спутники и кометы

hyukoh - die alone

flashback

Юнги, по сути, способен пережить все. Первую серьезную ссору с родителями, когда он, отчаявшийся, отчалил в поисках собственного берега – берегом стала съемная комната в забитой людьми квартире на окраине города; своего рода свалка всего несбывшегося, пущенного по ветру, умершего – остатков человеческих надежд, перспектив и, возможно, совсем немного, больших и светлых чувств. Здесь недалеко аэродром, а потому постоянно шумно – иногда по ночам хочется выть и ломать ногти об стену из-за того, как невыносима мысль о том, что за поцарапанными, грязными стеклами окон еще кипит и бушует настоящая жизнь. Жизнь в самом ее расцвете. Повсюду – лепестки вишни, апрельский воздух чистый и свежий, а над городом раскинулось небо – безоблачное и днем, и ночью; ночью, когда Юнги стоит посреди небольшого парка, на узкой тропинке, в футболке и распахнутой джинсовке (ее треплет неспокойный ветер). Ночью, когда Юнги мнет в руке опустевшую банку из-под слабоалкогольного вишневого пива и запускает ее в полет до урны, а сам прячет руки в карманы джинсов и ждет; ждет чего-то неизвестного, пристально следя взглядом за пустеющими в такое время скамейками, а еще лепестками вишни, которые поднимаются с земли от порывов ветра. Юнги, по сути, способен пережить все. То, что ему завтра с утра опять идти и драить полы в грязной забегаловке недалеко от дома, чтобы к вечеру терпеть боль в потянутой на днях спине и устало плестись обратно через этот самый парк – только будет он многолюдный и живой, совсем не такой, как сейчас. Пережить так же можно то, что Юнги, к примеру, не сможет декламировать перед большой аудиторией красивые стихи, не станет врачом и наверняка не спасет ни одной жизни, не слетает в космос ни разу, да и в целом проживет свой остаток бездарно и бесполезно. Бездарно и бесполезно. Даже смешно немного. Но Юнги не смеется. Он возвращается домой, беззвучно прикрывает за собой дверь и тенью проскальзывает в свою комнату, закрываясь в ней изнутри, как в картонной коробке без единой прорези. Вздыхает, устало падает на скрипящую кровать, даже не сняв кеды, и начинает бездумно считать пятна и разводы на потолке. Считает и с пугающим предвкушением ждет того дня, когда сорвется и разрушит все то хрупкое, потрескавшееся и уродливое, что у него есть.

—

Юнги всегда просыпается резко, в какой-то душащей тревоге и с неясной колкой болью в солнечном сплетении. Он просыпается и глотает прохладный воздух, пока один из надзирателей стучит по его двери связкой ключей и повторяет, чтобы он готовился к завтраку. Чимин за маленькой решеткой на дверях своей камеры наверняка взъерошенный и сонный, в грязноватой заношенной пижаме, устало трет глаза и старательно прячет лицо от ярких солнечных лучей, заглядывающих в маленькое окошко. Юнги почему-то однажды запомнил этот его образ до мельчайших деталей, и он, такой уютный, домашний и простой, никак не желает покидать его головы. Чимин тоже выглядывает в коридор и, пока надзиратель открывает его дверь, смотрит на Юнги со слабой улыбкой и одними губами желает доброго утра. До душевых они плетутся молча – Чимин то и дело наступает на свои слишком длинные штанины, а Юнги просто шаркает по полу босыми ногами и неприветливо оглядывается по сторонам, как если бы он был одним из тех сумасшедших, которые набрасываются на каждую дверь и скребут по ней ногтями, желая как можно скорее выцарапать кому-нибудь глаза. В голове – одно имя и одно лицо. «Тэхен, Тэхен, Тэхен, Тэхен…». Скорее бы уже увидеть его, крепко обнять, зарыться пальцами в волосы и очень любезно, черт побери, попросить, чтобы он никогда больше так не делал; никогда не заставлял Юнги едва ли не на стены своей камеры лезть от отчаяния, от назойливых мыслей о том, что же с ним там, в той промозглой сырой одиночке с пятнами крови на полу и на стенах и с уродливыми рисунками по углам.

