Миру мир

У меня стресс и это просто надо пережить, думает Наруто устало. На часах два ночи, в комнате темно и тихо. Узумаки щелкает челюстью и потягивается. На потолке чудятся страшные лица зверей, потолок уходит в глухой игнор, а рамэна дома по-прежнему нет. Ичираку в такое время обычно не работает, зато работают круглосуточные магазины с дешевыми дошиками, так что можно прямо сейчас натянуть куртку и сбегать, но Наруто видит в окне безжизненный оранжевый свет фонарей, веселящуюся компашку пьяных шиноби, мокрую землю — и не обнаруживает в себе никакого желания. Стягивает с себя серую футболку, проводит рукой по напряженному животу и ложится на кровать. Жизнь идет своим чередом и Наруто должен улыбаться, наслаждаться каждой минутой подаренной ему кем-то сверху. Узумаки правда пытается стараясь оставить позади все перипетии, да только, может, если бы Господь бог перед отправкой сюда заштопал бы те дыры, которые необходимо. Наруто трясет головой. И отголоски прошлого эхом раздаются в голове. Все еще мерещится широкая улыбка и теплые руки. Мерещится раздражающее одиночество и чистое небо. Мерещится коммуналка и деньги за первые миссии. Мерещатся дорогие сердцу люди, но остались от них лишь самые дорогие воспоминания, где расплывчато — дни знакомства с каждым и сражения бок о бок с ними же. Наруто выздоравливает медленнее обычного хоть скулы и становятся менее явными, а тело принимает свои прежние формы, еле заметные чужому глазу шрамы затянулись давно, еще в коме, превратились лишь в сгустки соединительной ткани. «господи, спаси меня от голодной смерти, у меня дома совсем нет рамэна» «меня ебет? я работаю, отвали, там у очередных детей-сирот полная хуе…» Бог отвечает почти сразу и сквозь короткий текст, сквозь эту пробоину в одиночестве, в комнату Наруто хлещет усталость, мировая заебанность и раздражение. Вместо подорожника ты прикладываешь к ране клацающуюся вонючую псину под названием рефлексия. Не человек — ебучий сборник афоризмов. Интересно, а как там умирал Ашура? Наруто засыпает под неодобрительными мертвыми взглядами на потолке. Ему снится всякая непотребщина в виде голых девчонок и Саске, блядь, Учиха из другой вселенной. Не из этой. Его настоящий Саске. Во сне Наруто у людей в коридорах академии такие кислые лица, будто апокалипсис уже наступил, и Данзо воскрес из мертвых со своим радикализмом, а гигантская волна под название говно-революционные-законы старого пердуна вот-вот затопит заебаную Коноху. Во сне Наруто плевать на Коноху, голых баб и апокалипсис: он распугивает всех своими лисьими усами и мысленно фыркает, когда все разбегаются как стайка тараканов. Одна из полуголых девиц прикрывает нежные коровьи глаза длинными ресницами и выдыхает трогательно «в ы б л я д о к л и с и й». Здравый смысл говорит: бить женщин — не круто. Стресс говорит: эта сука возвращает тебя в прошлое своими словами, где каждая мелочная тварь плевала в твою сторону. Здравый смысл закатывает глаза. «Ты же во сне, бака, представь че-нить эротическое». Узумаки смотрит на мягкие длинные волосы оскорбившей его женщины, ее большую грудь — и по-глупому ухмыляется. Девушка действительно очаровательная и можно простить ей это оскорбление, сделать эдакую поблажку. Но потом мир съезжает с рельсов, крыша машет рукой, а Саске появляется. Он стоит рядом с самыми смазливыми девушками в коротких юбках и пьет какую-то херню из стеклянной бутылки. Почти черные синяки у него вокруг глаз похожи на тени для век из косметички Куренай-сенсей. Ну те, которые превращают милую женщину в положении в малолетнюю шлюху. Наруто думает, что некоторые девушки слишком сложные для его консервативного мозга. Понимание тонкой психологии всех женщин оставляет женщинам. Тем более, Саске Учиха уходит от внимания местных красоток и виснет у него на шее. Говорит: пошли ко мне, я хочу тебе отсосать. Ну или что-то типа того, у Наруто всегда было херово с сексуальными диалогами во сне. Узумаки думает, что он ведь натуральный натурал. Узумаки дрочил всю жизнь на клевые порно книжки сенсея и красивые бедра Сакуры. Узумаки кусал бананы сбоку и не брил задницу. А еще, блять, ебучий сюрприз, у него во сне встает на Саске Учиху. — Выеби