спутники и кометы

Тэхену снятся красивые сны – яркие и красочные, как картинки из детских книжек, где жизнь изображена простой и беззаботной, где нет дождливых и пасмурных дней, где нет луж на асфальте, где есть только бесконечное солнце и тепло. Тэхену снятся красивые сны – облака, похожие на большие комья сладкой ваты, и солнечные лучи, проглядывающие сквозь них; теплый, уютный дом, где пахнет вкусной выпечкой, а еще чем-то очень родным. Тэхену снятся красивые сны. Тэхен просыпается и видит перед собой серую стену камеры с облупившейся краской. Сквозь маленькое окошко в камеру проникает слабый солнечный свет, но Тэхен отчего-то уверен, что до завтрака еще долго – наверное, потому что из коридора не доносятся ничьи шаги и вообще весь этаж кажется таким тихим, что даже немного жутко. Тэхен поднимает с пола раскрывшуюся папку (наверное, упала ночью; если бы зашел надзиратель и увидел, Тэхен бы снова коротал дни в одиночке) и кладет ее себе на колени. Открывает на первой странице, пристально всматривается в свою маленькую фотографию – поцарапанную и потертую, как будто очень старую, но на самом деле ей не больше трех-четырех лет, Тэхен даже точно не помнит. Как не помнит и практически ничего из своей прошлой жизни. Но ведь Намджун не мог задать столь важный вопрос просто так? Он улыбался хитро, и в глазах его хитрость была, и Тэхену казалось, что его тщательно проверяют, прощупывают, словно пытаясь найти его слабое место. Когда Тэхен ответил, то почувствовал себя опустошенным – он словно вывернул душу наизнанку, разложил перед Намджуном на его письменном столе и сказал: «На, бери! Рассматривай, трогай, раскраивай – ей ничего не больно». У Тэхена было так мало, так ничтожно мало – и это он тоже отдал.

—

flashback

Тэхен забирается на подоконник, чуть не сбросив ногой одинокий давно засохший фикус, и устраивается у окна, пристально наблюдая за постепенно просыпающимся городом. Сегодня Тэхену не снилось ничего; и когда он проснулся, все было такое простое, светлое и кристально-чистое, как будто он пробудился от длительной комы. Как будто жизнь заново начал. Тэхен понимает, почему было так. Из ванной доносится шум воды – недолго, но громко, – и совсем скоро из-за заклеенной постерами и старыми календарями двери показывается Чонгук; в своей огромной белой футболке – такой же чистой, как мысли Тэхена сейчас, – он подходит совсем близко, кладет ладонь Тэхену на плечо, а затем медленно подбирается пальцами к шее. Зарывается в волосы – и Тэхен откидывает голову назад, прикрывая глаза и умиротворенно вздыхая; лучи рассветного солнца мажут по его бледному лицу. У Чонгука на шее маленькими кристаллами застывают капли прохладной воды – Тэхен собирает губами каждую из них, когда обхватывает Чонгука руками и ногами и позволяет держать себя на руках, глупо улыбаясь. Чонгуку это ничего не стоит (Тэхен и весит-то не шибко много), он скользит ладонями по тэхеновым бедрам, забирается пальцами под ткань его свободных домашних шорт, и Тэхен вздрагивает всем телом, вспоминая ушедшую ночь; угасшую ночь. – Как спалось? – тихо спрашивает Чонгук, отстраняясь и заглядывая Тэхену в глаза. – Впервые за долгое время спокойно, – на выдохе отвечает Тэхен и переводит взгляд на его губы. Они вдвоем – поломанные. Тэхен давно вышел из строя, сорвался с нужной частоты, да и просто сорвался – на десять этажей вниз, на оживленную проезжую часть, чтобы позволить своему призраку вечность бродить по городским дорогам; десять этажей вниз, куда-то в извечную пропасть, навстречу всему самому темному, опасному, желанному. Десять этажей вниз – и боль постепенно исчезает, угасает, как слабый огонек. Так Тэхен это представляет, когда вечерами сидит на все том же подоконнике, и его ноги – снаружи, их щекочет прохладный ветер; так Тэхен это представляет – свободное падение, крылья не нужны, ведь вместо них – кровоточащие раны, которые нельзя зашить, нельзя заклеить, нельзя спрятать. Они вдвоем – поломанные. Чонгук в понимании Тэхена – старенький шипящий радиоприемник, который совсем недавно купили в какой-нибудь раритетной лавке и поставили на полку, чтобы был; с одной стороны – новый, а с другой – давно уже забытый, канувший в лету. Чонгук не выходит из строя, не срывается с частот, да и просто не срывается, а преодолеть расстояние в десять этажей до земли помогает обыкновенный лифт, обклеенный жвачками и наклейками, пропахший сигаретным дымом; Чонгук хранит в себе все самое сокровенное и светлое, и Тэхен не понимает, как у него это выходит, – они знакомы так мало, так ничтожно мало, а кажется, словно вечность. Несколько маленьких вечностей. – О чем ты думаешь? – спрашивает Чонгук и не дожидается ответа – касается тэхеновых губ и замирает, как совсем еще мальчик на первом свидании. Тэхен хочет ответить «О нас», когда судорожно выдыхает в их пока еще несостоявшийся поцелуй; Тэхен хочет ответить «О тебе», но Чонгук – чертов засранец, и самолюбие его давно поднялось выше Эвереста; на самом деле, Тэхен думает о нем каждую свободную минуту, но никогда не позволит, чтобы Чонгук об этом узнал. Они вдвоем – поломанные. Тэхен выходит из строя каждый раз, когда ловит на себе чонгуков взгляд – короткое замыкание, перебой электричества, густая темнота, где есть только звук чужого тяжелого дыхания. Тэхен закрывает глаза, и эта темнота становится более чем осязаемой; и звук – реальный, отчетливый, совсем рядом с ним. Так дышит Чонгук, прежде чем поцеловать Тэхена по-настоящему.

