Phantom

Той ночью облака полностью затянули всё небо, превращая его цвет из тёмно-голубого в почти чёрный. Звезды также оказались невидимы из-за толстого слоя облаков, который надёжно удерживал в себе затаившуюся грозу. Как бы доказывая мои слова, слышится раскат грома, который также сопровождается яркой молнией. О моё окно ударяется капля дождя, а затем ещё одна. Всё больше и больше тяжёлых капель стучат по крыше моего дома, с каждым проходящим моментом всё чаще и чаще, пока облака больше не могут удерживать в себе давно таившийся в них ливень. Всё это выглядит так, будто сами облака плачут, пытаясь избавится от своего горя здесь, на Земле, чтобы завтра вновь могло засиять солнце. Дождь всегда меня успокаивал. А особенно, когда этот дождь перерастал в бушующую грозу. Когда я была маленькой, то никогда не боялась молнии или раскатов грома, в отличие от других детей. Мои родители всегда удивлялись этому. Потому что для ребёнка гроза должна ассоциироваться с чем-то невероятно пугающим. Оглушительные раскаты грома или ослепительные блики молнии в небе кажутся ребёнку колдовством или какими-то магическими проделками Всевышнего. Откуда они берутся? Почему это происходит? Ребёнок не сможет до конца этого понять. Но, каким-то образом, мне это удалось. Моя мама всегда спрашивала, хочу ли я переночевать в их с папой комнате, когда на город надвигался шторм, но я всегда отказывалась и, закутавшись в своё одеяло, мирно спала у себя в комнате до самого утра. Конечно же, папа снова и снова пытался рассказать мне побольше о природе возникновения грозы на следующее утро, когда пугающие раскаты грома были позади и в небе снова ярко сияло солнце, но я не придавала этому особого значения, потому что и так всё знала. Эта гроза кажется мне точно такой же, как и все остальные. Стрелка часов на прикроватной тумбочке уже давно перешла за десятку, и я спокойно сижу в своей комнате, наблюдая за каплями дождя, которые быстро скатываются по холодному стеклу оконной рамы. Сверкает молния, освещая тёмный силуэт за моим окном, и от испуга у меня чуть не останавливается сердце. Смеясь, Гарри залезает в окно, и с него обильно капает дождевая вода прямо на мой ковёр. — Боже мой, — выдыхаю я, прижимая руку к груди и стараясь успокоить своё бешеное сердцебиение, — чёрт побери, у меня чуть сердечный приступ не случился. Гарри продолжает смеяться с моих слов, стряхивая всё больше воды со своей одежды и со своих волос на пол моей комнаты, после чего дразняще мне улыбается. — Вот бы ты видела выражение своего лица. Это бесценно. Я смотрю на него некоторое время, прежде чем начать смеяться вместе с ним. — Ладно, ты меня подловил, — признаюсь я. — Из-за этого у тебя перехватило дыхание? — Из-за этого у меня возникла асфиксия. Мы снова смеёмся. — Нам стоит заканчивать с этими шутками про удушение, в самом деле, — произношу я. — Ты права, — говорит он, и хочет сказать что-то ещё, но резко останавливается. Я смотрю на него выжидающе. — Что такое? — спрашивает Гарри. — Сейчас ты должен был ещё как-то пошутить. У тебя для этого была прекрасная возможность. — Ну и что ты собираешься делать? Задушишь меня? — До смерти. Гарри закрывает глаза и качает головой, начиная смеяться. Я следую его примеру и также смеюсь над нашими болезненно-смешными шутками. — Боже, там на самом деле начался ливень, — произносит он, как только мы немного успокаиваемся, выглядывая в окно. — А я не заметила. — Сегодня ты просто переполнена остроумием, не так ли? — Не то слово. Гарри улыбается мне, снова покачивая головой. — Слушай, я знаю, что ты не можешь чувствовать капли холодного дождя на своей коже или что-либо подобное, но не хотел бы ты позаимствовать у меня, например, футболку? Ты выглядишь промокшим. — Промокшим? — удивлённо вскидывает бровь он. — Да, именно. — Я встаю с кровати и подхожу ближе к нему. — Твой свитер весь… мокрый. — Хорошо. Если только это сделает тебя счастливой, — он смотрит на меня с неким удивлением в глазах. — Я уверена, что у моего папы есть свитер, который ты мог бы поносить, пока твой не высохнет, — говорю я, подходя к