спутники и кометы

loving can hurt, loving can hurt sometimes

Свои неясные чувства к Тэхену Юнги мысленно нарекает стремянкой – старенькой, деревянной, с маленькими скрипящими ступеньками, каждая из которых может треснуть, сломаться пополам, и он оступится и упадет; не высоко, не особо больно, но ушиб возможен, увечья возможны. Стремянка, смысл которой в том, чтобы помочь забраться повыше и потуже затянуть петлю. Юнги помнит каждый день своей жизни, весь этот калейдоскоп одинаковых дней, и порой он завидует Тэхену (по-доброму ли?), завидует его чертовой амнезии. Не помнить своего прошлого до определенного дня – неужели это не прекрасно? Неужели в этом нет ничего поэтичного? Для Юнги – есть; но когда он видит эту отвратную горечь тоски в тэхеновых глазах, он ненавидит его чертов диагноз. Юнги впервые за долгое время курит – курит, поднявшись на носочки и выпуская дым сквозь прутья решетки, за которой видно только бескрайнее ясное небо; намджуновы сигареты помогают ненадолго забыться, помогают не так часто задумываться о каких-то вселенски важных глупостях. И не то чтобы Юнги легко влюбляется, не то чтобы всегда крепко держит за руку, держит возле себя и отпустить не может; прежде, до Тэхена, с ним не случалось ничего подобного – все люди были одинаково чужие, одинаково для Юнги безразличные. Но Тэхен, он особенный – особенно чужой, особенно безразличный; Юнги убеждает себя в этом изо дня в день и никак убедить не может. Юнги слышит щелчок замка, и дверь в камеру открывается; снаружи – Намджун, привычно спокойный, непоколебимый, строгий. Юнги делает последнюю затяжку, выбрасывает окурок через решетку и оборачивается. В намджуновых глазах словно в огне сгорает что-то невысказанное. Но Намджун прежний – высокий, спокойный, даже немного мрачный; непоколебимый до ужаса, безразличный до дрожи. Только какие-то маленькие искорки вспыхивают в его взгляде, стоит ему посмотреть на Юнги. Намджун всегда спрашивает его о самочувствии, спрашивает, о чем он думает; «Быть может, боится, что снова попытаюсь что-то с собой сделать», – Юнги мысленно смеется с этой догадки, как над хорошей шуткой. Намджуну здесь плевать на каждого; и на Юнги, он сам уверен, тоже. – Тебе что-нибудь принести? – негромко спрашивает Намджун. Юнги за спиной хрустит костяшками пальцев от захлестывающей безысходности. – Может, ты голоден или соскучился? «Голоден». «Соскучился». – Не нужно, – Юнги качает головой и шумно сглатывает. Для него идти навстречу трудно, невозможно практически; а Намджун будто бы спину выпрямляет под его пулями, готовый к тому, что легкие пробьет насквозь. И дышать станет невозможно, и все уже будет невозможным. Плевать. – Ты просто так зашел или?.. – Или, – Намджун поджимает губы, а затем усмехается. – Не забудь поздравить своего друга позже. Номер восемь снова загремел в одиночку. Руки Юнги резко расслабляются и безвольно повисают вдоль дрожащего от холода тела; в этой чертовой камере холодно даже в сумасшедшую жару. – Т-тэхен? – запинаясь, переспрашивает он, хоть и сам прекрасно знает ответ. Намджун молча кивает. – Но за что? – Расхаживал по зданию после отбоя, – отвечает Намджун, сцепляя ладони в замок за спиной. – Я поймал его возле своего кабинета. Номер восемь смелый, если решился туда добраться. В любом случае… может, очередная неделя в одиночной камере его наконец чему-то научит. Намджун хмыкает и замолкает. Юнги нервно кусает губу и опускает взгляд, чувствуя во рту неприятный металлический привкус; сколько он будет просить, умолять, срывать с тэхеновых губ бесконечные обещания? Уже кожу на костлявых коленках стер в кровь, когда оступался и падал, пытался за руки-ноги ухватить, остановить, заставить рядом остаться; а Тэхен ни в какую – только Юнги успел почувствовать слабую радость из-за того, что ничего плохого, по сути, не происходит, как он снова попадает в одиночку. Снова сидит там, в углу у расцарапанной стены, снова смотрит в потолок, снова считает минуты; снова, снова, снова. Намджун пожимает плечами – мол, прости, сделал, что смог, – и выходит в коридор. На шее Юнги затягивается тугая петля.

