спутники и кометы

flashback

Яркий, немного серый солнечный свет бьет по сетчатке, когда Тэхен отодвигает в сторону темную штору и заглядывает в окно – рассматривает оживленную улицу, снующих по ней людей и проносящиеся мимо одной из многочисленных многоэтажек машины; Тэхен вздыхает и вновь прячет тесную спальню от солнечного света, потирая пальцами слипшиеся веки и направляясь в ванную. После душа, ступая босыми мокрыми ступнями по паркету, Тэхен на миг замирает у распахнутой двери ванной, прислушиваясь – из-за тонкой стены, разделяющей две квартиры, сейчас не доносится ни звука. Даже непривычно немного – обычно его сосед либо громко слушает свой инди-рок, либо сидит у стены и скребет по ней ногтями, словно кот, хозяева которого уехали и он теперь не знает, куда себя деть. Тэхен в такие моменты тоже садится у стены, разминает затекшую шею, вжимается затылком в шероховатую поверхность старых, пожелтевших от сигаретного дыма обоев и вслепую нащупывает на полуразваленной прикроватной тумбочке знакомую помятую пачку, чтобы закурить. – Как день? – спрашивает. – Чудесно, – доносится из-за стены. – Снова куришь? – Угу, – кивает Тэхен (как будто собеседник может его видеть), пока с третьего раза поджигает кончик сигареты. – А ты? – А я бросил, – Тэхену кажется, что он может слышать шумный вздох. – И то мне кажется, что я вот-вот сорвусь. Короткое наваждение. Тэхен трясет головой и подходит к стулу, на котором горой свалена чистая одежда – натягивает футболку и домашние штаны и плетется на кухню, которая от спальни не ограждена ничем. Старенькая кофеварка шумит аки реактивный двигатель, особенно по ночам, в этих тонких стенах. Тэхен делает несколько глотков черного кофе без сахара, морщится, потому что все еще не может к этому привыкнуть, и свешивается из открытого окна, радуясь, что сейчас он не на солнечной стороне. Оставляет чашку с недопитым кофе на подоконнике, тушит в ней окурок, потягивается, а затем ловит сползающие с бедер растянутые штаны. Понимает, что сегодня не помешало бы сходить на работу – его смена в грязной забегаловке, где вкусно разве что тараканам, начинается ровно через полчаса. Тэхен бегло переодевается, на всякий случай перекрывает газ, несколько раз умывается ледяной водой (потому что жарко, черт возьми) и вываливается из квартиры, громко хлопая дверью; ключ снова застревает в замочной скважине, и Тэхену с тихой руганью удается достать его спустя две или три минуты мучений. Из-за этого он не сразу замечает, насмешливый взгляд, устремленный на него с лестничной клетки. Чонгук стоит возле приоткрытого окна и периодически смахивает пепел на улицу, при этом даже не глядя на сигарету в своих руках. – Привет, – с подобием приветливой улыбки мямлит Тэхен, придерживая дверь коленом и закрывая ее все-таки нормально. – Привет, – Чонгук улыбается совершенно очаровательно, со всей своей искренностью и природным, мать его, обаянием. Тэхен даже теряется от этой улыбки (еще не привык к ней), когда неторопливо спускается по лестнице, даже не замечая, что на одном кроссовке развязались шнурки. – На работу? – Угу, – Тэхен кивает, вертя в руках ключи и рассматривая старенький брелок с пандой, на котором уже стерлась практически вся краска. – А ты… – С пар вот пришел, – обрывая его, отвечает Чонгук. – Сессия скоро – страшное дело. Тэхен понимающе кивает – он пускай и бросил учебу, но несколько сессий успел пережить; в общем-то, этот период вполне себе можно считать земным адом. Но Чонгук не выглядит как уставший студент с мешками под глазами, который вместо сна литрами пьет кофе и утыкается в учебники, перечитывая от форзаца до форзаца; Чонгук, черт возьми, выглядит как фотомодель, сошедшая с обложки глянца. Тэхену даже неловко немного – он здесь хен, а похож на подростка. – Ты… не стучишься по ночам, – Тэхен осекается и закусывает губу, думая о том, как же это все-таки странно может звучать со стороны. – То есть в стену не стучишь. А я не сплю, бывает, и… – Утонул в учебе, – прерывает его Чонгук с грустной улыбкой. – Но вообще, я никогда не против поговорить. Почему бы тебе не постучать первым? Чонгук пристально смотрит на него, а Тэхен, не зная, куда себя деть, мямлит что-то о том, что опаздывает, и бросается вниз по лестнице, лишь бы его новоиспеченный сосед не видел его глупой улыбки. Черт возьми, конечно, он может стучать первым; первым может спрашивать, как у Чонгука дела, как прошел его день, даже что он ел на ужин. Потому что это же так просто – следы от побелки на костяшках (потому что обои наклеены кусками), задержанное дыхание и удовлетворенный выдох, когда в ответ раздается стук, оповещающий о том, что Чонгук здесь, сидит у стены, наверняка заваленный учебниками, и все это время он ждал, когда же Тэхен вернется, чтобы поговорить. «В разговорах через стену есть что-то непередаваемо поэтичное», – думает Тэхен, но топит эту мысль глубоко в себе, когда выходит на залитую солнцем улицу, и точно знает, что Чонгук провожает его взглядом до тех пор, пока он не скрывается за поворотом.