двери. Но затем я резко останавливаюсь. И как же я собираюсь объяснить всё это своему отцу? — Всё нормально, — произносит Гарри. — Мои родители не стали забирать коробку с моей старой одеждой с собой в Ванкувер. Я смогу взять что-нибудь оттуда. Его слова заставляют меня нахмуриться. — Тогда почему ты ещё не переоделся? Я имею в виду, как долго ты уже носишь этот свитер? — Мне нравится этот свитер, — хмурится он. — Ох, конечно, — я негромко смеюсь. — Тебе он не нравится? — Нет, нравится. Он очень милый. — Я люблю милые вещи. — Ну, ты и сам по себе милый. — Отлично, я стараюсь. Он улыбается мне, а после продолжает: — Кроме того, — произносит он, и тон его голоса медленно, но совершенно точно становится более серьёзным, — людям, которые застряли между миром жизни и смерти… не особо нравится переодеваться. Одежда всё равно не пачкается со временем, потому что мы не потеем и у нас больше нет никаких физиологических потребностей. Это будто наш негласный закон. Ты остаёшься в одежде, в которой ты умер, потому что ты как бы держишься за кусочек своей жизни и за то, кем ты был когда-то. После смерти ты остаёшься верным самому себе. Больше не на кого производить впечатление. К тому же, нам попросту неоткуда достать новую одежду… если только у тебя нет родителей, которые принимают решение не забирать часть твоих вещей с собой в другой город. Я замечаю, как после этих слов он слегка хмурится. — Эм, ты можешь взять что-нибудь, хотя бы пока твой свитер не высохнет, — говорю я. — И ты сможешь переодеться как только дождь закончится. — Хорошо, — Гарри улыбается. — Иди найди себе какую-нибудь одежду, мокрое приведение, — я толкаю его в плечо. Он смеётся, направляясь в сторону двери. — Коробка с моими старыми вещами всё ещё находится в одной из гостевых комнат, как мне кажется, так что я просто пройду через парочку стен, пока не найду её. — Тебе предстоит очень весёлое занятие. — Эй, ты пытаешься меня осуждать? — Вовсе нет. Я сажусь обратно на кровать, как только он исчезает за одной из стен моей комнаты, слегка посмеиваясь. Мне удаётся заметить, что после себя он не оставляет ни единой капли воды на полу, в отличие от любого другого живого человека, который находился бы под дождём так долго. Конечно, это же очевидно, — он мёртв, глупышка. Я искренне рада тому, что в столь хмурый вечер мои родители приняли решение лечь спать пораньше, и что их комната располагается в другом крыле дома, весьма далеко от моей. В подобные моменты то, что дом, в котором мы живём, является настолько огромным, имеет определённые плюсы. В его западном крыле они никак не могут слышать, что я с кем-то разговариваю в своей комнате. Прежде чем я успеваю достаточно подумать об этом, Гарри снова проходит сквозь стену, возвращаясь в комнату и держа коробку с одеждой в руках. Но он по-прежнему в своём мокром белом свитере. — Почему ты не переоделся? — спрашиваю я его. — Я не могу решить, что мне надеть, — отвечает он, опуская коробку на пол. Это заставляет меня подняться с кровати и подойти к нему ближе, а затем слегка наклониться и начать рассматривать содержимое коробки. Футболки различных цветов были аккуратно сложены внутри. — Выбери одну, — предлагает Гарри. Я приподнимаю одну бровь и начинаю перебирать элементы одежды, рассматривая логотипы на них и пытаясь понять какая ткань более приятная на ощупь. Большинство футболок были с логотипами различных музыкальных групп: о некоторых я уже слышала прежде, но были и такие, о существовании которых я до этого момента даже не подозревала. — Rolling Stones, Queen, Тhe 1975, — читаю я надписи, продолжая разглядывать остальные, — Arctic Monkeys, Fall Out Boys… — Могу с уверенностью сказать, что мне нравились музыкальные группы, — произносит Гарри, пожимая плечами. Я кидаю ему футболку с Arctic Monkeys. — Мне нравится эта группа, надень эту. — Хороший выбор, — улыбается он в ответ. Определённая часть меня ожидает, что он хотя бы зайдёт в мой гардероб, чтобы переодеться, но я не оказываюсь слишком удивлённой, когда он просто берёт и снимает свой свитер, отбрасывая его в сторону. Тот с