—

Юнги встречает Тэхена пощечиной. «Вообще-то, этого стоило ожидать», – с толикой досады думает Тэхен, когда проводит ладонью по обожженной ударом щеке и понимает, что он еще легко отделался. – Прости, – тихо шепчет он, когда в следующее мгновение Юнги крепко его обнимает, сминает в ладонях ткань его разорванной толстовки и, кажется, вот-вот собирается заплакать. Тэхен ему не позволяет – практически отрывает от себя, ухватив руками за предплечья, и пристально смотрит прямо в глаза. – Ты же знаешь, я из всего выкарабкаюсь, – спокойно чеканит он, пока лучи закатного солнца из маленького окошка мажут по его бледному лицу с царапиной на щеке. Юнги кусает и без того израненные губы, дышит неспокойно и рвано, но в то же время совсем тихо, как будто каждый вздох – последний. Тэхену от вида такого Юнги почти физически больно, но внешне он этого ни за что не покажет. Юнги улыбается с тоской, когда выпутывается из его рук и закрывает собой закатное солнце. – А я нет.

—

Чонгук бежит от этих комнат, как от самого себя – как от какого-то неизбежного проклятия, которое темнотой, черным дымом настигает, ступает по пятам призрачными тенями, неспокойными душами. Чонгук бежит от этих комнат, прижимая к себе потертую записную книжку и практически наступая на ноги идущему впереди человеку – высокому, статному, до жути спокойному. Он весь в черном, и Чонгук понимает, почему – один лишь вид этого места, как и снаружи, так и внутри, создает траурную атмосферу. Но его спутник назвался Намджуном, и, похоже, он даже умеет улыбаться. Непринужденно так, слабо, но все же наигранно приветливо, что Чонгуку даже отвернуться поначалу хочется. Вот он и смотрит себе под ноги, на носки своих ботинок, на скрипящие половицы под ними, даже когда поднимается по лестнице и оказывается на втором этаже, а затем на третьем и на четвертом – самом последнем. Здесь длинный и полутемный даже ранним утром коридор, который почему-то кажется удивительно спокойным и умиротворенным – может, потому, что здесь не слышны сумасшедшие крики, смешивающиеся в одну кашу и вызывающие мгновенную головную боль. Может, потому, что здесь – сердцевина этого богом забытого места. Светлая и приветливая, уютная, как родительский дом со свежей выпечкой и теплой постелью. (А может, это лишь оболочка чего-то уродливого?) Кабинет Намджуна просторный, но темный – стены здесь выложены камнем, а полы застланы коврами. Взгляд Чонгука тут же падает на идеально убранный письменный стол и на потухший сейчас камин за ним. Намджун со вздохом валится в свое кресло, указывая Чонгуку сесть напротив – на жутко неудобный с виду стул. Чонгук покорно присаживается, немного ослабляет галстук на шее и сильнее сжимает в ладонях записную книжку, как будто кто-то может ее отобрать. – Что привело вас сюда? – спокойно спрашивает Намджун, глядя прямо в глаза. – Желание отведать начинки, – тут же отвечает Чонгук и осознает, что голос его звучит далеко не так самоуверенно, как он планировал изначально. Намджун едва заметно усмехается, а затем подается чуть вперед, опираясь локтями на стол и не прерывая зрительного контакта. – Начинки? – переспрашивает он. Чонгук невозмутимо кивает. – Начинка может быть из сладкой карамели или самых свежих ягод, может быть приятной на вкус и при этом не приторной – такой, которую хочется пробовать снова и снова. А может быть уродливой и противной – как давно испортившаяся еда, которая кишит опарышами. Чонгук знает, о чем он хочет спросить. «Какую начинку предпочитаете вы?» Чонгук усмехается, опускает взгляд, задумчиво водит кончиками ногтей по картонной обложке записной книжки; молчит, вдыхая аромат едва-едва потухшего огня, который витает по всему помещению, и в итоге все-таки снова смотрит на Намджуна. – Меня устроит любой вариант.

