спутники и кометы

hyukoh - 52

Комната, которая достается Чонгуку, очень уютная и светлая – здесь по немного пыльной, но очень красивой мебели без конца скользят солнечные лучи, и когда Чонгук просыпается утром, то на долю секунды ему даже кажется, словно он вернулся домой. То есть в родительский дом, которого он не видел уже больше десяти лет. Чонгуку, вообще-то, некуда возвращаться – его никто и нигде не ждет, поэтому он и любит свою работу; а особенно вот такие выездные проекты, когда подготовка репортажа может растянуться на несколько дней, а то и недель. Плевать, что на этот раз ему приходится ночевать в психушке, плевать, что за дверью этой тихой комнаты все такое неприветливое и мрачное – плевать, Чонгук бывал и где похуже, справится, не сорвется, не сбежит, а ко всему прочему еще и достанет качественный материал. В углу комнаты стоит небольшой чемодан с его вещами, а еще Намджун сказал, что на этом этаже есть дополнительная душевая, которой никто не пользуется кроме тех дней, когда они принимают гостей. Чонгук догадывается, что в этом месте он первый официальный гость; пускай и журналист, которых, по правилам, в подобных учреждениях на дух не переносят. Чонгук знает почему. Он наматывает несколько кругов по комнате, пристально рассматривая стены и всю мебель, а затем, чисто из любопытства, немного отодвигает в сторону пустующий комод и находит на стене длинные следы от ногтей, ведущие к плинтусу и продолжающиеся на паркете; на выцветших обоях словно лепестками маков застыли темно-алые кровавые следы. Внешне Чонгук совсем не удивляется (видел подобное в тупых ужастиках и умных документалках), но внутри что-то все равно предательски екает, давит в солнечном сплетении и как будто душит. Чонгук солжет, если скажет, что ему здесь совсем не страшно, что даже самая светлая комната ни капельки не угнетает. Угнетает – особенно при мысли о том, кто мог здесь жить до него. – Здесь жил я, – доносится хриплый голос за его спиной, и Чонгук вздрагивает всем телом, резко оборачиваясь. В дверях, опершись на косяк и сложив руки на груди, с невозмутимым видом стоит Намджун. – Теперь это гостевая комната, как я уже говорил ранее. А вам стоит проявлять меньше любопытства. Намджун чуть отклоняется в сторону и хмурится, замечая, что комод отодвинут в сторону; затем вновь переводит взгляд на Чонгука и одаривает его деланой усмешкой. – Здесь подобное не ценится.

—

На стене тэхеновой камеры, прямо над кроватью – перевернутый крест. Юнги вздрагивает всем телом каждый раз, когда просто проходит мимо и мимолетно заглядывает внутрь. Вздрагивает, как сейчас, когда уже несколько минут дожидается здесь, заглядывая внутрь через решетку и опасаясь, как бы надзиратели не пришли; Тэхен возникает перед ним неожиданно, с громким «Бу!», от которого Юнги едва ли не вскрикивает и не начинает пятиться назад. Он сильнее цепляется руками за прутья решетки. – Не делай так больше, – цедит сквозь зубы. – А если бы я закричал и кто-то бы пришел? – Ну и что? – пожимает плечами Тэхен, делает несколько шагов назад и садится прямо на бетонный пол, принимаясь водить по нему чем-то металлическим и острым. Приглядевшись, Юнги узнает в этом пружину из матраса. Пациентам лечебницы нельзя заходить в палаты друг друга, но если бы этот запрет в один прекрасный день отменили, Юнги бы постоянно ночевал рядом с Тэхеном и пристально следил бы за тем, чтобы он в очередной раз не натворил дел. Юнги бы даже не спал, если бы только так можно было. Если бы только. – Воспоминания снова возвращаются, – Тэхен тихо шмыгает носом (простыл, что ли, после ночи под ледяным душем?) и даже не поднимает головы. – Обрывчатые, нечеткие такие. – О чем они? – немного обеспокоенно спрашивает Юнги, приподнимаясь на носочках. Если бы только Тэхен не вспоминал о своей прошлой жизни так часто, сейчас им двоим было бы гораздо легче; Юнги точно знает, что Тэхен частенько кричит по ночам, и знает, что его всегда за это бьют, поэтому он и прячет синяки и гематомы за своей вечно мешковатой одеждой. Юнги знает, что эта чертова амнезия – или какой у него там диагноз – вводит Тэхена в вечное заблуждение, заставляя его придумывать себе несуществующее прошлое и оттого страдать. Это – что-то сродни побочного эффекта. «Воспоминания» Тэхена на самом деле таковыми не являются – это просто то, как он подсознательно хочет думать. Что он кого-то любил и кто-то любил его, что у него действительно были вечера, когда он валялся в траве и смотрел на небо, после того как купался в реке прямо в одежде. Тэхен хочет жить своим несуществующим прошлым, именно поэтому в один из первых дней пребывания в лечебнице он пробрался в архив и порвал свое личное дело, даже не открывая. Из-за этого он попал в одиночку впервые. Юнги тогда сидел по соседству, и они общались через тонкую стену. Вот почти как сейчас. – Они… о ком-то, – Тэхен слабо улыбается, продолжая водить пружиной по полу. – Мы с ним вроде бы тоже так говорили, как с тобой в одиночных – через стену. Только я не помню, как и почему. И мы… не затрагивали ничего грустного. Только о светлом. Тэхен снова шмыгает носом и с каким-то остервенением закатывает рукав толстовки, надавливая кончиком пружины на свое запястье, на одну из отчетливо видимых синих вен. Юнги на автомате хватается рукой за ручку на двери, но вспоминает, что она все еще заперта и чудом не откроется. – Тэхен… пожалуйста… – он уговаривает себя не смотреть, но взгляд сам возвращается к тому, как пружина продавливает совсем тонкую кожу. Когда Юнги начинает казаться, что на ней вот-вот выступит кровь, Тэхен резко отбрасывает пружину в сторону и обнимает себя руками, опускаясь низко, почти касаясь лбом бетонного пола. – Не больно, – едва слышно проговаривает он. – Почему же тогда было больно?