глухим стуком приземляется на деревянный пол. Мои глаза бессовестно рассматривают торс Гарри. Его мышцы отчётливо видны, а кожа гладкая, как у фарфоровой куклы. С нежной милой улыбкой на губах, он выглядит как ангел без крыльев. Мне приходится отвести от него свой взгляд, когда он надевает на себя чистую футболку, а затем наклоняется, чтобы подобрать с пола свой мокрый свитер. — Я повешу это в ванной на перекладине, — говорит он, очевидно довольный тем, что я пялилась. Черт побери. Усаживаюсь обратно на свою кровать и делаю глубокий вдох. Гарри возвращается обратно в комнату, садясь рядом со мной. — Твои похороны состоятся в среду, знаешь ли, — произношу я. — Твои родители хоронят твоё настоящее тело. — Хмм. — И они пригласили меня. — Неужели. — Я могу не идти, если ты против. — Я не против. Во всяком случае, я всё равно буду наблюдать за этим действием. Среди ветвей деревьев на кладбище есть отличное местечко, откуда мы все любим наблюдать за похоронами. — Ты имеешь в виду, что ты… — Сижу со всеми моими друзьями-призраками и смотрю похороны как фильм? Да. Это именно то, что я имел в виду. — Вау, — я выпускаю небольшой смешок. — И ты всегда можешь присоединиться к нам. У нас есть супер место, где никто не сможет увидеть нас. — Я подумаю над этим. На какое-то время мы замолкаем, просто слушая звук дождя. — Эй, Джейн. — Да? — Расскажи мне о себе. — Что ты имеешь в виду? — я перевожу свой взгляд на него, слегка нахмурившись. — Я не знаю тебя настолько хорошо, как мне хотелось бы, и как кого-то, кто помогает мне перейти на тот свет. — Ах, действительно. — Да, так что, вперёд, — он растягивается на моей кровати, закидывая свои руки за голову, и принимая максимально удобное положение. — Рассказывай. — Я не знаю с чего мне начать. — Начни с… — на мгновение он останавливается, обдумывая что-то, — почему вы с семьёй сюда переехали? — Ты уже это знаешь, — отвечаю я. — Я пыталась себя убить. — Почему? — Я уже открываю рот, чтобы ответить, но Гарри быстро поднимает руку, заставляя меня снова замолчать. — И ты не можешь сказать, что это потому, что ты хотела умереть. Скажи мне почему ты на самом деле захотела это сделать. Его слова заставляют меня погрузиться в воспоминания, которые я не хочу помнить. Я вздыхаю. Напряжённо перебираю пальцами оборку своих пижамных штанов. — Мне на самом деле стоит это делать? — Джейн, — он почти смеётся, пытаясь скрыть нахальную ухмылку. — Кому я, чёрт возьми, могу рассказать? Я мёртв! — Его слова заставляют меня улыбнуться. — Ты точно расскажешь об этом всем своим мёртвым друзьям, — тихо произношу я. — Да ладно тебе. Они все в любом случае любят тебя, так что ничего страшного не произойдёт. Если я расскажу им об этом, но делать этого я не стану, они ни за что не будут тебя осуждать. — Гарри возвращается в сидячее положение, поднимая брови и пытаясь спрятать улыбку. Я прикусываю свою нижнюю губу, внимательно глядя на него. Что плохого может случиться, если я и правда расскажу ему? Я ему доверяю. Он является мне лучшим другом, чем кто-либо другой в Касл-Хилл. — Хорошо, — говорю я, и Гарри передвигается, чтобы сесть скрестив ноги, и по-детски опереться подбородком на ладони. Снова до боли прикусываю губу, отчаянно пытаясь придумать, с чего бы начать свой рассказ. — Ну… — нерешительно произношу я, — мне кажется, что всё это началось чуть более года назад. У меня было несколько близких друзей, и в определённый период времени они все начали меняться. И, думаю, я изменилась вместе с ними. Однако, произошедшие изменения нельзя было назвать изменениями в лучшую сторону. Подобные перемены характера очень часто показываются в подростковых драмах, где девочки со временем становятся более стервозными, не интересуются ничем, кроме особей противоположного пола, без стеснения флиртуют со всеми и знатно выпивают на вечеринках. — Не могу сказать, что я была настолько пропащей, как все остальные мои знакомые, но мои родители всё равно были очень разочарованы тем, что я вообще стала на этот путь. По выходным я могла приходить домой очень поздно, а иногда даже под утро, еле стоя на