спутники и кометы

У транквилизаторов, на самом деле, есть свои побочные эффекты, пускай про них никому и не рассказывают. Но Тэхен думает, что это он такой особенный и распространяются они только на него одного. В редкие поздние вечера, после отбоя, в голову дает так резко и болезненно, что приходится прикусывать губы до крови, лишь бы не кричать. Тэхен в такие вечера просто катается по полу, как сумасшедший, хватается за голову руками и больше всего на свете хочет, чтобы все прекратилось. В висках давит, в подсознании – сумасшедший ультразвук, стены расплываются перед глазами, а еще почему-то сильно пахнет гарью, и от запаха этого Тэхена едва ли не выворачивает прямо на бетонный пол камеры. Это состояние очень смутно и отдаленно напоминает ему что-то, что он давно упустил.

—

– Я хочу поговорить с каждым из них по отдельности, – спокойно произносит Чонгук, снова сидя на неудобном стуле напротив Намджуна. Смотрит прямо в глаза – серьезно, непоколебимо, строго. (Пока внутри все дрожит и позвякивает, подобно стеклянной посуде при землетрясении.) – Сильный разгон, – цокает языком Намджун, бесцельно выводя какие-то узоры на чистой бумаге кончиком карандаша. – Думаете, что выдержите их всех? Он усмехается, на миг бросая взгляд на Чонгука. – Некоторые из них могут начать кидаться на вас и пытаться расцарапать лицо, – пожимает плечами Намджун и, явно увидев, как в глазах Чонгука на секунду проскользнула паника, легко и как-то ободряюще улыбается. – Я составлю список тех, с кем можно нормально пообщаться и задать любые вопросы. Зайдете за ним к вечеру. Чонгук покорно кивает, какое-то время молча сверлит взглядом лист бумаги на письменном столе, а потом подрывается с места и, кивнув Намджуну напоследок, выходит в коридор. Его снова заливает солнечным светом из окон, взгляд снова цепляется за летающие в воздухе пылинки, и здесь снова так неоправданно тепло и уютно, что от этого даже как-то не по себе. В его комнате приоткрыто окно, от ветра немного колышется прозрачный тюль; Чонгук устало падает на аккуратно застеленную кровать и пытается прислушаться – может, услышит какие-то голоса из коридора или крики с нижних этажей – крики, от которых голова кругом идет. Но ничего – ни единого звука, ни единого шороха. Чонгук вздрагивает и дотягивается рукой до записной книжки, которую он по возвращении беспечно бросил на пол. Пролистывает несколько первых страниц, скользит взглядом по размашистым записям, которые уже успел сделать, и придирчиво зачеркивает некоторые из них; хочет перелистнуть до последних страниц, но вовремя останавливается – рука словно сама по себе замирает в воздухе, переставая слушаться. И, быть может, оно и к лучшему. Ему хотелось бы составить список хотя бы из нескольких ориентировочных вопросов для пациентов, но Чонгук понимает, что не может придумать ни единого – в голове такая сумасшедшая каша, а еще почему-то кажется, что ему будет проще, когда опрашиваемый будет сидеть напротив и смотреть ему в глаза. (Но может, так только кажется.)