меня, — говорит он. Наруто сглатывает скопившуюся слюну, трогает совсем не по-дружески Саске за голую кожу, стонет и тут же просыпается с неприятно засохшей спермой на лобковых волосах и бедре. Надо бы побриться, думает тупую мысль Наруто, когда чуть ли не плача отдирает предавший его хрен от засохшей спермы на волосках. — Это неправда. Это не может быть правдой, — говорит Наруто самому себе. Когда он смотрит в зеркало в ванной, раньше принадлежавшей бывшему владельцу этого тела, он видит, что у него по-прежнему синие глаза. По-прежнему жилистые руки и ноги. У него по-прежнему загорелая кожа. Он не выглядит как-то супер иначе. Но он так себя чувствует. Где-то внутри него обитает что-то страшное и первобытное. И это не Курама-номер-два. Он методично проводит руками по голым бокам и груди, словно пересчитывая ребра, прижимает пальцы к костям и задерживается на более мягких кусочках кожи. Он останавливается, когда касается большим пальцем левого запястья — слабого места каждого человека, — смотрит, как кончик пальца мягко скользит по бьющейся вене, глубоко вздыхает и повторяет все заново. Теперь это стало идиотской привычкой — дотрагиваться до кожи кончиками пальцев. Это возвращает его к реальности, напоминает о том, что это его тело, что оно принадлежит ему, что он должен заботиться о нем максимально хорошо, так, как хотелось бы Сакуре-чан и бабульке Цунадэ. Узумаки улыбается своему отражению в зеркале и произносит слова: — У тебя все отлично, Наруто. Он смеется про себя, громко опираясь руками на раковину, и опускает голову, пока сладость веселья наполняет его грудь. Эти слова всегда кажутся глупыми, когда он произносит их вслух. Но глупость никогда не причиняла ему боль. Поэтому он позволяет спокойствию разлиться внутри на несколько минут, а потом надевает свои привычные вещи. Даже параллельный Наруто больше Наруто, чем кто-либо другой. Сухопарая женщина в том же кимоно, что и вчера, приветствует его кивком, чашкой чая и тарелкой с чем-то незнакомым. Наруто бы хотелось просто кофе, но он не хочет давать никому из этой семьи поводов для лишнего беспокойства. Узумаки смотрит, как милая Юи с копной светлых спутанных волос нервно расхаживает по кухне, на ней строгая белая рубашка и бежевая многослойная юбка. Братьев девочки было не видно. — Ну как тебе? Ничего? — спрашивает женщина, возвращая его к реальности. — Ты хочешь сказать «офигительно» ‘даттебайо?! — воодушевлённо восклицает он, лучезарно ей улыбаясь. Черты лица дамочки тут же смягчаются, она подходит к нему и быстро клюет его в щеку, и Наруто позволяет ей, сердце начинает скрипеть. Иногда он думает, что было бы если бы он перестал чувствовать угрызения совести. Иногда он думает. Мягкая улыбка озаряет лицо маленькой девочки, когда мысль о своей мертвой семье рождается в его голове, задевая до глубины души. Они обе беспокоятся о нем и делают все возможное, чтобы этого не показать. И именно в такие моменты Наруто чувствует себя наиболее виноватым и недостойным второго шанса на жизнь: когда он может осознать, какую боль причинил этим невинным людям, но не может позволить себе роскоши извиниться за это. Он должен это вытерпеть. Их взгляды с Юи встречаются, и он улыбается, и отпускает шутку, которую отрепетировал в ванной, прежде чем прийти к ней на кухню. Все отлично, Наруто, ты молодец.

***

Саске раздраженно кривит губы, покрепче стискивает пакеты с продуктами в руках. Ему непривычны все эти бытовые проблемы оттого и настроение сегодня хреновое. И ведь не пошлешь их всех куда подальше, особенно мать этого тела, воспитание обязывает, отец уж точно не одобрил бы такого поведения к Микото, даже в сторону ее подделки. Да и сходить проветрить голову не помешало бы, он медленно проходит мимо детской площадки, затем мимо кафешки и, наконец, поворачивает в свой район. Его клановый квартал изыском не блистает. Он схож с рядом других, идущих до и после. Но в этот раз Саске отвлекается на что-то, не смея пройти мимо. Взгляд его так и застывает на девчонке, которая потирает заплаканные синие глаза маленькими ладошками. Учиха не хочет, но автоматически уже присматривается к ней. Похожа на недоумка Узумаки. Только немного