ногах от количества выпитого алкоголя, из-за чего они сердились и кричали на меня, заставляя меня отвечать им тем же. В то время я была ужасной дочерью. Я заставила свою маму пролить слишком много слез, и поняла я это только сейчас, так как тогда мне не было до этого совершенно никакого дела. Я была просто юным монстром. — Примерно в январе прошлого года я познакомилась с одним парнем, — я останавливаюсь на мгновение, собираясь с мыслями. — И примерно тогда всё стало так, как в шаблонном фильме о школьниках. — Шаблонные фильмы о школьниках не такие уж и плохие, — вздыхает Гарри. — Во всяком случае, — продолжила я, — мы встречались какое-то время. Хотя он мне не особо-то и нравился, знаешь ли. Это было чисто для того, чтобы показать, что у меня тоже есть парень. К тому же, он нравился моим друзьям, так что я просто решила немного подыграть. Меня с головой занесло в тот мир, где… быть популярным, крутым и красивым является для тебя приоритетом. Со временем я очень сильно от этого устала, и мои друзья это заметили. Они стали меня игнорировать или, что хуже, говорить обо мне за моей же спиной. Обстановка и мои отношения с ними становились всё хуже и хуже, но я абсолютно ничего с этим не делала. Я была наивна, слишком наивна. — Потом, в один прекрасный день, они прекратили обсуждать меня за спиной и начали говорить всякие гадости мне прямо в лицо, — неуверенно пожимаю плечами я. — Я вела себя так, будто это всё глупая шутка. Они думали, что это было смешно. Я рассталась с парнем, с которым встречалась, и вот тогда всё окончательно пошло под откос. — Мои друзья только то и делали, что снова и снова лезли ко мне с вопросами, почему я его бросила, а я снова и снова отвечала им, что он просто не в моём вкусе, но они не желали принимать такой мой ответ. Они продолжали говорить мне насколько я тупая и никчёмная и выливать на меня много другого дерьма, на которое мне сейчас довольно-таки плевать и поэтому я не помню всё слово в слово, но спустя какое-то время я начала им верить. Моим родителям не удавалось понять, почему я всё время была злой. У меня, на самом-то деле, не было абсолютно никого, с кем я могла бы поговорить, или кому я могла бы довериться. Я чувствовала себя одиноко — в самом деле очень одиноко. — Я чувствовала, что должна рассказать об этом своим родителям или хотя бы школьному психологу или сделать хоть что-то, чтобы эти люди перестали меня тревожить, но это было не так-то просто сделать. Очень непросто. Несколько раз я подходила к маме, желая рассказать ей о том, что происходит, но не могла заставить себя на самом деле рассказать ей обо всём. Я была слишком трусливой. У меня был слишком тупой предлог, чтобы убивать себя. Я ненавидела тот факт, что в моей голове вообще могла возникнуть настолько ужасная, но в то же время такая простая идея в один миг покончить со всем, но со временем мои «друзья» лишь делали всё хуже, и идея завершить жизнь самоубийством казалась мне всё более и более привлекательной. Гарри наблюдает за мной с неподдельным любопытством во взгляде; его подбородок по-прежнему находится на его ладонях. Это почти противоестественно — видеть его в чем-то другом, нежели в его любимом белом свитере, и я могу солгать, если скажу, что эта футболка выглядит на нём не очень хорошо. Он немного закатал и так короткие рукава футболки, и этот тёмный цвет ткани выглядит очень контрастно на фоне его гладкой бледной кожи. — Продолжай, — тихо просит Гарри. — Ну, — решаю всё же продолжить я, — со временем мой взгляд на окружающий мир и на свою жизнь в целом становился всё хуже и хуже, и тогда я приняла окончательное решение, что хочу сделать это. Сейчас это всё звучит так глупо, все эти мелочные причины. — Я слишком сильно себя ненавидела. Я потеряла мотивацию абсолютно ко всему. Я не знала, что со мной происходит и как с этим бороться. Я стала кем-то, кого я толком не знала, кем-то, кто вовсе мне не нравился. Я уже и не помню когда я начала резать себя. Сначала я сдерживала себя и порезы были совсем маленькими, но затем всё стало гораздо хуже. Это выглядело так, будто я была