спутники и кометы

flashback

Бетонный пол кажется Юнги слишком холодным, твердым и вообще неуютным, но он быстро забывает про это, когда сидящий напротив Тэхен улыбается и жмурится, закрывая ладонями лицо от проникающих в камеру через маленькое окошко солнечных лучей. На их запястьях – два абсолютно одинаковых шрама; только у Тэхена на левой руке, а у Юнги – на правой. На прошлой неделе Тэхен прикарманил себе лезвие, отданное надзирателем перед вечерним походом в душ; прокрался в камеру Юнги и сказал: «Хен, а давай как в кино – дадим клятву на крови всегда быть рядом друг с другом». Юнги был не против – закатал рукав худи, протянул руку, закусил губу, когда Тэхен начал неспешно вести лезвием по его тонкой коже. Несколько алых капель крови упали на пол; пальцы Юнги и Тэхена сплелись, их руки оказались тесно прижатыми друг к другу. Юнги не мигая смотрел Тэхену прямо в глаза и постепенно топил глубоко внутри себя все слова, которые хотел, но не мог сказать. А Тэхен улыбался. Как улыбается сейчас. Юнги прячет шрам под черным рукавом, находит запястье Тэхена и обхватывает его пальцами, пристально всматриваясь в затянутую рану. Тэхен неспешно проводит ладонью по руке Юнги и переплетает их пальцы, не прерывая зрительного контакта. – Тот… человек, которого я помню, – Тэхен тяжело сглатывает и подвигается ближе, так, что почти касается лица Юнги кончиком носа. – Мы с ним целовались, кажется. Юнги вздрагивает, крепче сжимая его ладонь в своей и чувствуя, как у него внутри все переворачивается вверх дном, ломается, крошится, разбивается. – Ты не против? – спрашивает Тэхен, переходя на шепот, и в следующее мгновение мягко прикасается к губам Юнги, прикрывая глаза и шумно выдыхая. Юнги закрывает глаза тоже, задерживает дыхание, впивается в молочную кожу Тэхена кончиками ногтей и… отстраняется. Отворачивается в сторону, открывает глаза, вздыхает, смотрит на бетонный пол – холодный и неудобный. Дыхание Тэхена опаляет его щеку и, совсем немного, – шею. – Я не могу, – шепотом выдыхает Юнги и чувствует, как тэхенова ладонь медленно выскальзывает из его руки и безвольно падает на обтянутое тканью пижамных штанов колено. – Прости. – Это ты прости, – тут же вслух отвечает Тэхен и поднимается на ноги, отходя к двери. – Просто… хотел вспомнить, как это было. Я пойду, пока меня здесь никто не увидел. Тихий скрип двери. Сухое, острое и болезненное «Стой» застревает у Юнги в горле, и он не может вымолвить ни слова – только смотрит Тэхену вслед, по-прежнему не сдвигаясь с места, а затем переводит взгляд на свою ладонь, где еще осталось мимолетное, едва-едва уловимое тепло бледной тэхеновой кожи. Юнги снова закатывает рукав и смотрит на свой шрам – эдакое напоминание о том, что он к Ким Тэхену привязан душой и телом и отныне ничем эту связь не разорвать, даже если очень сильно захотеть, даже если бесконечное количество раз пытаться. Где Тэхен – там и Юнги. Простая формула, непростое применение. Юнги осознает, что делает Тэхену больно каждый раз, когда отстраняется, выпутывается из объятий, отступает назад – он знает, как сильно веет холодом от него в такие моменты, веет так, что Тэхен остывает тоже. Но не дает покоя Юнги одна мысль: а что, если воспоминания Тэхена – не выдумки? Что, если у него, совсем еще юного, в прошлом действительно был человек, который беспрепятственно его касался, обнимал, целовал? Который был любимым и важным для Тэхена. А сейчас Тэхен пытается слепить такового из Юнги, внутри у которого – сумасшедшие вьюги да постоянные сквозняки, и тепло едва-едва просачивается наружу разве что в те моменты, когда Тэхен искренне улыбается, пряча лицо от солнца. Юнги знает – он неподходящий кандидат на роль кого-то любимого.