—

Чонгук скребет ногтями по металлической поверхности двери с облупившейся краской и словно очень отдаленно слышит тяжелое тэхеново дыхание. – Тебе нельзя быть здесь, – негромко произносит Тэхен по ту сторону двери. Чонгук обнимает руками колени и откидывает голову назад, упираясь макушкой в ледяную поверхность. – Зачем ты вообще пришел? Чонгук ответил бы, если бы знал. Чонгук ответил бы, если бы мог вот так прямо сказать: «Когда-то я был любовью всей твоей жизни, ты просто не помнишь. Ты ничего уже не помнишь, а мне теперь рассветы встречать с этой болью, листая альбом с нашими полароидными фотографиями, оставшийся на пыльной полке дома». Дни сочтены, близится исполнение приговора. Чонгук правда пробовал забыть. С красивыми жизнерадостными девчонками, которые всегда оставались до утра и на весь следующий день; с серьезными и организованными парнями, которые все неизменно таяли, стоило Чонгуку на них посмотреть. Пробовал, но не смог – на вкус все было однообразным и горьким; у Чонгука не получилось сохранить для себя ни единого воспоминания обо всех тех людях, которыми он пытался стереть/выжечь/вычеркнуть Тэхена из своего прошлого. Не получалось, упорно не получалось. Чертов неудачник, изгой и отброс, маленький капризный мальчик с растерянным взглядом – таким Чонгук себя знает теперь; и это описание – самое ужасное, самое отвратное из всех. – Пришел, потому что захотел, – после долгого молчания, когда короткий разговор, кажется, уже сошел на нет, произносит он. В узком темном коридоре до дрожи бесшумно и мрачно – Чонгук бы, возможно, даже испугался этой темноты, если бы не мысли о Тэхене, коротающем дни в тесной одиночной камере; вот кому здесь по-настоящему несладко. – Ты же наверняка скучаешь. – Нет, я уже привык, – без колебаний отвечает Тэхен; такая сухая и безразличная правда. – Это странно – то, что ты так рискуешь, приходя к тому, кто для тебя никто. Пускай ты и не пациент, но чокнутый на тебе живого места не оставит, если узнает. – Он ничего мне не сделает, – тут же отвечает Чонгук, хоть и не может отрицать, что Намджун всем своим видом его слегка пугает – своей молчаливостью, мрачностью, строгостью. Он из тех людей, от которых не знаешь, чего ожидать; пугающая неизвестность громким гулом в висках, мигающая неоново-алым опасность. – Лучше скажи мне, как ты здесь оказался. Тэхен молчит около минуты. – Я приходил позавчера, потому что хотел кое-что у тебя спросить, – на выдохе произносит он. – Не успел даже постучаться в твою комнату – чокнутый появился словно из ниоткуда и схватил меня за запястье. Отвел сюда, сказал: «Ты уже надоел мне своими фокусами, номер восемь». Но время в одиночке быстро летит – здесь остается только думать, но полностью погрузиться в мысли будто бы и не успеваешь. По крайней мере, мне бы наверняка понадобилось больше месяца здесь, чтобы как следует разобраться в себе. А неделя – это пустяк. – Что ты хотел у меня спросить? – недолго думая над его словами, спрашивает Чонгук. Ему кажется, что он слышит тихий тэхенов смешок. – Вопрос не стоит недели в одиночной камере, но все же, – Тэхен шумно вздыхает. – Ты уже выбросил свой засохший фикус?

—

flashback

Прогулки в парке до позднего вечера, места на последнем ряду на всех киносеансах, сладкий попкорн, стакан колы с двумя трубочками, мороженое в вафельных стаканчиках и робкие поцелуи у подъезда – Чонгук пытается быть романтичным, Чонгук пытается делать все правильно. И Тэхену, вроде бы, даже нравится – это можно понять по его счастливым улыбкам, радостному смеху. Иногда становится сложно, просто невыносимо, но это – единственное, что заставляет Чонгука чувствовать себя живым; он знает, что может справиться с трудностями, пока держит руку Тэхена в своей. Пускай это все так неоправданно тепло и нежно, что кажется, словно они двое совсем этого не заслуживают; этих прогулок, киносеансов, попкорна и колы, мороженого и поцелуев – не заслуживают всей этой трепещущей под ребрами спонтанности. Осторожности. Робости. Но когда они расходятся, все становится совсем по-другому; шаблонно бьется посуда, Тэхен в истерике едва ли не рвет на себе волосы – съезжает по стене на пол, утыкается лицом в колени и долго судорожно плачет. Утопает в воспоминаниях, вены на запястьях вскрывает услышанным. Чонгук курит в приоткрытое окно, как будто ничего не случилось; оборачивается – мутный сигаретный дым касается листьев засохшего фикуса на подоконнике – и долго смотрит на Тэхена бездумным взглядом. Чонгук не считает, что он поступил паршиво – ему кажется, что он все сделал правильно; происходящее давно катилось в пропасть, так почему было не оборвать все сейчас, чтобы максимально безболезненно? Безболезненно не вышло, как бы ни хотелось; у Чонгука внутри тоже болит – эта боль тихая, ноющая, непрекращающаяся, невозможно ее терпеть. Но приходится. Тэхен собирает вещи; забрасывает в рюкзак помятые футболки, нижнее белье, зубную щетку и тем самым уничтожает все следы своего пребывания. Чонгук его не останавливает – не смеет; только наблюдает безмолвно за тем, как давно разрушенное рушится еще один раз. Напоследок срывает с губ Тэхена обещание. – Пообещай, что будешь в порядке. Лампочка в прихожей едва заметно мигает. Тэхен обувается в свои потрепанные кроссовки, берет в руки куртку, надевает рюкзак на одно плечо; Чонгуку даже самую малость смешно – «Черт возьми, ты же просто уходишь в соседнюю квартиру, к чему столько драмы?». И если подумать, то они были вместе так много времени – вместе и останутся. Просто Тэхен будет там, за тонкой стеной, коротать дождливые осенние дни; просто они никогда больше не заговорят, Чонгук никогда больше не постучится в тэхенову квартиру содранными костяшками в два часа ночи и не улыбнется сонно. Тэхен никогда больше не откроет. Как будто были и остались чужими. Тэхен оборачивается напоследок и слабо улыбается; Чонгука ломает на части и крошит пристальный взгляд его заплаканных глаз. «Любовь может делать больно, правда?» – Обещаю.