Я люблю его, Он любит меня, но Она беременна

— Вот что со мной не так?! — отчаянно восклицаю я, привлекая внимание посетителей. — Это карма, подружка, — Руби ставит передо мной чашку с какао и опирается локтями на стойку. Она хозяйка маленького бара, и единственная радость последнего часа — какао за счёт заведения. — А ты уверена, что ребёнок его? Может эта Мила теперь встречается с кем-то другим? Хотелось бы так думать, но ведь я по себе помню, каким бывает живот на месяце так седьмом. Так вот, у Милы как раз такой живот. — Ребёнок Киллиана, — мои слова звучат как приговор. Так и есть, сегодняшнее утро поставило точку в нашем «долго и счастливо». — Именно поэтому я больше не встречаюсь с мужчинами, — уверенно говорит Руби. — В отношениях с женщиной ты хоть не рискуешь вдруг выяснить, что её бывшая осталась с пузом. Слова Руби не долетают до меня, я всё погружена в свои мысли, которые затягивают меня как воронка. Бесконечная и беспощадная. — Ты собираешься говорить ему? Руби задает мне тот вопрос, на который я и сама сейчас пытаюсь найти ответ. — Я должна. Горло пересохло от волнения и саднит. Руби бьёт пальцем по стойке. — Сказать или отпустить? И то, и другое, кажется. — Не знаю, — сдавленно шепчу я, роняя в какао несколько слезинок. *** — Милая, ты гляди, что оставила твоя мама, — Киллиан встречает меня поцелуем, после чего протягивает свадебный журнал. — Вот такой костюм я думаю заказать себе, — он тычет в страницу. — Тебе вроде нравится белый цвет. — Нравится, — я вымученно улыбаюсь. Это могла бы быть лучшая свадьба на свете. Если бы не… — Нам нужно поговорить, — серьёзно говорю я. Проходя мимо Генри, который расположился на диване с комиксами, я лишь бегло целую его в макушку. Мы с Киллианом проходим в нашу спальню. Собственно, теперь уже снова в просто «мою». Мой капитан напряжён, и моё настроение никак не способствует обратному. — Родная, всё нормально? Он делает попытку обнять меня, но я отстраняюсь. — Мила беременна. Я встретила её сегодня в клинике. — Что ж, — Киллиан пожимает плечами. — Я рад за неё и за отца ребёнка. Я не ревную, можешь успокоиться. Он снова делает попытку меня обнять, и в этот раз я падаю в его объятья, давая волю слезам. — Срок такой, что отцом можешь быть только ты, — говорю я, захлёбываясь слезами. Все мускулы Киллиана разом напрягаются. Он скрипит зубами. — Это точно, Свон? Просто это очень глупая шутка, и… — Похоже, чтобы я шутила? — я сажусь на кровать, поджимая под себя ноги. — История с Нилом повторяется. Только в этот раз я на месте Тамары. — Ребёнка я признаю, — серьёзно говорит Киллиан и садится рядом. — Я не брошу его на десять лет, как случилось у вас с Нилом. Я буду принимать участие в его жизни. Если ты не против, конечно. Я дрожу всем телом. — Нет, не так, — утыкаюсь ему в плечо. — Приходящий папа — не лучшее будущее для ребенка. Ради Милы, ради всего, что между вами было, ты должен вернуться к ней. Киллиан играет желваками. — Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Эмма, я люблю тебя. До безумия, бесконечно. У нас скоро свадьба, и мы будем счастливы, несмотря ни на что. Как хочется верить этим словам. Как хочется забыть обо всём, и просто жить для себя. Но я помню, как однажды сломал меня Нил Кэссиди, и не хочу повторения истории. — Ты любил Милу четыре года, — напоминаю я. — Такая любовь не может пройти бесследно. Если хоть одной клеточкой ты всё ещё любишь её, иди к ней. Ты нужен ей. Она гордая, никогда не попросит сама, но вы могли бы быть счастливы. Ты ведь очень хотел с ней детей, я помню. Каждое слово даётся мне через силу, однако я чувствую, что правильно поступаю. — Теперь я хочу детей с тобой, — Киллиан целует меня, его губы солёные от моих слез. — Эмма… Пожалуйста… — Я люблю тебя, — шепчу я и резко поднимаюсь. — Поэтому отпускаю. Не построить счастья на чужих слезах. У нас были чудесные полгода, и это лучшие полгода в моей жизни. Я не жалею о них, ни об одной секунде. И я всегда буду помнить эти полгода счастья. Наша сказка подошла к концу, Киллиан Джонс, пойми это. — Я не хочу ничего понимать, Эмма! — Киллиан срывается на крик. — Да, парой клеточек я ещё