—

По коридору Тэхена как одного из самых буйных и проворных ведут два надзирателя – ведут неторопливо в сторону душевых, и Тэхен покорно плетется рядом с ними, потому что бежать ему некуда; точнее, есть куда, но бессмысленно. Тэхен бросает грустный взгляд на камеру Хосока – ночью он несколько раз просыпался от криков и надрывного плача из-за двери напротив. Тэхен знает, что Хосок неплохой – более того, он наверняка самый добрый и светлый человек здесь, но почему же жизнь так жестока с ним? Почему он не заслуживает чего-то хорошего только потому, что он такой? Утренний душ – довольно веселый процесс, на самом деле. Надзиратель заводит Тэхена в одну из освободившихся душевых, подает полотенце, которым Тэхен никогда не пользуется, и еще, когда нужно, бритву – но в таком случае за Тэхеном пристально следят и мыться становится немного веселее. Тэхен сталкивается с Юнги у одной из раковин – в тщательно выстиранной, наверняка хрустящей от чистоты пижаме он с унылым видом чистит зубы, пока за его спиной двое надзирателей заталкивают под душ кого-то особенно буйного, кто кричит, царапается и вырывается. Крики смешиваются с шумом воды, в воздух поднимается пар, окна плотно закрыты, и находиться в душевой в такие моменты попросту невозможно. – Прости, что убежал вчера, – тихо бормочет Тэхен, украдкой смотря на Юнги. Юнги бросает на него быстрый безразличный взгляд и вновь смотрит на свое отражение. Тэхен быстро чистит зубы, умывается несколько раз (его едва-едва подсохшая челка вновь намокает) и незаметно для надзирателей ускользает в коридор. Там он натыкается на Хосока – маленький, дрожащий, с привычно опущенными плечами и головой, он почти налетает на Тэхена около двери и замирает, наверняка боясь поднять взгляд. – Тебя выпустили? – лицо Тэхена озаряет радостная улыбка. Хосок резко качает головой. – Д-дверь, – бормочет он и протягивает Тэхену раскрытую ладонь, на которой красуется погнутая скрепка (на коже у Хосока – царапины; наверняка оставил, когда возился с замком). – Отмычка. – Я в тебе не сомневался, – усмехается Тэхен, забирая скрепку из его руки и пряча ее в карман своей толстовки. Затем хватает Хосока за предплечье и отводит в конец коридора, за поворот, где сейчас безлюдно. – Подождем, пока все выйдут из душевой, и потом ты сможешь помыться. Вернешься в камеру, и я принесу тебе поесть, когда надзиратели уйдут на завтрак. В общую тебе лучше пока не соваться, идет? Хосок судорожно кивает, пытается выглянуть из-за его плеча, но лишь натыкается на пристальный взгляд Тэхена; Тэхен знает, что умеет смотреть так – убедительно, пристально, спокойно и одновременно с бушующим штормом внутри. Однажды кто-то сказал ему, что его взгляд похож на ледяное лезвие меж ребер, торчащее из кровоточащей кожи, но Тэхен не помнит, кто это был. Хосок кивает зачем-то еще раз, опрокидывает тихое, дрожащее и почти неразличимое «Ага», и Тэхену лишь на одну секунду становится тепло и спокойно от чувства собственной нужности. Конечно, Хосоку лучше и удобнее с Джином, но Тэхен помогает, пока может помочь. Тэхен помогает, пока ему хочется.