—

Чонгука немного успокаивает тот факт, что картинка в его голове пока что достаточно смазанная и нечеткая – тощие бледные запястья, выглядывающие из-под рукавов черной худи, капюшон, скрывающий половину лица, ноги в бесформенных черных штанах, наверняка босые ступни и все те же тонкие, вечно исцарапанные не ясно чем лодыжки. Но Тэхен останавливается. Останавливается и сбрасывает с головы капюшон, пристально смотря Чонгуку в глаза. В этот момент Чонгук убеждается в том, что у него есть сердце, и не затвердело оно еще, в осколок ледяной глыбы не превратилось – болит, болит и ноет, как открытая рана, которую не зашить и не залечить. Никак. Вообще. Тэхен не бросает черствое и пресное «Здравствуйте», как все; Тэхен не впивается в Чонгука заинтересованным взглядом, как будто хочет запомнить каждую деталь, как все. Он просто молча опускается на стул и принимается рассматривать свои ладони, даже не поднимая взгляда. Словно они с Чонгуком никогда и не знали друг друга. Дрожащей рукой Чонгук дотягивается до карандаша и все-таки нечаянно сбрасывает чашку с кофе на пол. Она с достаточно громким звоном разбивается, оставшийся кофе растекается по паркету маленькой лужицей, но Тэхен даже не вздрагивает, даже не отрывает взгляда от своих рук, словно ничего не произошло; словно ничего не происходит прямо сейчас. Чонгук тихо чертыхается, ставит в новом списке цифру один и принимается с заполняющей каждую клеточку его тела нервозностью постукивать кончиком карандаша по странице, оставляя маленькие серые точечки. Тэхен тихо шмыгает носом. Чонгук хочет отойти от четко продуманного плана, но не делает этого. Просто не может. – Начнем, – его голос заметно дрожит, Чонгука вообще всего в дрожь бросает, потому что он не может поверить в то, что видит перед собой. Не может поверить, что Тэхен, живой и настоящий Тэхен, приписанный к остальным психам в столь сомнительном учреждении, сидит сейчас перед ним, как будто они незнакомцы. – У т-тебя… есть друзья здесь? Тэхен молчит. Молчит (не)оправданно долго – тишина повисает в душном воздухе, и Чонгуку приходится расстегнуть несколько пуговиц на воротнике рубашки, потому что ему кажется, что он попросту задохнется, если не сделает этого. – Нынче все журналисты заикаются, когда задают вопрос? – поднятый на Чонгука насмешливый взгляд и легкая усмешка. Чонгук осекается, всматриваясь в знакомые (запомненные наизусть) темные глаза, и не может поверить в то, что видит – столько неоправданной тоски в них, что она уже стала вечной, неприкасаемой, как бабочки за стеклом; столько отчаяния и боли – просто чертова стеклянная стена из отчаяния и боли, плотная и непробиваемая, но Чонгук точно знает, что, если вдруг получится пробить, ничего кроме всепоглощающей пустоты там не останется. Ничего. – Что? – тряхнув головой, переспрашивает Чонгук. Тэхен снова усмехается и опускает взгляд обратно на свои ладони. – Нет, – вздыхает он. – Нет у меня друзей. У меня есть Юнги. Чонгук молчит, дрожащей рукой выводя неясные узоры на страничке, где, по идее, должны быть расписаны пункты списка; но, похоже, списки Чонгук давно послал к черту – сейчас он только может крошить о бумагу кончик карандаша и мысленно уговаривать себя не смотреть на Тэхена. Ему кажется, что если он посмотрит – то пропадет, как когда-то. – Юнги самый хороший здесь, заботится обо мне, – начинает рассуждать Тэхен, тихо шмыгая носом. – Единственный, кому на меня не плевать. Мы познакомились в одиночных камерах – стены там тонкие, так что можно спокойно общаться с соседом даже шепотом. Я сидел за мелкую кражу, а Юнги… по правде говоря, я так и не узнал, за что. Но это было не столь важно. Важным было то, как Юнги рассказывал мне о своей былой жизни – так, как будто она для него сущий пустяк, как будто он действительно сумел оставить прошлое в прошлом. Я бы тоже хотел так уметь, но… – Тэхен, – дрожащим голосом прерывает его Чонгук. Тэхен поднимает на него вопросительный взгляд и смотрит прямо в глаза, пальцами вытаскивая маленькие черные ниточки из рукава худи. – Ты… действительно меня не помнишь?