—

Чонгук начинает опасаться Намджуна – ему не по себе от одного лишь его присутствия неподалеку. Но, похоже, от этого никуда не деться – вот Намджун со своим привычно непоколебимым видом расхаживает по коридору, вот заглядывает в несколько соседних дверей, вот спускается по лестнице на нижние этажи, куда Чонгук все еще опасается попадать. Но деваться ему некуда – не сидеть же здесь, как в заточении. Он берет записную книжку и ручку и приоткрывает дверь своей комнаты, выглядывает в коридор и облегченно вздыхает, видя, что Намджуна поблизости нет; да и вообще никого нет. В коридорах третьего и второго этажа его сопровождают только крики, плач и бесконечные нашептывания – один раз Чонгук даже резко оборачивается, потому что ему кажется, что кто-то шепчет ему в самое ухо. Но за спиной никого не оказывается, и Чонгук только слышит злорадный смех за самой близкой к нему дверью. На лестничном пролете Чонгук просто прижимается спиной к стене и нервно сглатывает, мысленно приказывая себе успокоиться. «Тебя здесь никто не держит, ты можешь уехать в любой момент, в любой момент, слышишь? Все хорошо, просто перетерпи и забудь как кошмарный сон. Перетерпи и забудь, Чонгук». Оказавшись на первом этаже и стараясь не слиться с толпой пациентов, Чонгук просто неторопливо ступает за ними, направляясь туда же, куда и все. На него без конца оборачиваются, смеряют неодобрительными взглядами – Чонгук мужественно и непоколебимо терпит их все, в итоге оказываясь в большой и просторной комнате, которая пока что вызывает у него наибольшую симпатию. Здесь у самого входа стоит большое пианино, на стенах – высокие окна и красивые картины, по всему помещению ровно расставлены два ряда обеденных столов. Пациенты неторопливо рассаживаются за них, но некоторые просто падают на пол и начинают кричать, а кто-то с нетерпением бьет руками по столу, ожидая, когда же подадут завтрак. Чонгук думает, что в этом помещении звенящую тишину можно встретить разве что ночью; он продолжает стоять неподвижно возле пианино, к которому его почему-то тянет, словно магнитом. Чонгук легко улыбается и тянется рукой к пыльной деревянной поверхности, но тут же слышит громкий крик из другого конца обеденного зала. – Не трогай! – какой-то рыжеволосый парень в растянутом свитере смотрит на него полными страха глазами и начинает почти бегом приближаться, пока какой-то другой незнакомец сзади не хватает его за одежду; хватает и тянет в обратную сторону, силой усаживая за самый дальний столик в углу. Рыжеволосый тут же оборачивается и неодобрительно смотрит на Чонгука, но больше ничего не кричит. Чонгук нервно сглатывает и убирает руку от пианино, обхватывая ею прижатую к груди записную книжку; ему внезапно очень хочется вернуться в свою комнату на четвертом этаже, спрятаться там ото всех и никогда больше не спускаться сюда, в эту цитадель зла, где ему настолько жутко даже светлым и безоблачным днем, что хочется кричать. Из самого угла обеденного зала Чонгук безмолвно наблюдает за тем, как пациенты сначала едят, а затем принимают свои таблетки возле раздаточного столика. Какой-то парень, беглым и размашистым шагом проходящий мимо Чонгука к выходу, выплевывает таблетки в ладонь и морщится. «Так вот как это работает», – мысленно хмыкает Чонгук и делает быструю размашистую запись в книжке. – Что пишете? – за его спиной словно из ниоткуда появляется Намджун, выглядывает из-за плеча и заставляет Чонгука вздрогнуть всем телом, прижимая к себе раскрытую записную книжку. Намджун лишь хмыкает и делает шаг назад, оставаясь на безопасном расстоянии и сцепляя руки за спиной. – Тому негоднику я транквилизаторы лично затолкаю прямо в глотку, можете не беспокоиться об этом. Намджун не говорит больше ни слова, разворачивается и неторопливым шагом выходит в коридор. Чонгук нервно сглатывает и случайно сталкивается взглядом с парнем, который стоит в нескольких шагах от него и который, очевидно, слышал их быстрый разговор с Намджуном. Парень хмурится, поджимает губы, как-то неспокойно мечется взглядом по полу, а затем практически вылетает из помещения, даже не глянув на Чонгука в ответ. Как будто пребывает в своей маленькой выдуманной вселенной. Как те сумасшедшие, которые придумывают себе идеальную жизнь и заигрываются. Которые видят только несуществующую красивую оболочку и не желают разглядывать, что там внутри. Чонгук тоже был таким когда-то. И, честное слово, если бы в определенный момент все его иллюзии не рухнули, словно карточный домик, он сейчас находился бы здесь в качестве пациента, а не как, словами Намджуна, «официальный почетный гость». Но Чонгук не будет жить своими фантазиями. Никогда больше.