обмельчавшая, да и девка. — Отойди, — холодно бросает Саске и поджимает раздраженно губы. Нет у него абсолютно никакого желания иметь дело хоть с кем-то кто напоминает ему о людях, которые остались в его вселенной. Уменьшенная женская версия Наруто вздрагивает. Руки ее опускаются и цепляются за подол белой безрукавки, а у самого краешка глаз начинают блестеть слезы. И Саске позорно теряется. Не очень он умеет ладить с детьми. А уж с детьми, которые напоминают надоедливых малолетних дебилов прошлого — так тем более. Растерянность сменяется недоумением и… — Над чем ты рыдаешь? — Ты грубишь мне, Саске-тян, ты никогда мне не грубил… Хочу домой... страшно… — Учиха на это скрипнул зубами. — А еще есть хочется... Шиноби хмурит брови, ему эта херня отчетливо не нравится. Птичьи коленки девчонки дрожат, руки сжимают край рубашки, слезы все-таки едва начинают свой путь вдоль раскрасневшихся от нервов щек, даже ее светлые хвостики будто поникли. Учиха понимает, нужно бы отвести сопливую девчонку домой, да вот только есть проблема. Даже две. Во-первых, где живет мелочь? А во-вторых… Банально страшно проколоться. Ему не хочется сейчас разбираться с тем дерьмом, которые навалили на его плечи недородственники и недоподружка вчера. Чертова кома, чертова слабость тела, чертово гейство. Саске сжимает зубы. Гребаное чувство ответственности. Гребаный ребенок, дрожащий от невесть чего и знавший прошлого владельца тела. — Как ты тут оказалась? Где родные? — Саске нехотя приседает перед ребенком, стараясь изобразить самое дружелюбное лицо, которое только может выдавить из себя. Мелочь еще больше краснеет от нервов и шаркает ногой. — Я не виновата, Саске-тян. Я просто заигралась, а Наруто-ни уже не было рядом, — дует губы. Саске опускает плечи, мрачно смотрит. И что теперь делать? Узумаки Наруто этого мира дождаться? Очень смешно. Взять ее с собой в дом? Сейчас, бежит и спотыкается. Оставить девчонку возле квартала Учиха тут? Да ну нет. Если кто-то узнает, что Саске бросил знакомую ему девчонку-потеряшку одну, то посыпятся слухи. Что ж выбор тут очевиден. — Идем ко мне, — холодно бросает Учиха, отворачивается от нее, уходит. — И хватит реветь. Раздражаешь. Юи благодарно улыбается и краешком сознания надеется на то, что Микото-сан дома и приготовит для нее что-нибудь вкусное.

***

Окей, Наруто, ты похоже потерял ребенка. Окей, Наруто, ты проебался по-крупному. — Юи! — орет Узумаки и вертит головой так будто она сейчас ненароком у него открутится. — Юи ‘даттебайо, ответь! — О, Наруто-кун, — всплывает призраком перед шиноби мутный коренастый мужик, вынырнув, видимо, из-за поворота. — Рад тебя видеть в полном здравии и как обычно теряющего своих маленьких родственников. Узумаки хмурит брови, но потом неловко чешет бритый затылок и внимательно анализирует стоящего напротив него человека. Хм, вроде ничего необычного. Вполне обычный небольшой рост, пивной живот, нормальная улыбка и зарождающаяся лысина, освещенная ярким солнцем, а еще из интересных фактов имеется козел в размере одной штуки. Козел был полным и вполне счастливым. — Я уж думал, что все, пиздец тебе! — неожиданно высоко проголосил мужик, со всей силы хлопая Наруто по плечу. Козел подошел поближе и пошевелил нижней губой, решая, чем бы еще подкрепиться. — А ты вполне себе здорово выглядишь. Вот шо значит кровь узумакивская. — Ага, — обескураженно брякнул Наруто, не зная, как реагировать на это. Питомец мужчины действовал на нервы, желтые глаза животного смотрели бездумно и долго, а потом нагло принялись приставать с целью изжевать его оранжевый костюм. — Э-э, ты это, милый мой, брось, — пригрозил он козлу, по-хозяйски оттянув его за рога. Питомец на удивление скоро подчинился хозяину и перестал действовать на нервы нервному Наруто, снова вернувшись к созерцанию пустот мира. Зачем этому вполне адекватному мужчине этот давно уже не в меру упитанный, туповатый и уже достаточно старый козел с пугающими мертвыми глазами, Наруто не мог взять в ум. — Так вы видели мою… сестру? — нетерпеливо переходит к главному вопросу дня шиноби. — Конечно, видел ее рядом с Саске-куном, наверняка она у него дома сидит и ждет тебя или твою бабку. — С Сас…ке? — распахивает