—

Намджун даже предоставляет свой кабинет. Указывает вежливым жестом на свой стул – молчаливо, непоколебимо, спокойно настолько, что Чонгук даже вздрагивает. Вздрагивает, но покорно присаживается, раскрывает записную книжку на пустой странице, кладет рядом список и принимается ждать. Первого пациента, сидящего перед ним, если доверять списку, зовут Ким Сокджин. Он выглядит абсолютно спокойным и адекватным, только без конца смотрит по сторонам, словно пытаясь впитать в себя и запомнить каждую деталь этого помещения. Чонгук прокашливается и надеется, что голос его не будет звучать нервно. – Сокджин… – Просто Джин, – обрывает его сидящий напротив и непоколебимо смотрит ему прямо в глаза. – Хорошо, Джин, – Чонгук вертит в руках карандаш и бродит взглядом по Джину, оценивая внешней вид: опрятная белая футболка с длинными рукавами, черные штаны, немного испачканные мукой или чем-то похожим. – Ты здесь готовишь? – Помогаю печь хлеб на кухне, рук не хватает, – пожимает плечами Джин, а затем, проследив за взглядом Чонгука, оттряхивает штанину от муки. – Это еще ничего, однажды одна из поварих случайно вывернула на себя ведро свиной крови. Чонгук пытается утихомирить невесть откуда взявшуюся нервозность, стучит пальцами по столу, разделяет страницу записной книжки на пункты, каждый из которых будет причиной, почему Джин оказался здесь – вполне себе интересный и качественный материал для будущей статьи. (Копаться в чужой голове так приятно, правда, Чонгук?) – У тебя есть друзья здесь? – Чонгук задает один из тех вопросов, которые рассматривал и откидывал или оставлял, пока дожидался прихода Джина. Вопросы по сути своей глупые и несущественные, но если хорошо покопаться даже в самых односложных и бесполезных ответах, можно найти много интересного – так он считает. – Не думаю, что здесь вообще позволено заводить знакомства, – усмехается Джин, пальцами поправляя свои чуть взъерошенные волосы. – Я вроде как присматриваю за самыми беззащитными. Есть один парень, Хосок – шагу без меня ступить не может. Это он сейчас орет там, в коридоре. Джин кивает в сторону двери, а Чонгук шумно сглатывает, слыша доносящиеся оттуда крики – все же звукоизоляция в кабинете Намджуна неплохая, но она все равно не прячет от всего происходящего, не прячет от реальности. Если целью Намджуна когда-либо было оградиться ото всех в этом месте, спрятавшись за самой дальней дверью на самом последнем этаже, то попытка его оказалась явно неплохой, однако все равно провальной. Чонгук усмехается и делает пометку в блокноте на месте первого пункта. «Заботливый». Зачеркивает. «Участливый». Зачеркивает снова. «Небезразличный». – Что вы там вырисовываете? – хмурится Джин, пытаясь заглянуть в блокнот, а Чонгук рефлекторно пододвигает его ближе к себе и закрывает рукой. – Итак, – прокашливается он. – Как ты сюда попал? – Ну, чокнутый… – Джин запинается, отводя взгляд. – То есть Намджун сказал, что «Наш гость хочет с тобой поговорить, солнце. Будь хорошим и не говори много лишнего», – Чонгук усмехается, а Джин вопросительно смотрит на него. – Но… если вы имели в виду то, как я попал в лечебницу, то здесь мне лучше и правда не трепаться. Джин поднимается с места и пристально смотрит на Чонгука сверху вниз. – Если действительно хотите узнать правду об этом месте – лучше вам спросить у Юнги, – Джин наклоняется чуть вперед, заглядывая в лежащий на столе список. – Он у вас под номером четыре. И да, вычеркните Хосока – он не скажет вам ни слова. Чонгук не знает, как его остановить и стоит ли останавливать, – когда дверь за Джином захлопывается, он заглядывает под стол, где покоится стопка любезно оставленных Намджуном личных дел (Чонгук несколько раз едва ли не свалил ее, без конца дергая ногой). Чонгук берет в руки первую же папку – папку с именем Джина – и немного боязливо открывает ее. Ничего особенного поначалу не видит. Маленькая фотография в верхнем правом углу, короткая основная информация – имя, возраст, группа крови, родной