Phantom

Лежу на спине, уставившись в потолок. Хороший субботний вечер, и я была под домашним арестом целую неделю. Мне не позволено никуда выходить, и я лишь пытаю себя своими собственными мыслями. Немного раньше я пыталась мило поговорить с мамой, чтобы она дала мне ключи от машины, но, увы, ничего не получилось. — Джейн, — сказала она, покачав головой, и продолжая нарезать чеснок для блюда на ужин. — Ты ушла на прогулку ничего не сказав нам с отцом, и вернулась только после полуночи. Не говоря уже о том, что ты прогуляла половину уроков в тот день, — она строго посмотрела на меня. — Да, я и об этом знаю. Мне звонили из школы и интересовались причиной твоего отсутствия. Ты не настолько хитрая, какой привыкла себя считать. Именно поэтому я сейчас и лежу здесь, рассматривая трещины на потолке и слушая приглушенный звук телевизора, который раздаётся снизу. Скука в лучшем её проявлении Поднимаюсь с кровати с надоедливой мыслью, что ещё не до конца исследовала этот дом с момента самого переезда. Волосы собраны в низкий хвост и небрежно спадают мне на плечи. Чувствую, что у меня начинают появляться кое-какие признаки недосыпа, но мой организм уже настолько привык к своей каждодневной рутине, что просто не может позволить мне уснуть раньше полуночи. Иду вдоль коридора, а после захожу в гостиную. Она представляет собой небольшую комнатку, которую мои родители ещё не успели до конца обставить мебелью. Сейчас здесь есть всего лишь диван, прижатый к одной стене, и несколько нераспакованных коробок рядом с ним, а так комната практически пустая. Вспоминаю, как сидела в гостиной в доме Нейта на вечеринке, которая состоялась не так давно. Его дом был так красиво обставлен. Не могу не начать задаваться вопросом, а как выглядел этот дом, когда здесь ещё жила семья Гарри? Подхожу к окну. Окно этой комнаты, как и окно моей спальни, тоже выходит на задний двор. Но с этой стороны немного меньше деревьев, поэтому я могу хорошо разглядеть верхушку ивы на нашей с Гарри поляне. Краем глаза замечаю какое-то движение и смотрю вниз, видя Гарри, который пересекает двор. Его белый свитер и чёрные джинсы отчётливо видны на фоне зелёной травы. Открываю окно и тихо зову его, он мгновенно поднимает голову вверх и смотрит на меня. Он останавливается, а на его лице появляется ухмылка. Я знаю, что к этому времени родители уже задёрнули занавески в своей спальне и в основной гостиной, поэтому с облегчением выдыхаю, ведь они не смогут заметить его. Слегка наклоняюсь вперёд, упираясь ладонями в подоконник. — Почему мне кажется, будто мы воспроизводим сцену из «Ромео и Джульетта», когда она стоит там, вверху, а он внизу, прямо как я сейчас? Смеюсь из-за того, что только что сказал Гарри. — Призрачный Ромео и саркастически-пессимистическая Джульетта, такая вот история. — Ну же, скажи реплику. — Какую реплику? — Ты знаешь, о какой реплике я говорю, — дразнит он. — Ту самую. Закатываю глаза и драматично вздыхаю. — Ромео, о зачем же ты, Ромео! — говорю я самым мелодраматическим и девчачьим тоном, каким только могу, прижимая ладонь к груди и прислоняясь к оконной раме. — Покинь отца и отрекись навеки от имени родного, а не хочешь — так поклянись, что любишь ты меня, и больше я не буду Капулетти. Гарри откашливается и кладёт руку на грудь, подражая мне. — Ждать мне ещё иль сразу ей ответить? — цитирует он. — Одно ведь имя лишь твоё — мне враг, а ты — ведь это ты, а не Монтекки, — отвечаю я, изо всех сил стараясь вспомнить продолжение. — Монтекки — что такое это значит? Ведь это не плечи, и не нога, и не рука, и не лицо. Неужто больше нет других имён? Гарри начинает аплодировать, пока я смеюсь над нашим небольшим спектаклем. — После этой строки я больше ничего не помню, — признаюсь ему. — Погоди, — говорит он, и я наблюдаю за тем, как он всё же полностью пересекает задний двор и обходит дом. Несколькими минутами спустя он оказывается в гостиной. На его лице по-прежнему виднеется широкая улыбка. — Из тебя бы вышла отличная Джульетта, — говорит он. — С чего ты это