—

Чимин появляется в их маленьком убежище с разбитой губой – Юнги хочет обеспокоенно кинуться к нему, но сдерживается, когда взгляд его падает на сидящего на подоконнике напротив Тэхена. Тэхен, впрочем, от окна даже не отворачивается и происходящего в комнате не видит, но Юнги все равно как-то тревожно. – Это чокнутый тебя так? – тихо спрашивает Юнги, хоть и сам знает ответ. – Он та еще скотина, – бросает в ответ Чимин и садится прямо на пол рядом с Джином, роняя голову ему на плечо. – Увидел, как я таблетки выплевывал с утра. – Не повезло, – цокает языком Джин, одним жестом разворачивая его лицо к себе и внимательно рассматривая засохшую кровь на губе. – Вообще-то, он не имеет права нас бить. – Попробуй сказать ему об этом, – усмехается Юнги, который все еще сверлит взглядом спокойный и непоколебимый профиль Тэхена. – Он тебя еще круче разукрасит. Лоялен Намджун только к нему одному, и от этого Юнги порой даже немного стыдно. Он не знает, чем заслужил такую честь – он был не самым послушным, когда его притащили в эту могилу и цепями сковали его запястья на ближайшую вечность; он был не самым послушным, огрызался и дрался, царапался и вырывал волосы медсестрам, которые пытались вколоть ему успокоительное. Юнги не заслуживает ни единой привилегии, но получает их практически все – Намджун таскает ему нормальную еду, неплохие книги (Юнги их все сплавляет Джину), а иногда даже сигареты. Это в особенно удачливые дни. Юнги точно знает, что Намджун, к примеру, беспрепятственно разрешит ему гулять в саду или посещать камеру Тэхена в любое время, если он только захочет, но Юнги почему-то считает это злоупотреблением добротой и наглостью и не может просто попросить. Единственный из присутствующих, кто знает об этом всем, – Чимин. Даже Тэхену Юнги еще не рассказывал – боится и не знает почему. Боится его реакции? Но Тэхену здесь настолько плевать на всех и все, что он, право, даже бровью не поведет, даже не вздрогнет и наверняка ничего не ответит. Может, только пожмет плечами – мол, «Мне плевать, делай что хочешь, живи как хочешь, лижи задницу тому, кому хочешь». Юнги от этого его пофигизма самую малость больно – как и от всего, что он мысленно связывает с этой непослушной и отвратительной, но одновременно очень притягательной тэхеновской сущностью, от которой он пытался бежать (правда, пытался), но в итоге его все равно вернуло обратно. Юнги, черт возьми, всю свою недолгую и ничтожную жизнь бежит по кругу, у которого нет ни начала, ни конца. Курсирует по этой бесконечности, неоправданно слабо на ней балансирует и наверняка даже не заметит, если однажды свалится вниз. Разобьется ли, сломается ли – не суть важно. Если Тэхен будет рядом – можно и упасть.