изумленно глаза Узумаки. — С Учихой? — А с каким Саске ты еще знаком? Хэх, молодежь, — уж слишком понимающе растягивает сухие губы мужик и чешет свою животинку возле рог. — Да не ‘тебанэ, ладно, спасибо за информацию, до свидания! — буркнул скороговоркой Наруто и помчался в знакомый квартал. Узумаки было немного страшно, но от этого не менее любопытно увидеть здешнего Саске. Ну, воспоминания у него уже имеются, а вот убедиться собственными глазами в том, что привиделось ему во время тесного контакта с Наной Харуно. О том, что тот, прошлый Намикадзе Наруто, был влюблен в Саске, шиноби старался и вовсе не думать. Фу, морщит нос Наруто вспоминая. Ему потребовалось много времени настолько много времени, что он ребенка потерять умудрился на то, чтобы отойти от позорного ночного конфуза и надеяться, что это была реакция не Узумаки, а привычки прошлого Наруто. Чем ближе он подходил к дому Саске, тем больше убеждался, что это все — какой-то всратый прикол, потому что здесь кипела жизнь. Все здесь дышало ей. Он видит стариков с моном клана Учиха на спине, молодых мужчин, детей и даже беременную девушку с милыми ямочками на щеках. Наруто немного мутит и ему кажется, что еще чуть-чуть и он сблюет прямо на дорогу. А потом мимо него пролетела жирная (или она просто крупная?) ворона, громко каркая и размашисто махая крыльями. Это отрезвило, и Наруто понял, что все-таки он не попал ни в какой чертов кошмар, и он не спит. Потерев переносицу, не успел сделать и несколько шагов, как оказался уже рядом с дверью в дом Саске. Наруто моргнул. Еще раз моргнул. И постучался в дверь. Ну это глупо, молча паникует Наруто с непередаваемым выражением лица, я пожалуй приду завтра за Юи. Додумать мысль о своей позорной капитуляции ему все же не дали ведь дверь внезапно распахнулась и явила взору холодную гримасу. Саскину. Сердце от странного нежного чувства затрепетало. — Я уж думал, что мне придется еще сто лет ждать тебя, — злобно выдает Учиха. — Проходи и забирай ее. Она на диване жрет. Он разворачивается и уходит вглубь дома. Даже в других вселенных Учиха все такой же говнюк, все же убеждается Узумаки и идет за бывшим шиноби. — Саскееее-тяяяян! — резко раздается сдавленный детский писк. Наруто заинтересованно дернулся и пошел на звук. — Брысь, Баку, — холодно чеканит недоСаске с пугающей ухмылкой на лице возле прохода в гостиную. — Не реви, твой брат уже пришел. Заспанная и испуганная Юи скидывает с плеч клетчатый плед, опасливо косится на большую толстую змею, которая досадливо зашипев растворилась в пространстве с отчетливым хлопком. — Ох, Наруто-кун, ты снова потерял сестренку? Некоторые вещи не меняются, — раздается мелодичный голос со стороны кухни. — Ты проходи-проходи, я чаю тебе налью, а Юи-чан пока телевизор посмотрит и данго поест, Итачи его себе купил, но он лопает их, как не в себе целыми днями, думаю вот заставить его анализы сдать на инсулин. Наруто чуть ли не открывает рот от шока, когда неиссякаемый поток слов показывает свою темную макушку и смотрит на него глазами Саске-темэ. В его позвоночнике, натянутом словно тетива что-то внутри дергается, а спина покрывается мурашками. Мама Саске, нет сомнений, слишком похожи друг на друга, а воспоминания словно мерзкие дождевые червячки начинают сверлить его мозг. — Я за! — голосит девочка без капли сонливости или испуга. — Ни-чан тоже, — не дает вставить ни слова Юи, но все же уловив раздраженный взгляд синих глаз, замолкает и подходит к нему. — Нет, мы спешим, — мягко отказывается Наруто, смотрит на немного расстроенную маму Саске с красивыми черными волосами, гладит взъерепенившуюся Юи по солнечным хвостикам и вежливо улыбается: — Рад был повидаться, Саске. — Взаимно, — сухо отвечает Учиха и кивает. Тем временем обиженная Юи хмурит досадливо брови, но потом немного светлеет в лице, когда заботливая тетя Микото приносит ей палочку данго. — До встречи, Наруто, — мягко говорит женщина напоследок. Юи же на пороге машет Саске находящимся в гостиной и голосит что-то про противных змей. А потом смотрит на Узумаки, подпрыгивает в нетерпении и предлагает: а кто быстрее до их дома? — Никаких догонялок больше, — мрачно кидает Наруто. Юи багровеет.