взял? — я приподнимаю бровь и закрываю окно. — Ты выглядишь так, как я и представлял её себе, когда мы читали это произведение в школе. Тёмные волосы, голубые глаза, красота, которая не требует каких-либо усилий. Я краснею и опускаю свой взгляд в пол. — Сомневаюсь, — говорю я, зная, что он смотрит на меня своим самодовольным взглядом. Гарри подходит и садится на диван, положив руки на подушки. — В любом случае, как тебе удалось запомнить все эти строки? Я пожимаю плечами. — У моего отца есть полная коллекция произведений Шекспира, и всякий раз, когда я чувствую себя... расстроенной, я беру его книги и читаю, лишь бы отвлечь свой разум от различных неприятных мыслей, — снова поворачиваюсь к окну, чтобы задёрнуть шторы. — Это не так уж и часто помогало. Но зато я теперь знаю все эти истории практически наизусть, что даёт мне фору на уроках литературы. — Понятно, — усмехается он. — А ты? — спрашиваю я и сажусь на одну из нераспакованных коробок. — Откуда ты так хорошо знаешь эти строки? — Английский всегда был единственным предметом, которому я когда-либо уделял своё внимание, — отвечает он. — И я читаю книги из коллекции твоего отца, пока ты в школе. Я слегка улыбаюсь ему. Он наклоняется вперёд, облокотившись на свои колени. — Ловлю тебя на слове: назови меня любовью — вновь меня окрестишь, и с той поры не буду я Ромео. Я вспоминаю эту реплику и несколько следующих. — Ах, кто же ты, что под покровом ночи, подслушал тайну сердца? Он поднимается с дивана. — Не знаю я, как мне себя по имени назвать. Мне это имя стало ненавистно, моя святыня: ведь оно — твой враг. Когда б его написанным я видел, я б это слово тотчас разорвал. Я тоже встаю с коробки. — Мой слух ещё и сотни слов твоих не уловил, а я узнала голос: ведь ты Ромео? Правда? Ты Монтекки? Теперь мы стоим очень близко друг другу, лишь несколько сантиметров отделяют нас. — Не то и не другое, о святая, когда тебе не нравятся они, — цитирует он; его светло-зелёные глаза встречаются с моими, а на его бледных губах вновь появляется улыбка. Все эти строки, которые следуют дальше, я забываю, как только встречаюсь с его взглядом. Пытаюсь хоть что-то вспомнить, но безрезультатно. — Чёрт, я не помню, — отвечаю, качая головой и вновь опуская свой взгляд вниз. — Это как-то связано с моей осязаемостью? — он удивлённо приподнимает бровь, а едва заметная улыбка превращается в дразнящую ухмылку. Поднимает руку и медленно заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо. Румянец быстро подступает к моим щёкам. Гарри негромко смеётся, после чего поворачивается и осматривает комнату. Смотрит на меня через плечо. — Клянусь тебе священною луной, что серебрит цветущие деревья. — Не клянись луной непостоянной. Луной, свой вид меняющей так часто. Чтоб и твоя любовь не изменилась. Он поворачивается ко мне, держа руки за спиной. — Так чем поклясться? Я улыбаюсь. — Вовсе не клянись. Иль, если хочешь, поклянись собою, самим собой — души моей кумиром, — и я поверю. Мы с Гарри смотрим друг на друга с разных концов комнаты. — Если бы только мой старый преподаватель английского мог видеть меня сейчас, — говорит он и издаёт короткий смешок. Я осматриваю пустые кремовые стены гостиной. — Гарри, — произношу я, — как выглядел этот дом, когда здесь жил ты? Он прикусывает нижнюю губу и сосредотачивается. — Ну, — начинает он, — это комната, где всегда отдыхали мои родители. Здесь был мини-бар, вроде того, что у Нейта, и аудиосистема. Мой отец хранил здесь свои любимые спиртные напитки. Мы частенько пробирались сюда, когда их не было дома. — «Мы»? — интересуюсь у него. — Эйва и я, — отвечает он. — А иногда Макс и остальные. Он улыбается из-за нахлынувших на него воспоминаний. — Было время. Опираюсь на стопку коробок. — Ты на самом деле скучаешь по жизни, не так ли? — Больше, чем ты можешь себе представить, — произносит он, качая головой. — Я бы сделал всё, что угодно, чтобы вернуть свою жизнь. — Он говорит это с такой свирепой решимостью и глубоким смыслом, что я почти начинаю верить в то, что это