—

– О чем ты задумался? Юнги вздрагивает, фокусирует взгляд на лице человека напротив – спокойном, непоколебимом. Тот самый журналист, назвавшийся Чонгуком, сейчас сидит перед ним, пристально его разглядывая и вертя в руке остро заточенный карандаш. – О своем лучшем друге, – спокойно отвечает Юнги, замечая, как взгляд Чонгука сменяется на вопросительный. – Он тоже здесь. – Ясно, – это тихое слово отвратно, со скрежетом режет слух, и Юнги морщится, отворачиваясь и глядя в спрятанное за мутной тканью тюля окно. – Первый вопрос уже можно пропустить. Как ты попал сюда? Юнги усмехается. Как он попал сюда? Это история, которую тонкой ниточкой можно тянуть из самого детства – нить запутывается, растягивается, но не может порваться; она соединяет сотни маленьких эпизодов, ситуаций и конфликтов, которые сильно (отрицательно) влияли на Юнги двадцать лет его жизни. И вот, в солнечный и совсем немного прохладный день своего совершеннолетия Юнги, предварительно опустошив половину отцовского бара, решился наконец на то, что долго не давало ему покоя. – Мать меня буквально из петли достала, – с грустной улыбкой выдыхает Юнги. – Почти год своей жизни я только и делал, что таскался по врачам. Потом один из них сказал, что так мне будет лучше, и отправил сюда. Родители даже не сопротивлялись особо – помню только, что мать без конца плакала, даже не спала. А толку? Петля по-прежнему на моей шее. Юнги пожимает плечами, переводя взгляд на стол Намджуна – приходя сюда по вечерам, он частенько обнаруживает на нем (специально) оставленные сигареты или пачки с чипсами. Намджун позволяет ему брать все, но с одним условием – никогда не оставлять улик; даже пепел от сигареты или крошки на темных половицах. Юнги замечает, как Чонгук неторопливо пишет что-то в своей записной книжке, но ему почему-то ничуть не интересно, что именно, – подумаешь, посчитает его социопатом с суицидальными наклонностями, как будто это здесь редкость и большой секрет. Юнги думает только о том, что ему нужно поскорее свалить отсюда и найти Тэхена – они не виделись с самого утра, и Юнги лишь молится всем (не)существующим божествам о том, чтобы его друг снова не загремел в одиночную. Снова ждать его, снова выцарапывать даты на обеденном столе, снова трястись и не спать по ночам… невыносимо. – Сколько ты планируешь здесь пробыть? – задает Чонгук следующий вопрос, и Юнги даже приходится закусить губу, чтобы громко не рассмеяться. – Сколько я планирую? – переспрашивает он. – Вы, наверное, имели в виду, сколько меня будут здесь держать? Должен разочаровать, но цифр я не предоставлю. Вам, возможно, никто и не говорил, но. Юнги подвигается немного ближе, кладет руки на стол и замечает недоумевающий взгляд Чонгука. Юнги едва-едва усмехается, скользя взглядом по его блестящим каштановым волосам и таким же глазам – проникновенным, но сейчас очень растерянным. – Но? – переспрашивает Чонгук, кроша о бумагу кончик карандаша. – Но отсюда не выпускают, – одними губами произносит