***

Что-то разваливается во мне, думает Саске, что-то, что сшивало воедино мои внутренние органы и мысли. Наверное, слишком много нервов убил за сегодня и вчера, износилось то, что называлось мотивацией идти вперед. Будто некоторые клетки тела распались на атомы. Словно у собаки отгрызли пятую ногу. Ненужная деталь, которую хотелось бы возвратить обратно для своего морального равновесия. Судьба — это та еще паскуда старая, цыганская шваль, которая сперва обещает золотые горы, но после встречи с ней в карманах пусто, один лишь ветер летает. И, надо же такому случиться, судьба дает Саске шанс. Никогда раньше не жалела, только злорадно насмехалась над ним — от нее и набрался этого говна. Но Саске снова встречает Наруто благодаря потерявшейся девчонке — и что это еще, как не проделки судьбы. Узумаки пахнет зимой и ностальгией, его бритая голова склоняется. Он так непохож на себя, что Саске узнает его сразу. И это очень плохо, это чертово днище. Он не достает его, не голосит в ухо, не смотрит на него будто Саске ограбил всю рамэнную мира и оставил его умирать голодной смертью. Он нормальный и ненормальный для тех, кто хоть немного с ним знаком. Он совершенно не похож на себя, одним словом. А хотя… потерять ребенка при догонялках. Нет, все же похож. Как недоумком был, так и остался. Микото-номер-два же выходит из своей кухни и отдает маленькой надоеде одну палочку данго, искоса вычленяя что-то во внешности Наруто и снова кидая косой взгляд на Учиху. Саске это терпит. Устроить позорную истерику, разбить лицо этому бритому ублюдку и свалить отсюда нахрен хочется нестерпимо, но приходится сдерживать бушующий огонь гормонов внутри. Сейчас не время, сейчас он жалок и даже по медицинским показаниям он чертов инвалид. Свора собак внутри рвется наружу. Саске оглядывается, замечая на себе напоследок неосознанный тоскливый взгляд Узумаки. Наруто не знал, какие у него проблемы и душевные раны. Точно так же, как сам Саске не знал, что такое осведомленность о его жизни. Знал, что как-то не очень у него сейчас все идет сейчас (по пизде) и на этом, в принципе, все. Срочные, блять, новости, Наруто, я снова чувствую. Брейкинг, блять, ньюс, Наруто, я схожу с ума. Узумаки-не-Узумаки не замечает этого, но зато это видит Учиха Микото. Всегда лишь одна. Мать ведь. Сюсюкалась со своими детьми, одевала в синие распашонки, расчесывала волосы, любила, была центром их с Итачи мира. А сейчас она наблюдает за этой маленькой любовной драмой через толщу воды. Ей хочется размозжить голову сыну Кушины, потому что при виде него Саске выглядит слишком несчастно, слишком трагично. Это такая красота типичной брошенки, собаки, вечно стремящейся укусить себя за хвост. И пусть это невозможно, она все равно будет пытаться. Станет от этого только краше — красотой безысходности, болезненной грацией бесплодной омеги, самоубийцы на карнизе окна. Микото горько от этого. Она ведь мать. А мать ведь для этих чувств и создана — для жалости, для развлечения и воспитания, чтобы подтирать сопли и поправлять корону на маленьких темных макушках. Потому то Микото терпит этих мерзких змей: тонких, холодных и с умными глазами. Она такие ненавидит со второй мировой, когда еще мелкой была и отец болезненно умирал в госпитале от яда в крови, Саске же любит разговаривать с ними, и ей приходится терпеть. Не потому что она должна потакать сыновьям желаниям, нет, а потому что ему не помешает лишнее общение. Провел в коме чертзнаетсколько, поссорился с друзьями и с трудом за продуктами теперь ходит. Не было б горя, но оно есть. От былого материнского спокойствия не осталось и следа. Саске стал худой и нервный, со слабым омежьим запахом и морщинкой на переносице. И он не жалуется на это, пытается вести себя как обычно, спокойно, собранно, молчаливо и задумчиво. Но Микото не дура, она знает, что сын натерпелся, что не заглушить это мерзкое чувство под ложечкой даже в кругу своей семьи. И вот поэтому Микото с сегодняшнего дня позволяет Саске почти все, разрешает притвориться, что все у них хо-ро-шо. Она не подходит с расспросами о друзьях, не вмешивается в их отношения с Наруто, пытается не замечать полные боли и презрения глаза. Микото улыбается, когда дверь за семьей Намикадзе закрывается, она смотрит, как Саске неловко переминаясь с ноги на ногу уходит прочь из гостиной что-то невнятно пробормотав. Его спина прямая, а тело все напряжено. Микото молчит, заходит в свою спальню, убирает консилер в дальнюю полку; прячет карандаши для губ в шкаф. Старая апельсиновая помада подаренная Кушиной разъедает сердце — Микото некрасиво морщится; она в последнее время растеряла всю свою красоту, с дежурным сочувствием думают подруги и когда-то влюбленные в нее мужчины. И все они, разумеется, понимают, в чем дело. Да разве может одна замужняя домохозяйка или женатый шиноби, которые