возможно. — Несколько месяцев назад я думала совершенно иначе, — тихо говорю я, рассматривая рукав своей толстовки. — Я бы сделала всё, что угодно, лишь бы лишиться своей жизни. — Почему? Я пожимаю плечами и отказываюсь смотреть на него. — Я была в депрессии. Можно даже сказать, что я и сейчас в депрессии, — я слегка морщу нос и всё же решаюсь взглянуть на него. — Хотя сейчас мне гораздо лучше. — Как часто ты... — произносит он, неловко кивая на мои руки, — резала себя? Я непроизвольно тяну вниз рукава. — Можем ли мы поговорить о чём-то другом? — Но ведь ты сама начала этот разговор. — Окей, а теперь я его заканчиваю. Он улыбается, глядя на моё недовольное выражение лица. — Могу ли я спросить тебя кое о чём? — спрашиваю я и наклоняю голову в сторону. — Ты только что уже спросила меня кое о чём. Я закатываю глаза, а он усмехается, тем самым дразня меня. — Ты знаешь, что я имею в виду. — Ладно, — говорит он, кивая. — Спрашивай. — Ты когда-нибудь любил Эйву? — устремляю свой взгляд в пол, как только произношу это. — Эйву? — он удивлённо приподнимает брови. Я киваю. Он молчит, и я не выдерживаю и перевожу свой взгляд на него. — Нет, — наконец отвечает он. — Я так и не смог полюбить Эйву.

***

Звенит последний звонок и я с облегчением вздыхаю, рада тому, что день наконец подошёл к концу. Собираю вещи и выхожу из кабинета биологии, на свободу. Пересекаю двор и иду к своей машине, которую как всегда оставила на парковке, когда кто-то хватает меня за руку и пытается затащить за здание. — Какого чёрта? — я вырываю свою руку из стальной схватки Эйвы. Она немного отходит от меня, скрещивая руки на груди. Её светлые волосы идеально выпрямлены, глаза подведены чёрным карандашом, благодаря которому её карие глаза выглядят немного светлее. На губах, как обычно, вишнёво-красная помада. Я стою и обескураженно смотрю на неё. — Что ты слышала? —спрашивает меня она, сразу переходя к делу. Поправляю ремень сумки, которая висит на моём плече. — О чём ты говоришь? — Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю, — бросает она. Вдруг нужное воспоминание возникает у меня в голове. Я же слышала её с Максом разговор, который состоялся в коридоре на прошлой неделе. — Я ничего не слышала, — отвечаю ей. — Чушь. Нет никакого смысла лгать ей, поэтому, я уж лучше расскажу ей всю правду. Может быть, мне удастся сделать всё так, чтобы остаться в выигрыше. — Я слышала, как вы разговариваете о Гарри, — отвечаю и копирую её позу, также скрещивая руки на груди. Выражение её лица не меняется. — И? — решительно спрашивает она. — Кто он? Уголки её губ слегка дёргаются. — И какое это имеет значение, что я там слышала? — спрашиваю я и приподнимаю брови. — Ты не должна была подслушивать личный разговор, — выплёвывает она. — Личный? — усмехаюсь я. — Вы стояли в пустом коридоре. Любой мог услышать. — Возможно, — она смотрит на меня. — Кто такой Гарри? — снова спрашиваю я. Она медленно расправляет свои плечи, в то время как её взгляд полон презрения. — Что-то мне подсказывает, что ты уже знаешь. — А что, если знаю? Она улыбается, но на её лице не видно ни тени юмора. — Послушай, я не знаю, кем ты себя возомнила, — насмехается Эйва, — но я советую тебе следить за собой, потому что ходить и расспрашивать у всех о смерти Гарри Стайлса — это плохой выбор. — Почему это? Эйва сжимает челюсть. — Это всего лишь пустая трата моего времени, — бросает она, избегая моего вопроса. Проходит мимо меня и выходит из-за здания, направляясь во двор. Я следую за ней и останавливаюсь, внезапно потеряв её из виду. Вижу, как она идёт к Максу; щёки её пылают. Она выглядит так, будто усердно пытается ему что-то доказать. Он поворачивает свою голову и встречается взглядом со мной. Эйва продолжает что-то гневно ему рассказывать, но он не обращает на неё никакого внимания. Затем он отворачивается от меня, и смотрит на неё, говоря что-то. Выражение его лица кажется мне слишком спокойным. Теперь они оба смотрят на меня. В то время как в моей голове эхом раздаются слова Гарри. Всё возможно.