Юнги, а затем откидывается обратно на спинку стула. – Затаскивают внутрь, прячут от солнечного света, натягивают смирительную рубашку, накачивают транквилизаторами так, что тебя выворачивает прямо им под ноги, а затем запирают в темной и сырой камере, где обитать могут лишь тощие голодные крысы. – Они – это кто? – шумно сглотнув, переспрашивает Чонгук. Юнги пожимает плечами, на автомате натягивая рукава худи едва ли не до пальцев. – Люди, – цокает языком он. – Они – это люди. Доверять я здесь могу только моему лучшему другу, но, по сути, это он – тот, кто нуждается в присмотре и опеке. Никак не наоборот. – Твой лучший друг, – Чонгук едва слышно постукивает по столу другим концом карандаша. – Расскажи о нем. Он есть в списке? Чонгук пододвигает к нему какой-то листок, и Юнги бегло скользит взглядом по строчкам, узнавая почерк Намджуна и от этого почему-то немного пугаясь. Но мимолетный страх испаряется, стоит ему наткнуться на знакомое имя. Юнги утвердительно кивает. – Номер восемь, – в голове мелькает какая-то глупая и абсолютно неуместная мысль о том, что, если перевернуть восьмерку, получится бесконечность. – Ким Тэхен. Чонгук роняет карандаш, а у Юнги молниеносная реакция – он наклоняется, и совершенно случайно они с Чонгуком соприкасаются кончиками пальцев, так, что Юнги может отчетливо ощутить, какая холодная у него рука и как сильно она почему-то дрожит. – Все в порядке? – неуверенно спрашивает Юнги. – Д-да, – запинаясь, кивает Чонгук и прикладывает ладонь ко лбу. – Кажется, у меня поднялась температура. Не мог бы ты… – Выйти? – прерывает его Юнги, вскакивая со стула. Он, черт возьми, ждал этого все сорок с чем-то минут, проведенные здесь. – И позвать Намджуна, – Чонгук кивает, нервно сглатывая. Юнги безмолвно поднимается с места и стремительным шагом направляется прочь – уже когда дверь кабинета захлопывается за его спиной, Юнги лицом к лицу сталкивается с Намджуном, который стоит прямо перед ним с заведенными за спину руками и пристально смотрит на него сверху вниз. – Как поговорили? – негромко спрашивает он. – Ответил на все его вопросы? – Кажется, у него аллергия на цифру восемь, – хмыкает Юнги, складывая руки на груди. – Восемь? – переспрашивает Намджун и хмурится, на миг задумываясь. – Ким Тэхен? Юнги мысленно поражается тому, насколько блистательная у Намджуна память. Ну или просто в его голове прошла ассоциация с номером, набитым на металлической двери в тэхеновскую камеру – тоже перевернутая бесконечность. – Почему ты вообще записал его туда? – хмурится Юнги. – Ты разве забыл, что он ни с кем кроме меня не разговаривает? – Я надеялся это исправить, – вздыхает Намджун и переводит взгляд на дверь за спиной Юнги. – Я зайду, а ты пока найди Тэхена и приведи сюда. – Но… – Юнги не успевает возразить, как Намджун плавным жестом отталкивает его в сторону и хватается ладонью за ручку, скрываясь за дверью кабинета. Сейчас полдень. Юнги вспоминает о том, что часто вместо обеда Тэхен любит прятаться в душевых.