город, домашний телефон почему-то зачеркнут, как и диагноз, но Чонгук умудряется разглядеть написанное: «Маниакально-депрессивный психоз». «Надо же, устаревшие термины». Чонгук вздыхает и переворачивает страницу. «Первая запись сделана десять лет назад. Выходит, Джин торчит здесь уже чертовых десять лет? Невероятно. Здесь бы даже полностью здоровый человек свихнулся за такой-то срок». Почерк размашистый и ужасно корявый, в некоторых местах виднеются чернильные пятна, а еще царапины – как будто кто-то пытался прорезать листок лезвием тупых ножниц. Чонгук пытается разобрать каждую букву, и у него с трудом, но получается. «Возможный убийца своей семьи – на окровавленном холодном оружии обнаружены отпечатки его пальцев. Немой. Замкнутый. Почти ни с кем не разговаривает. Из-за недостаточности улик помещен в учреждение для душевно-больных на пожизненный срок». На этом короткий текст обрывается, но Чонгук пробегается взглядом по строкам снова. И еще раз; и еще. «На пожизненный срок». Дверь кабинета со скрипом отворяется, и Чонгук вздрагивает, едва ли не роняя папку. – Вообще-то, никто кроме меня не имеет права заглядывать в личные дела пациентов, но так как вы мне симпатизируете, я решил позволить себе сделать исключение, – хмыкает вошедший Намджун и ставит на письменный стол чашку с темной жидкостью – Чонгук узнает в ней кофе. Хочет сказать: «Спасибо, но я не хочу», или «Спасибо, но я настолько обескуражен сейчас, что не смогу сделать ни глотка», или «Черт возьми, вы совсем спятили, давать ребенку пожизненное заключение? Если для вас это больница, то для него – просто тюрьма». – Как успехи? Я попросил его не трепаться особо, но, судя по выражению вашего лица, он много рассказал. – Вовсе нет, – вздыхает Чонгук и потирает переносицу, задумчиво глядя на один-единственный написанный в блокноте пункт. – Сказал только, что об этом месте мне лучше расскажет… – он переводит взгляд на список и медленно ведет по нему кончиком указательного пальца, останавливаясь возле нужного имени. – …Мин Юнги. Намджун усмехается, опуская взгляд и покусывая бледные губы. Чонгук, на самом деле, хочет спросить у него о многом, ведь, черт возьми, он главный в этой богадельне, он должен знать все, любую мелочь о каждом присутствующем, следить за каждой пылинкой в темных запертых камерах. Все, что Чонгуку нужно узнать, он может спросить у Намджуна – но это вовсе не значит, что Намджун может ему ответить. – Представьте, что я – один из пациентов, – Намджун поднимает взгляд, пристально смотря Чонгуку прямо в глаза. – Я набросился на родную мать и перерезал ей горло, или задушил свою невесту, или устроил перестрелку на людной площади, или попытался утопиться в собственной ванной. И сижу сейчас здесь, перед вами, открытый и безоружный. О чем вы спросите меня? Чонгук нервно сглатывает, мечется взглядом по предметам в комнате, до белых костяшек сжимает в ладони карандаш, а затем шумно вздыхает. – Зачем? – Правильно, – лицо Намджуна прорезает довольная улыбка. – Вам будет интересно узнать причину. Диагнозы в личных делах лгут – была бы моя воля, я бы лично сжег каждую из этих пожелтевших папок. Диагнозы лживые и выбраны наобум, считалочкой, брошенным игральным кубиком, – он наклоняется немного ближе и переходит на шепот. – Ищите причину в человеке, а не в тексте. Его тонкие бледные пальцы неспешно, будто в замедленной съемке тянутся к Чонгуку, хватают краешек папки и вытаскивают из ослабленных рук – Намджун туго завязывает белую нить на личном деле и встает с места, подходя к высокому шкафу; открывает скрипящую дверцу и прячет папку среди сотни абсолютно таких же, чтобы Чонгук даже не подумал искать. Намджун закрывает шкаф и какое-то время стоит спиной к Чонгуку молчаливо и неподвижно, а затем оборачивается и смеряет его спокойным взглядом. – Если кто-то попробует задушить вас телефонным проводом, кричите, я буду неподалеку, – спокойно произносит он и подходит к двери, приоткрывая ее и выходя в коридор. – Удачи.

<…>