давным давно, наверное в тридевятом королевстве, похоронили свою юность, не понять, почему женщина не прячет синяки под глазами и выглядит слишком задумчивой, и усталой?.. Подруги утешают Микото, говорят, что все-все обязательно, непременно образуется, как в сказках. Подруги приносят книжки с мотивацией, похожие друг на друга, как одна. И просят не делать глупостей. Невозможно скрыть иголку в стоге сена, и ветер знает об этом лучше других. Учиха слишком обеспокоена, слишком больна этим вечным желанием сбежать с этого гадючника, вымотана обещанной, но пропитой свободой, выменянной на долго и счастливо. Но ее добрые мальчики сейчас иммуны к заразе под названием клановый долг, они ещё совсем юны, им неведомо то, через что все они (будь то подружки домохозяйки и самодовольные друзья-сокланавцы) когда-то прошли, уверенно увещевает по ночам усталый муж ей на ухо. Микото тогда благодарно кивает, успокаивается и старается не видеть никакие сны. Она встает каждый раз средь бела дня, готовит, убирается. И Мико-тян, та самая внучка старейшины, смазливая и глупая, будто в сети, страшится, хочет остановить Итачи, заморозить Саске во времени, запереть их обоих в четырех стенах. В безопасности. Но ведь теперь ей уже много лет для всех этих нюней, жизнь с ней давно случилась и она же давно глупость из Микото выбила. Именно поэтому женщина позволяет Саске уйти к себе в комнату и запереться, не останавливает Наруто, не заставляет детей поговорить друг с другом. Потому что сейчас это не ее жизнь, это жизнь ее детей. Сейчас Саске нужно время, а не подстрекательница мать. Ведь они все растут, становятся менее зависимыми от нее, меняются слишком быстро, ее дети — это сыновья своего клана, их не ухватить за хвост, только протянешь руку, они уже в дымке чертового шуншина. И Микото улыбается, углубляет морщины в уголках рта, с возрастом стало циничнее и жестче, но это… это может быть, даже лучше и миссий, и свободы, и полуденного солнца в зените. Плоть от плоти ее. Где-то в далеком прошлом маленький Итачи упрямо заявляет ей, что будет всегда заботиться о Саске, Микото не знает, плакать ей или смеяться. И это так странно и страшно, сосет под ложечкой, не может определить это дурацкое чувство. Ностальгия, наверное. Столько лет прошло. Сыновья растут. Становятся сильнее и молчаливее. Ей хотелось бы топнуть обиженно ногой, взреветь от недопонимания. Но ее время прошло, снова перетянута оби, так и доживать. Настало время зеленых и глупых, сама когда-то была такой. А потому Микото с хладнокровием отпускает Итачи. Эта жизнь, которую проживает ее старший сын, вовсе не похожа на себя из баек пьяного троюродного дяди, все легенды о благородных шиноби явно лгут. Но с этим лучше, чем без него. И это правда. Всей жизни вполне хватило, чтобы признать. Ветер в ушах, жаркий воздух на коже, чувство вседозволенности и абсолютной свободы стали для Итачи словно наркотик. И Учиха отпускает своего ребенка легко, ведь какая же мать не захочет счастья своему дитю. Такова материнская горькая доля. И сейчас, прямо сейчас, за туалетным столиком, Микото осознает, что вся ее жизнь состояла только из ее детей, а сейчас она не нужна никому из них и хоровод утешающе-мягких слов подруг завораживает и пьянит. Нужно просто поверить, что вы можете быть счастливы, как раньше — говорят книжки; Учиха кивает, благодарно поглаживая пальцами обложку, и внимательно прислушивается к себе. Закрывает глаза. Я стала слишком одомашнена за все эти годы, думает Микото. И когда осознание происходящего наконец приходит — к горлу подкатывает щемящее одиночество; никаким пестрым книжкам не под силу с этим справиться. Точно запертый в клетку зверь, Учиха резко и шумно встает, ходит по дому из угла в угол, жадно хватаясь за любое дело, способное отвлечь ее от собственных мыслей. Но те не отпускают — упрямые, настойчивые, страшные. Микото думает о том, что делала все правильно; о том, что сейчас несет ответственность за честь клана, за сыновей, и главное сейчас — понять и принять их новых. Водит губкой по дну кастрюли — а перед глазами всплывает огромная таблица вероятностей, чертежей и прогнозов…