—

Юнги крадется по коридорам лечебницы неспешно, как если бы кто-то за ним следил, медленно приоткрывает нужную дверь и проскальзывает внутрь, в, как и обычно, сырое и прохладное помещение. Окно здесь сейчас распахнуто настежь, и если бы не металлическая решетка на нем, Юнги бы с радостью схватил Тэхена за ворот толстовки и вместе с ним выпрыгнул бы наружу – да, возможно, он бы испачкал/порвал одежду или содрал кожу на коленках, неудачно приземлившись на асфальт, но это была бы ничтожная цена для желанной свободы. Тэхен, к слову, сидит на подоконнике, смотря на залитую солнцем улицу, и даже не оборачивается, когда за Юнги с тихим хлопком закрывается дверь, – как будто знал, кто именно должен прийти. Одежда на нем немного влажная, как и его волосы – Юнги замечает это и вздыхает, думая о том, что Тэхен, кажется, способен подхватить воспаление легких даже в середине весны; осталось ему еще несколько раз помыться ледяной водой и пренебречь полотенцем (хотя, возможно, он и правильно делает, что пренебрегает, учитывая то, что полотенца здесь стираются вряд ли хотя бы раз в два месяца). – Я соскучился, – тихо произносит Тэхен. Юнги легко улыбается и хочет ответить, что он тоже, но: – По одиночной камере. Улыбка исчезает с лица Юнги. Он тяжело вздыхает и подходит ближе к окну, останавливаясь совсем рядом с Тэхеном и вдыхая полной грудью свежий воздух с улицы. Откуда-то издалека доносится шум автострады – Юнги может отчетливо слышать его, когда задерживает дыхание. Какой-то тоскливый шум, угнетающий, напоминающий о том, что там, за несколько километров от этого почти что заброшенного места, вовсю кипит жизнь, куда-то спешат бесконечные прохожие – счастливые, занятые, свободные. – Там почему-то больше воспоминаний возвращается, – вздыхает Тэхен и оборачивается, утыкаясь взглядом в Юнги и убирая ноги с подоконника. – Что-то хотел? – Тебя чокнутый зовет, – бормочет Юнги, пряча руки в карманы. – Точнее, Чонгук. – Чонгук? – переспрашивает Тэхен и хмурится. Он опускает голову, несколько секунд мечется взглядом по полу, а затем шумно сглатывает. – Знакомое имя… – Это тот самый журналист, который почему-то возомнил себя врачом и думает, что может копаться в наших мозгах, – объясняет Юнги, одновременно с этим подавая руку Тэхену и помогая ему спрыгнуть с высокого подоконника (как он на него забрался вообще?). – Ты можешь пойти на дневной отбой, а я скажу, что мне совесть не позволила тебя будить. – Еще чего, – фыркает Тэхен и подходит к одной из раковин, хмуро рассматривая свое бледное и явно сонное лицо. – Я же не ребенок, чтобы спать круглыми сутками, – его потрескавшиеся губы растягиваются в хитрой усмешке. – Для этого есть одиночка.

—

– Что вы знаете про номер восемь? – тихо спрашивает Чонгук у вошедшего Намджуна и пододвигает к себе чашку остывшего кофе на столе, но не делает ни глотка. – Давно он здесь? Намджун усмехается, откидываясь на спинку кожаной софы, стоящей у стены кабинета, и долго молчит. Чонгук нервно сглатывает и успокаивает себя мыслью о том, что людей с именем Ким Тэхен в этой стране неисчисляемое количество, – и от такого потока размышлений действительно становится легче, но это вовсе не значит, что ассоциативный ряд смазанных картинок и воспоминаний исчезнет из чонгуковой головы так просто. Чонгук вообще не знает, способен ли он исчезнуть. – Один из новичков – здесь полтора года или около того, – со вздохом отвечает Намджун. – Тихий, замкнутый, ужасающе замкнутый – Сокджин по сравнению с ним здесь просто душа компании. – А диагноз? – тут же спрашивает Чонгук. – Вы забыли, о чем я говорил, – с досадой вздыхает Намджун. – Диагноз – это пустой звук. Спросите у Тэхена, считает ли он, что должен находиться здесь. История повторяется. Намджун поднимается на ноги, неторопливым шагом подходит к двери и приоткрывает ее. – Но разве это поможет ему отсюда выбраться? – доносится ему вслед, но дверь уже с негромким характерным звуком закрывается. Слова повисают в воздухе, как и неясное, душащее и сковывающее все тело и разум Чонгука напряжение – Чонгук глубоко вздыхает, делает маленький глоток холодного кофе и морщится от его горечи, а затем кончиком карандаша ставит прочерк на странице записной книжки и принимается ждать, постукивая носком ботинка по паркету. Переводит взгляд на часы, висящие над дверью в кабинет, и замечает, что они остановились – аккурат на цифре двенадцать. Солнце за окном прячется за тяжелыми тучами, и в одно мгновение в помещении становится куда темнее, чем прежде. В этот самый момент кто-то тихо стучит в дверь, и Чонгук даже вздрагивает, едва ли не сбрасывая со стола чашку с недопитым кофе. Тихо прокашливается, думает о том, что нужно было покурить еще с утра, и немного хриплым голосом произносит негромкое: – Войдите. Дверь медленно отворяется. У Чонгука внутри взрывается и рушится маленькая вселенная.