люблю Милу, но всей душой я люблю только тебя! Зачем ты все так усложняешь? Я не Нил Кэссиди, я не брошу ребёнка, я же сказал! Но я не обязан любить его мать! — Хотя бы попробуй, — прошу я. — Вдруг любовь между вами жива? Вдруг вы сможете иметь нормальную полноценную семью? — Слишком много морали, Свон, — Киллиан подходит к двери. — Пытаясь осчастливить Милу, ты делаешь больно мне и себе. Остаётся надеяться, что оно того стоит. Он выходит, а через минуту хлопает входная дверь. Всё кончено. — Мам, — Генри входит в комнату и обнимает меня. — Почему ты плачешь — поссорились из-за свадьбы? Я крепче прижимаю сына к себе. — Не будет никакой свадьбы, малыш, оттого и плачу. Весь остаток дня я хожу ни жива, ни мертва. Я выгляжу настолько жалко, что даже Реджина, вместо того, чтобы забрать Генри к себе, остаётся со мной. — Ты снова делаешь это, Свон, — укоризненно говорит она. — Нет, чтобы думать о своём собственном счастье — ты без боя отдаёшь его этой проходимке! — Мила не проходимка, — невесело отвечаю я. — Они любили друг друга… — И она предала его без зазрения совести! — напоминает Редж. — Так-то оно так, но это не отменяет того факта, что Мила ждёт ребёнка, — я нервно кусаю губы и ощущаю вкус крови. — Ты помнишь, как мне жилось одной, без Нила. Это было бесконечно тяжелое время, сделавшее меня циничной и жесткой. Превращать Милу во вторую меня я не хочу. Тем более Киллиан и сам признал, что в глубине души питает к ней чувства. — И чем ты планируешь заняться дальше? — подруга складывает руки на коленях. — Будешь страдать или найдешь работу? Одно другому не мешает. — Я продам свой офис, — уверенно говорю я. — Или открою какое-то бюро по найму. — Валяй, — Реджина подаёт мне салфетку. — Но сперва разберись с губами. Я стираю кровь и расправляю плечи. Страдать я не должна. Я одна лишь виновница всех своих бед. И вместо того, чтобы лить слёзы, я должна сделать шаг вперёд и жить дальше. Без Киллиана Джонса. Снова без него. *** Утро, которое в любой другой день казалось бы мне чудесным, навевает тоску. Под глазами круги, взгляд потухший. Даже во время судебных тяжб я не выглядела так уныло. Ещё бы, тогда со мной был Киллиан, пусть и как друг. Сейчас его нет, потому что вчера я сделала всё, чтобы оттолкнуть его. Когда я приступаю к борьбе тонального крема против усталости, звонит мама. — Милая, — начинает она, как только я беру трубку. — Сегодня говорила с флористом, он обещает белые розы и ромашки, а тётя Мэл уже печёт три торта на выбор. Разве это не чудесно? Мама… Я даже забыла сказать ей, что свадьбы не будет. На часах восемь утра, а она уже подняла на уши половину города ради меня. — Прости, мам, — говорю я, стараясь не расплакалась, — но мы не женимся. — Как? Эмма, милая, что случилось? Он изменил тебе? Знала я, что от этого непутевого пирата толку не будет… Я отключаю телефон, чтобы не слушать, что ещё мама думает о Киллиане. Он не такой. Во избежание очередных неприятных разговоров, я меняю режим на вибро и, забивая на тональник, ухожу из дома, прихватив со стола тёмные очки. «Чёрный Лебедь» немного истрепался. Фасад потрескался, на стенах появились граффити. Меня не было полгода, а место выглядит так, словно здесь не жили вечность. Сегодня я возвращаюсь сюда не для того, чтобы вдохнуть в него новую жизнь, а чтобы проститься со старым и двигаться дальше. Дверь поддаётся с трудом, потому что сразу за ней обнаруживается несколько десятков писем, накопившихся за это время. Некоторые из них счета, а остальные, как я думаю, гневные осуждения моей деятельности. Я подбираю их все и комкаю, намереваясь выбросить. Но бросить письма в мусорный бак я не решаюсь, потому что вдруг начинаю испытывать интерес к текстам внутри. Насколько я ужасная в глазах людей? Какими эпитетами они награждают меня? Хуже, чем есть, уже точно не будет, поэтому я опускаюсь прямо на пол и вскрываю верхний конверт. Я не верю своим глазам. Вскрываю ещё и ещё. Везде примерно один и тот же смысл. И в этот миг меняются все мои планы. Рано ставить крест на «Чёрном Лебеде». Пора вооружаться краской и приводить фасад в чувство. А ещё отвечать на письма. Много-много раз.