***

На путь до дома Наруто тратит немного времени, но много нервов. Юи пытается в полете поймать воробья, но чуть не сваливается с его чертовой спины из-за чего Узумаки вынужден был остановиться, чтобы восстановить собственный эмоциональный баланс. Недовольная же остановкой Юи спрыгивает с него и идет пешком ловить птиц. Наруто стонет, берет ее в охапку и позволяет ей сесть на шею. А вообще, Узумаки особо не любит подстраиваться под остальных, с напряжением анализировать мельчайшие изменения в настроении людей — человек, который должен был стать Хокагэ, обязан был мыслить глобально и поэтому Наруто никогда не думал, что будет заниматься шпионажем (а он всегда получался у него херово, не зря ведь Сакура всегда бесилась, когда их команде поручали именно ее) не по своей воле. Кто же знал, что придется лгать всему мира насчет своей личности. И ведь человек его будущей профессии должен уметь жертвовать чем-то ради того, что действительно важно; человек его будущей профессии должен понимать, что если ты проколешься в чем-то, то ждать Ибики Морино или Анбу Не придется сразу же. От шиноби другого и ждать было бы смешно; иначе Коноха была бы просто никудышной деревней — а каждый, кто знает ее, с уверенностью заявит вам, что это не так. И пытаться не обдумывать возможные причины дальнейших действий — все, что остается Наруто. Ведь шаг влево — смерть, шаг вправо — смерть шиноби, которые лишь выполняли поручение свыше, шаг назад — расстрел. Остается только глубже увязать в этом болоте и обдумывать, где он проебался в жизни. Наверное, еще в самом начале, когда его прозвали Наруто Узумаки, а кровь родителей орошала его еще совсем детское тело, давно потерявшего сон и аппетит, по ночам плохо спя и читая книги прошлого хозяина тела. Он жил уже семнадцать лет, но привыкнуть к тому, что иногда приходится отступать, просто не мог — как не мог за небольшое количество времени привыкнуть к этой вселенной. Хоть и небольшие достижения имеются, хах. Теперь он лучше контролирует свой чертов нос и запахи других людей уже не глушат его с непривычки. Наруто непроизвольно напрягает все тело до тянущей боли и размеренно дышит, пытаясь навести порядок в своей голове. У Узумаки не было другого выбора — его здесь не было ни у кого. Это не тот привычный мир, о котором, задыхаясь, он мог рассказывать всем этим людишкам. В этой реальности ебаться с мужчинами — обычная ситуация, а когда у тебя все в штанах сжимается, когда хочется трахнуть ближнего твоего, который всего-то, даттебайо, вкусно пахнет — бытовые дела, которые все они с детства учатся контролировать и особо этого уже и не замечают в подростковом возрасте. И ему кажется, что в груди осколок куная, так это странно и немного обидно. И он не знает, отчего. Словно Узумаки снова на бесконечной войне, дождь идет, хлещет по лицу, а голос сел, не докричаться до своих, никого не спасти. Все это в его взгляде, таком безбрежном, как вселенная, океан безумия и тишины. Ему хотелось бы, чтобы этот мир был лишь миражом, гендзюцу мертвого Обито, но это ведь все взаправду. Сердце знает, как не выворачивай его, как не закручивай узлами. По шкале количество — процент количество превышает максимум. Ну, бывает. Ничего. Пройдет. Все проходит. И это тоже пройдет. А может не пройдет. Ты этого, конечно, не заслужил, но. Наруто понимает, что не заслужил. Он вообще слишком понимающий. Слишком эмоционально-зависимый. И просто слишком. Он вспоминает неловкие объятия Наны — ее тонкие руки обхватывают его туловище, оставляя после себя холод. С ним не тепло. С ним никак. Вот смотришь ты на них всех и видишь плохую копию чего-то лучшего. Тебе не нравится, потому что это не оригинал, но ты продолжаешь смотреть. Вот так и со всеми ними. Ему не нравится, но он продолжает. Он хочет продолжить. Потому что — это лучше, чем ничего. И когда такой же холодный темэ смотрит на него снова, как на пустое место. Узумаки думает, что это пройдет. Как плохая привычка, как легкая привязанность, как маленький баг в системе. Но это не проходит. Наруто по-прежнему никак. И когда он уйдет навсегда, его не будет полоскать лезвием изнутри. Ему будет никак, просто потому что сам этот мир — это никак. Наруто еще несколько секунд сверлит взглядом небо и пытается навести в сознании хотя бы поверхностный порядок, создать хотя бы видимость того, что ему не страшно в очередной раз столкнуться с обжигающей ненавистью в глазах жителей и подделок его близких. Жалкие потуги сохранить остатки собственного достоинства и буря эмоций — все они одинаковы — и одинаково сжигающи. — Наруто? — мужская ладонь отрезвляет удивительно быстро. — Пап? — слишком наиграно удивляется Наруто, чувствует легкость на плечах. — С тобой все в порядке? Юи уже давно слезла с твоих и плеч и зашла домой без тебя. Ты ее напугал, — говорит Минато с беспокойством. Сердце сжимается от тоски. — Все нормально, па, я просто задумался, — обезоруживающе улыбается Наруто. Но Минато молчит на это и смотрит, как его предательская нижняя губа опять подрагивает. Исхудавшее лицо выдавливает из себя последние крохи самообладания. Глаза будто бы отцвели — теперь Наруто выглядит совсем взрослым, несмотря на то, что ему и восемнадцати нет. Странная и чрезвычайно быстрая метаморфоза — когда его сын успел так вырасти, Четвертый не понимает. Сложно быть Хокагэ и родителем одновременно, вновь проносится в мыслях Намикадзе — утверждающе, исподлобья блестя голубыми глазами. Разве моему сыну под силу такая ответственность? Разве эта сила однажды не убила