зависима. Вспоминать это — больно, и я вовсе не люблю это делать, — вздыхаю я. — Моя мама нашла меня в ванне, спустя некоторое время после того, как я пыталась покончить с собой. И у меня почти получилось. В ванной комнате было огромное количество крови, повсюду, абсолютно на всём. Она начала плакать, но я не могла понять, почему — я думала, что ей будет проще жить, когда я умру. «О боже мой, Джейн», продолжала повторять она снова и снова. «Господи, Джейн, что же ты с собой сделала?» Я отключилась через несколько минут после того, как она меня нашла, и очнулась уже в больнице. Гарри смотрит на меня широко распахнутыми от удивления глазами. Перевожу взгляд обратно на свои колени и продолжаю рассказывать. — Так низко я ещё никогда не падала. После этого, мне диагностировали депрессию и выписали кучу лекарств. И я всё ещё каждое утро принимаю некоторые из них. Мои родители очень долго спорили и совещались по этому поводу, но в конце концов приняли решение уехать как можно дальше от всего, что со мной произошло, сюда, в Касл-Хилл. Папа говорил, что это будет отличным стартом новой жизни для нашей семьи. Плюс к этому, он получил предложение о работе. Вариант переезда и смены обстановки казался мне довольно медленным способом выздоровления, недостаточным фактором для того, чтобы заставить меня откинуть мысли о самоубийстве. Хотя, всё стало гораздо лучше. Я принимаю приписанные мне лекарства, и химический дисбаланс в моём мозге начинает всё же превращаться в некое подобие баланса, как мне кажется. Всё становится лучше. — Вот так вот, — напоследок говорю я, пожимая плечами, — вот и вся история. — Вау, — он медленно кивает головой, нахмуривая брови. — О да. — Снаружи слышится оглушающий раскат грома. Он слегка качает головой. — Я никогда не встречал кого-то, кто бы смог пройти через что-то подобное, — произносит Гарри. — Я рос вместе с этими детишками богатых родителей, у которых всегда было всё, что они только пожелают. И я был одним из них, как ни странно. Всё о чем я жаловался в своей жизни сейчас выглядит таким глупым и незначительным. — Это неправда, — отвечаю я. — Я имею в виду, конечно есть вещи на которые мы жалуемся в нашей жизни, и они кажутся нам глупыми и незначительными, но из-за того, что наши проблемы не настолько плохи, как у кого-либо другого, это не значит, что у нас их нет. — Ты права, — Гарри смотрит на меня. Я киваю, также соглашаясь. — Ты права насчёт многого, ты знаешь об этом, Джейн? — Я? — Ага. В небе вспыхивает молния, всего на секунду заливая мою комнату ослепительным сиянием. Тяжёлые капли дождя начинают ещё чаще падать на землю, стуча по крыше моего дома без абсолютно никакого сожаления. Перевожу свой взгляд на дождевые капли, стекающие по моему окну. — Я предполагаю, что теперь ты знаешь обо мне достаточно, — говорю я, выпуская сухой смешок. — Это неправда, — произносит Гарри. — Я все ещё не знаю, какой твой любимый цвет, или какое твоё любимое мороженое. Я не знаю, какое твоё любимое время года, предпочитаешь ли ты гулять под дождём или всё же сидеть дома с чашкой горячего чая в руках, я не знаю, какие твои любимые музыкальные группы, или любимые сладости, любимое животное. Я не знаю, какой твой любимый фильм, и что ты больше всего любишь в себе. Тебе нельзя позволять плохим вещам, через которые тебе довелось пройти, определять кто ты такая на самом деле. — В любом случае, кому захочется узнать обо всем этом? — решаю поинтересоваться я. — Это же скучно. — Мне хочется знать это всё, — отвечает Гарри, пожимая плечами. — И я уверен, что наш маленький друг Уэсли тоже будет не против узнать что-то о тебе. — Я улыбаюсь, чувствуя, как моё лицо заливается краской. Он тоже улыбнулся в ответ. — Черт возьми, — говорю я, — и как же так вышло, что ты оказался мёртвым? Он пожимает плечами, разглядывая моё покрасневшее лицо, и криво улыбается. — Кто-то просто принял решение, что с меня хватит. — Ага. — Джейн, я хочу поговорить с тобой о кое-чём, — серьёзно произносит Гарри. Я перевожу на него взгляд. — Я уверен, что ты не понаслышке знаешь, что такое смерть, и я также