, неуклюжая мягкость под слоем необузданной силы — Наруто любил Сакуру, любил больше жизни, чтобы кто никто не говорил. Узумаки был влюбленным придурком, податливым настолько, что таял от касаний, случайных прикосновений, по-детски робел и улыбался, когда она благодарила его. И Сакура исчезла с тяжелым весенним дождем, горячим, как ее слезы, горьким, как цветы, которые Гаара высаживал каждый год, поливал, удобрял и пропалывал от сорняков. Это было цветением его неумирающей неуемной любви — а Наруто умирал, смотря на копию Харуно. И ему чудились ладони, родные, холодные и сильные, крепкие с точными ударами. Сакура любила розово-красный и учиться, в ее глазах было чуть больше упрямости, чем зелени — и Наруто так отчаянно этого не хватает. Потому что в глазах Наны — карамель, горький коньяк, горячий сакэ, молочный шоколад или некрепкий чай; что угодно, кроме зелени и несгибаемого характера. Нана была домашней — и именно она в рамках канона должна была дать все то недостающее тепло, которое у него вырвала Смерть; именно она должна будет стать сладкой и долгой тру любовью. Но не будет. — Наруто-кун, о чем думаешь? — тонкий голос разбивает размышления Узумаки. — Тебе плохо? Я могу помочь. Девушка тянется к его шее и вылизывает ее. Трется о него как собака в период течки, хорошо хоть не скулит. Узумаки ее по голове розовой гладит и думает, что, в принципе, нормально. Пойдет. Он не впечатлен, но глаз оторвать от нее не может. Может быть, слишком давно не смотрел на хорошеньких девчонок, теплых, мягких, чтобы волосок к волоску, чтобы смех отдавался в ушах звуком колокольчиков. Сосется Нана самозабвенно. Водит языком по его губам и громко стонет. Она знает, что хороша, она думает, что нравится ему. Вот так просто. Каких-то полчаса идиотского семейного ужина вместе, и он превратил ее в свою собственность, привязал к себе невидимым поводком, перетряхнул в ней все, что есть, вывернул, собрал заново по деталям. Это даже немного удивительно, наверняка тот Наруто и вправду нравился ей. Она смотрит на него с интересом, завороженно, облизывает пухлые пошлые губы, приподнимает одну бровь. Ебется Нана наверняка тоже просто волшебно: выгибается наверное старательно, как в книжках Джи, становится мокрой при одном взгляде на него. Жаль, что Наруто похуй, ему ни туда, ни сюда. Он даже не может смутиться, оттолкнуть ее, махать руками перед ее лицом в непонимании. Да, наверняка они с тем прежним Намикадзе Наруто занимались сексом, любовью этой своей приторной и животной, и что? Че с этого-то? Только чувства вины ему прибавляет. И быть соблазненным ему не хочется. Член начинает стоять рефлекторно (чертово подростковое тело ведь, неуместные стояки бывали и на миссиях, ко всему ведь привыкаешь, и к повышенному тестостерону в особенности). Да, Нана похожа на Сакуру, она красивая. А внутри все равно хуйня и ощущение подставы. — Мне нельзя… — хрипло шепчет Узумаки. Прикрывает глаза. Его мутит. — Ох, — округляет девушка глаза. — Так бы и сказал, Наруто-кун. Она доверительно улыбается и тянет руку к его ладони. Касается пальцами чужих и Узумаки просто вот так бы посидеть всю вечность и ничего не видеть. По-человечески. Он уже сто лет ничего по-человечески в понятии «просто вот как бы так, сел и ноги отдыхают, я не знаю как это объяснить, но работает заебись, всем советую» не делал. В спальне своей не сидел и за руки не держался. Наверно потому что это тупость несусветная. Ага.  — Нару, ты мне оченьочень дорог. — Нана улыбается и вправду влюблено, прикрывает глаза и целует его в плечо, млеет, как кисонька, когда он через силу отвечает. Но почему, блять, ты не остановишься? Зачем ты это делаешь? Наруто с тоской думает, что ему не место здесь. Он представляет Орочимару в роли священника, который загробным голосом Первого Хокагэ говорит че-то типа: — узумаки наруто-кун, вы обвиняетесь в преступлении перед человечеством. хэй, мистер наруто-кун, который чуть не обосрал свои штаны из-за моих подопечных в тринадцать лет, я говорю вам, что вы будете ликвидированы. Узумаки прыскает, трогает ласково скальпель девушки, слышит биение ее сердца и знает самый страшный секрет: Наруто-куна уже давно не существует. Он убился об лучшего друга по-киношному круто. Блондин смотрит на ту часть руки, которую сожрал припизднутый Саске. Блондин думает: я даже