тебя, Кушина? — тихо спрашивает себя Минато и вспоминает последнюю встречу с ней. Я теперь совсем ничего не чувствую, шепчет голос Узумаки Кушины в голове. Я перемолола все свои кости в муку. Я убила все нервы в своем теле, а руки так и вовсе потеряли чувствительность, забавно, правда, тараторит живой голос жены в голове. Что, в общем-то, совсем не было забавно. Сильная, храбрая, добрая Кушина смотрит на него глазами сына. Минато помнит те времена, когда изламывался этот хребет счастья под тяжестью миллионов взглядов, как болезненно блестели глаза учеников, ослепленные вспышками мировой войны шиноби, как дрожали худые запястья жены, когда она пыталась взять в руки кружку чая и не выронить ее. Непререкаемый лидер Конохи и главное его оружие в одиночестве превращались в изломанных, истасканных, отчаявшихся людей, на которых взвалили непомерную ответственность за людские жизни. Разве он просил об этом? Да. Но вот Кушина никогда не хотела этого. Теперь же она не может использовать свою силу, потому что ее истаскали, разобрали, препарировали, сломали, выжали до последней капли — Узумаки Кушина терпеливо молчит, когда престарелые женщины неустанно трещат о ее ранней отставке; она молчит, когда проходящие мимо нее друзья скорбно глядят исподлобья, словно на раковую опухоль, и не говорят ни слова; она молчит, когда ее горячо любимый сын говорит: нам не хватает тебя, мам, нам не хватает твой любви. Минато, глупый, вытирает слезы ребром ладони, потому что так всегда поступают герои: улыбаются, когда они готовы вот-вот сломаться, улыбкой прогоняют страх из своей души и вселяют уверенность в остальных, чтобы они высосали из тебя все, что у тебя есть, оставив пустой оболочкой. Когда-то, он помнит, Джирайя-сенсей говорил о том, что у них впереди вся жизнь. Желания не сбылись. Прогнозы оказались лживыми, а планы с чертежами погорели. Цифры расплылись в сложные уравнения жизни. Они строили не по тем отметкам, пользовались не теми техниками. Затонули на болоте. Вырыли себе могилу, и теперь пожинают свои плоды. Мито-сама говорила: — Желания имеют свойства быть лживыми. Сожранное сердце отчего-то забивается в такт ее словам. Кушина продолжает: — Я думала, что мы сможем найти свое долго и счастливо. Внезапно на сцене выключается свет. Люди вскрыли карты. И они с ней оба оказываются неудачниками. Кушина заведомо была лишь трупом, с сердцем, которые бились в такт словам первой джинчуурики. Но теперь его жена молчит. И люди тоже замолкают. Эти карты паршивы. Разве могло быть по-другому с этими уравнениями? — Пойдем со мной, — почти шепчет Минато, тихой поступью ступая на крыши домов. Наруто вперивает наконец рассеянный взгляд на пожухлый букетик цветов в руке шиноби. Вздрагивает. Ромашки здесь везде будто бы уже давно пустили свои корни глубоко, укоренились, опутали холодный могильный камень с именем Узумаки Кушины и безразличной датой рождения и смерти. Может эта мама любила их больше других цветов. Роз всяких там, гвоздик и лилий. Не нужны были ей шикарные бутоны и нежные лепестки. Только желтое солнце в обрамлении белых облаков. Может здесь мама хотела быть простой женщиной. У Наруто от этих мыслей нос щиплет и совершенно растрогавшись он обращается теперь не к отцу этого тела и даже не к матери, а к своим настоящим родителям. Я помнится долго злился на вас в детстве, спрашивал воспитателя о вас, но старушка Наори лишь кривила губы и неизменно молчала, помнится, один раз, дети по-старше услышав мой вопрос громко рассмеялись и сказали, что мои родители — это наверняка проститутка и ее клиент, тогда-то я и втоптал этот вопрос в грязь. Мне было обидно, но я не виню их, в особенности вас, я конечно же думал, что вы герои, что вы не хотели бросать меня, но… Та тетка с магазинчиком… думает Узумаки, вспоминает тот серый камень, аккуратно подбирает слова, зато я понял, что герои не могут защитить всех — это распространяется даже на тех, кто на расстоянии вытянутой руки. Пожухлые ромашки колышутся на легком ветру и замирают, будто прислушиваются к сердцебиению живых. Наруто еще долгие минуты бессмысленно смотрит на множества похожих цветов, а затем бросает короткое разбитое: я пойду, пап. Затем разворачивается и отворачивается, жмурится, не в силах больше смотреть на холодную могильную плиту. Четвертый Хокагэ молчит на прощание, смотрит на небо и горько кривит рот. Очерки ее лица сгорают вместе с цифрами. Этот бой был фатален, их прогнозы надуманы, реальность оказалась сильнее всех их планов. Кушина шепчет сухими потрескавшимися губами некогда знакомые ему слова: — Спасибо тебе за все, Минато… Намиказде моргает, выдыхает. Щелчок. Свет слепит глаза. Сзади него сын, который всегда и неизменно уходил раньше него отсюда. Может поэтому он будет лучшим Хокагэ. Прошлое в прошлом, так Наруто сказал однажды и похлопал по плечу.