—

– Мы здесь все умрем, все умрем, все умрем… Хосока снова шатает из стороны в сторону, кроет и размазывает – он сидит за обеденным столом, с ногами забравшись на скамейку, и без конца повторяет одно и то же, как заевшая кассета. – …умрем, умрем, умрем… – На вот, поешь, – предлагает Тэхен, протягивая ему кусок практически засохшей булки, но Хосок лишь отрицательно качает головой; тогда Тэхен закрывает ему рот ладонью, но тут же вскрикивает, резко убирая руку. – Кусается… Юнги, задумчиво вертящий в руке монетку, поднимает взгляд и внимательно осматривает сначала Хосока, а затем Тэхена – Тэхена, который снова ничего не ест и только водит ногтями по своему запястью, как будто пытаясь до крови разодрать тонкую кожу. Пару минут назад сидящий рядом Джин уже отвлекся от очередной своей книги и участливо спросил, что он делает – Тэхен, как и обычно, вопрос проигнорировал. Он вообще здесь всех игнорирует, кроме Юнги и Хосока, когда тот мешает. После ужина Тэхен за руку отводит Юнги в самый темный угол общей комнаты, пока в дверях образуется толпа, и смотрит ему прямо в глаза так вдохновленно, что Юнги понимает – он точно что-то задумал. Наверное, опять захотел в одиночку, опять захотел коротать дни в той картонной коробке без света и воздуха, где больше дня протянуть – уже героический поступок. Опять захотел испытать себя на прочность – себя, тощего и хрупкого, во всех смыслах надломленного и изувеченного. Как будто Тэхену доставляет какой-то особый мазохистский кайф чувствовать, как жизнь понемногу покидает его с каждым новым днем. Юнги от мыслей о подобном так больно и обидно, что хочется кричать. – Сегодня после отбоя я заберу тебя, – едва слышно шепчет Тэхен с огоньками азарта в глазах. – Не вздумай уснуть и готовься. И растворяется в толпе, не дав Юнги сказать ни слова. «Хосок прав. Здесь мы все точно долго не протянем».

—

Юнги буквально размазывается по грязной и мокрой плитке на тонкой стене, которая разделяет одну душевую от другой, пока в лицо ему, не прекращая, льется ледяная вода, и от этого ощущения почему-то так хорошо и спокойно, как если бы они с Тэхеном играли в снежки и Тэхен попал бы ему горстью снега прямо в лицо или как если бы Юнги купался где-нибудь в проруби в середине января, не чувствуя конечностей, но чувствуя себя счастливым. Тэхен в промокшей насквозь одежде сидит прямо на грязном кафеле и тихо смеется, затем хватает Юнги за щиколотку и валит рядом с собой – Юнги больно ударяется локтем, а еще задницей, но смеется тоже, потому что боль сейчас чувствуется едва-едва. – Так было, я точно помню, – тихо шепчет Тэхен, пока его голос практически заглушает шум воды; они вдвоем лежат и смотрят на высокий выбеленный потолок, как будто там можно отыскать звездное небо. – Я лежал так с кем-то, кого очень любил – тоже мокрый и еще вроде бы пьяный. Только лежали мы на траве, и было теплее – но так же тихо, как сейчас, и так же радостно. Тэхен замолкает и даже вроде бы задерживает дыхание, а затем поворачивает голову и пристально смотрит на профиль Юнги – сам Юнги кожей чувствует этот взгляд и вздрагивает. – Тебе радостно? – сиплым шепотом спрашивает Тэхен, мокрый и продрогший Тэхен, у которого дрожат губы и руки. Юнги задерживает дыхание тоже и едва заметно кивает. – Тогда радуйся, – Тэхен шумно сглатывает. – Умрем мы все равно в одиночестве.