этот обрубок руки проебал. Совсем все. Наруто резко втягивает воздух в легкие и вдруг разум простреливает. О том, как прошлый Наруто Намикадзе выл от ран, которые оставляла его родственная душа до их знакомства, как он вместе с чертовым высокомерным омегой Учиха с тринадцати лет скрывали эти ранки-ебли-его-соулмейта-с-другими за широкими тупыми балахонами, как он ненавидел стоящего всегда прямо Саске. Все сучке было в смех, он и не растерялся даже, когда Наруто признавался ему в симпатии и был готов на то, чтобы окончательно послать нахуй человека, который с ним сраной судьбой был повязан. Ни вдохнуть, ни вскрикнуть. Блять. У него в голове ебаная банши начинает визжать каждое гадкое имя, он слышит омерзительные животные рыки и морщится от отвращения к самому себе. К миру. Зачем это? К чему? — Уходи отсюда, — несильно отталкивает навалившуюся девушку Наруто. — Чего? — непонятливо. — Что ты сказал? И Наруто откровенно все равно сейчас, выглядит он мудаком или нет, достойно поступает или подло. Ему просто хочется, чтобы эта девушка ушла, хочется больше никогда не смотреть. Он вообще жалеет, что приперся сюда, а не сбежал по-шинобиевски трусливо, чтобы в более спокойной обстановке обдумать все лежащие на поверхности решения проблемы. А еще тешил бы дальше себя мыслями о том, что не все так плохо и мигрень не признак подлянки со стороны прежнего владельца тела. — Быстро, — коротко отвечает, с сожалением понимая, что кроме грубостей ему по поводу этой ситуации сказать нечего. Ему вроде и жаль девчонку, но он тоже устал. Он тоже, сука, разочарован: и собой, и миром, и тем, что он хотел бы никогда не получать чужие эмоции и воспоминания, хотя ясно как день, что хуйня должна была произойти. Все как обычно. — Но… мы… ж… — Заткнись… просто. Прости ‘тебайо, но тебе лучше уйти. И в этот момент Нана была слишком уж схожа с Сакурой. Она не истерила, не жалась, словно Хината, не скатывалась в комок. С Саске напарница всегда вела именно так. Все знали, что Узумаки Наруто был полным кретином, раздражающим, назойливым, его всегда было слишком много, и Сакуре-чан, его сокоманднице, доставалось больше других, но она всегда показывала когти, и они всегда стоили друг друга в различных ссорах. С Саске Учиха она же всегда была беззащитна. Неясно было, почему. А потом Наруто наконец понял и стало лишь хуже. — Я не могу так. Я больше не могу, Нана. Та часть, его темная часть, в принципе, уже хочет захлопнуть перед курносым носом дверь и наплевать уже окончательно, че у незнакомки там между ребер болит. Болит и у него тоже ведь, блять, уже давно, однотонно, как кардиограмма, и ничего страшного, если вот так иногда случается. Ну. И. Что. С этого? — Я поняла, — почти без надрыва сказала Нана и посмотрела неясно. Лишь бы не заплакала, думает Наруто сожалеюще. Видно, что больнее всего ей от этих слов. Видно, что он значит для нее много, а она почему-то для него ничего не значит теперь. — Прости. Но девушка не слышит это, дверь в его комнату захлопывается. А Наруто на книжки смотрит: толстые и про физиологию. На врача что ли хотел учиться, как Сакура-чан? А здешний Наруто смешной, сука. И получает ебаные язвы на коже от этой Наны за ебыч и хранит прочитанные книжки под кроватью будто порнуху. Пиздец какой-то ‘тебайо.

***

А чтиво оказывается занимательным. — Пацаны-телки ‘тебае, а че сразу не в мир, где нету рамэнной. Наруто вздрогнул от мысли, что и здесь его нет ‘тебае. Ну пиздец в общем. Омеги. Альфы. Беты. Самки. И у них тут даже дискриминация по половому признаку присутствует, даттебайо! И именно в этот момент все становится только хуже. Так всегда бывает: тебе кажется, что жизнь полностью начинает состоять из жанра лавхейта, но на самом деле в эту секунду она превращается в ебучий панк или нищий нахуй никому не нужный андеграунд контент. Наруто трет трясущиеся руки с отвращением — надо же, никогда так сильно не боялся даже во время объявления четвертой мировой, а тут, лишь идиотские фантастические книженции, где ни одного убедительного факта говорящего о том, что вся эта заумная фигня настоящая правда — расстрадался ‘тебайо, как трепетная дева перед первой брачной ночью. Ксоо. Я теоретически могу рожать детей, Наруто сжимает виски и откидывает пряди с лица. Хуже быть не может. Я просто в полной жопе, выносит свой вердикт Узумаки.