—

flashback

Тэхен заваливается домой к Чонгуку жутко пьяным – Чонгук, впрочем, не лучше, но все равно умудряется одной рукой придерживать тяжеловатую тэхеновскую тушку, а другой прокручивать ключ в замочной скважине. Пока Чонгук умывается ледяной водой из раковины на кухне, Тэхен устраивает настоящий переполох на его кровати, доставая простынь и расстилая ее прямо на полу; валится сверху с усталым вздохом, срывающимся на тихий измученный стон, и растягивается в позе морской звезды, смотря в темно-серый потолок. Чонгук присаживается рядом и закуривает, немного насмешливо смотря на Тэхена, у которого маленькие звездочки танцуют в темных глазах. – Можно мне? – шепотом спрашивает Тэхен, даже не глядя на Чонгука. Чонгук зачем-то кивает и подносит сигарету к его лицу, убеждая себя не смотреть на то, как бледные и сухие тэхеновы губы мягко обхватывают фильтр, как Тэхен делает затяжку и перехватывает сигарету пальцами, отводя ее в сторону и медленно выдыхая в воздух клубы мутного дыма. Чонгук судорожно вздыхает и затягивается тоже, наивно полагая, что это поможет ему успокоиться. Тэхен одним лишь взглядом просит еще, и Чонгук снова подает ему сигарету, снова не отрывает взгляда от его губ, снова думает о том, что сдается. На этот раз точно. Чонгук наклоняется ближе и пристально смотрит Тэхену в глаза, словно пытается уловить эти маленькие танцующие звездочки, эти искорки, которые молниеносно вспыхивают и потухают снова. Тэхен выдыхает дым в его губы, и Чонгуку кажется, словно его затаскивают в пропасть, из которой не выбраться, даже очень постаравшись. Какая-то пучина, сумасшедшая глубина, где разрывает тело и разум на мелкие кусочки. Чонгук сдается и накрывает тэхеновы губы своими, ни на секунду не ощущая сопротивления – Тэхен только кладет одну ладонь ему на предплечье и рвано вздыхает, тем самым словно сдаваясь. Чонгук здесь не завоеватель неизведанных просторов, не разбойник и не пират – он берет то, что ему хочется, и делает это неторопливо, нежно, возможно только самую малость навязчиво. Но Тэхен не жалуется, не отворачивается и не отталкивает – и это самое прекрасное. Чонгук улыбается в поцелуй, как он думает, какой-то неоправданно радостной, немного детской улыбкой – как будто ему наконец купили игрушку, которую он очень давно хотел. Но Тэхен вовсе не игрушка, он живой и настоящий, мягкий, теплый и податливый. Такой Тэхен, который Чонгука уже несколько месяцев с их знакомства изо дня в день сводит с ума. Чонгук не боится быть настойчивым, пока Тэхен едва-едва слышно стонет, и все, в этой прохладной и тесной квартире происходящее, кажется таким до жути правильным, что Чонгук понимает: Тэхен – это все, чего здесь не хватало. С этой мыслью он углубляет поцелуй, кладет одну ладонь Тэхену на шею и практически нависает сверху, не сдерживаясь и покусывая чужие губы. Когда Чонгук плавно отстраняется, Тэхен немного смущенно проводит по нижней губе кончиком языка и робко улыбается – у Чонгука от этой его улыбки все внутри плавится. – Помни этот момент долго, ладно? – шепотом спрашивает Чонгук, прежде чем поцеловать Тэхена снова. – Ладно, – продолжая улыбаться, Тэхен кивает и переводит выжидающий взгляд на губы Чонгука. – Я обещаю.

—

В кабинете Намджуна пасмурно и сквозит. Чонгуку не нравится. Ему теперь здесь, черт подери, вообще ничего не нравится. Эти стены отвратительны, эта комната отвратительна, эти залитые солнцем коридоры, ступеньки, лестничные пролеты, прекрасное пианино в общей комнате – все отвратительно. Чонгук ненавидит каждый свой шаг по коридорам этого жуткого места. Чонгук ненавидит себя. Его вопрос повисает в воздухе, а Тэхен хмурится и делает вид, словно не расслышал; наклоняется ближе, рассматривает лицо Чонгука так, как будто отчаянно пытается вспомнить, но в итоге лишь отрицательно качает головой – вроде «прости, но я здесь ни при чем, ты меня с кем-то перепутал». «Помни этот момент долго, ладно?» Тэхен отрицательно качает головой с жутким безразличием на лице. – Нет. Это короткое «нет» становится для Чонгука приговором.