уверен, что сейчас тебе уже лучше, — медленно проговаривает он. — Но после встречи со мной, я чувствую, что смерть для тебя своего рода — идеализация. Я знаю, что мы стали довольно близки за то время, что ты жила в этом доме, и я хочу, чтобы ты пообещала мне, что ты не будешь думать о смерти, как раньше. Не будешь считать, что смерть — единственный правильный выход из определённой ситуации. Это может звучать как покой и блаженство, и, возможно, в загробной жизни всё так и есть, но жизнь так же прекрасна. Жизнь и смерть имеют совершенно противоположные версии красоты, но никакая из них не перевешивает и не затмевает другую. К моему глубокому сожалению, я никогда на самом деле не ценил жизнь, пока её не лишился. Я слышу, как тяжёлые капли дождя бьют по стеклу, и как моё сердце вырывается из грудной клетки. Я чувствую всю суть сказанных Гарри слов, которая просачивается внутрь меня точно также как и его смертельный холод, когда он оборачивает руки вокруг моих плеч. Я прислоняюсь к нему, всё ещё осмысливая его слова. — Мы всегда хотим то, что не можем получить, — произносит он. — Это правда, не так ли? — Да, — соглашаюсь я, — это чистая правда. Я опускаю голову ему на плечо, вдыхая запах кондиционера для белья, исходящего от его выстиранной футболки, которая не одевалась с тех самых пор, как он умер, чувствуя его холод, пробирающий до костей. Я помню, в каком шоке я пребывала, когда впервые его коснулась, а сейчас это стало для меня чем-то обыденным и не имеющим особого значения. Мы сейчас здесь, вместе, слушаем одни и те же оглушающие раскаты грома, жизнь и смерть сидящие бок о бок. И я понимаю, что Гарри прав, — издалека смерть кажется прекрасной, и может быть загробная жизнь и несёт в себе красоту и покой, но как мы узнаем, насколько прекрасна эта загробная жизнь, если мы по-настоящему никогда не жили? Жизнь прекрасна, жизнь могущественна, и это не то, чем мы должны разбрасываться направо и налево, будто это какой-то мусор. Продолжаю слушать стук дождя о моё окно и чувствую, как ледяные пальцы Гарри начинают нежно гладить мои волосы. Как подсказывал мне мой разум, я медленно, но уверенно, в него влюблялась. Я влюблялась в того, кто уже давно мёртв. — О чем ты думаешь? — спрашивает Гарри, своим голосом прерывая мелодию дождя за окном. — О тебе, — честно отвечаю я. Слышу, как он негромко усмехается, на этот раз проводя своими пальцами по моей руке. Если бы только он был живым, если бы его сердце могло биться. Я смотрю на него, разглядывая его скулы и приятную улыбку. — Джейн, — произносит он. — Да? Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, слегка выпрямляясь. Он внимательно смотрит на меня перед тем, чтобы пододвинуться ближе, так, что наши губы едва соприкасаются. Его холодные губы, которые находятся буквально в нескольких миллиметрах от моих тёплых, преодолевают меня, и моё сердце начинает биться чаще. Несмотря на нашу леденящую близость, моя кожа горит, словно в огне. Мы едва касаемся друг друга, когда его взгляд встречается с моим. — Ну, — шепчу я, — ты собираешься меня поцеловать, или нет? Он широко улыбается, на его щёках отчётливо становятся видны ямочки, а затем он притягивает меня ближе к себе, чтобы поцеловать. Я оборачиваю руки вокруг его шеи, и холод его кожи успокаивает мой жар. Будучи так близко к нему, на меня снова накатывает то ощущение бабочек в животе, и меня удивляет то, как он может заставить меня чувствовать себя счастливее, чем я когда-либо вообще себя чувствовала. В этот момент самолюбования, я понимаю, что он ничего не чувствует; он не может чувствовать ничего из того, что чувствую я. Но когда этот момент проходит, я быстро от него отстраняюсь. — Погоди, — говорю я, отстраняясь ещё дальше. Смотрю на него; мои руки всё ещё обнимают его за шею. — Ты же ничего не чувствуешь. — Я знаю, — отвечает он, прикасаясь своим лбом к моему. — Но зато ты чувствуешь. И он целует меня снова, нежно накручивая мои волосы на свои пальцы; его холодная аура вновь противостоит теплу моего живого тела под звуки дождя, который по-прежнему беспощадно стучит по крыше моего дома.