—

За пять минут до полудня Тэхен снова неспешно бредет в сторону пустующих сейчас душевых, пряча папку с личным делом под толстовкой. К слову, там он не нашел ничего полезного; узнал только, что день рождения у него в декабре (здесь такие дни все равно никогда не празднуются), а еще что его диагноз получил название «Ретроградная амнезия». Тэхен не знает, что это значит, и знать, если честно, не хочет. Он хочет только вспомнить, что случилось с ним до того, как он попал сюда; но в папке об этом ни слова. Знать может только Намджун, но если спросить у него напрямую, он не ответит, ведь так? А попытаться узнать самому? А… Тэхен едва ли не врезается в дверь. Останавливается, переводит дыхание, на всякий случай смотрит по сторонам; достает папку из-под толстовки и хватается за ручку. Дверь со скрипом отворяется, и Тэхен проходит в залитое солнцем помещение – сейчас здесь спокойно и совсем не так шумно, как утром; сейчас здесь нет ни души, кроме Чонгука, который стоит у окна и курит. Тэхен хмурится. В здании лечебницы нельзя курить, но здесь все давно наплевали на правила. – Тебя накажут, если поймают здесь, ведь так? – спрашивает Чонгук, даже не оборачиваясь. Тэхен молчит и неторопливым шагом подходит к нему, останавливаясь рядом и кладя папку на подоконник; Чонгук переводит взгляд на его руки – исцарапанные, как всегда дрожащие, Тэхен старательно прячет их за растянутыми рукавами толстовки. С недавних пор он стыдится всего в себе – в том числе своих слабостей, о которых никто здесь не должен знать. Но Чонгук выглядит так, как будто знает; и это в понимании Тэхена граничит с сумасшествием. Тэхен подходит к одной из раковин и несколько раз умывает лицо ледяной водой, а когда поднимает голову, то видит в зеркальном отражении Чонгука, который стоит прямо у него за спиной (еще чуть-чуть – и его дыхание могло бы коснуться тэхеновой шеи), и скуренная почти до фильтра сигарета тлеет в его пальцах. Тэхен не переносит запах сигаретного дыма, но этот почему-то оказывается довольно терпимым. – Я могу вытащить тебя отсюда, – спокойно произносит Чонгук, не отрывая взгляда от отражения Тэхена в поцарапанном и грязном зеркале. Своеобразный зрительный контакт, и почему-то даже от него Тэхена бросает в дрожь. – Мне только нужно найти какие-нибудь зацепки о твоей прошлой жизни. Что угодно: имена, адреса, телефоны… Ты знаешь, где сейчас живут твои родители? Тэхен поворачивается к нему лицом и упирается ладонями в раковину позади себя. – Я даже не помню, как выглядят мои родители, – почти шепотом произносит он и на мгновение усмехается. Чонгук кивает – кивает понимающе, как все те тупые врачи, которых Тэхену приходилось выслушивать в надежде, что они ему помогут; это все было делом рук Намджуна, который думал, что правильный человек сможет вытащить из Тэхена правду. Но возможно ли это сделать, если правды в нем уже не осталось? – Я вроде просил, чтобы ты не лез не в свое дело, так почему же тебе так нравится меня нервировать? Чонгук делает затяжку и хрипло откашливается, опуская взгляд. Тэхен по-прежнему смотрит на него, и он может только представить, каким отчаявшимся выглядит со стороны. Неужели окружающие просто не могут перестать пытаться ему помочь? Это бесполезно, бесполезно, бесполезно – Тэхен знает; в Чонгуке хорошего – ни толики, одно притворство, хорошо отыгранная роль, и это самое болезненное. Тэхен так хочет его искренности. Тэхен так хочет его человечности. Тэхен так хочет. Его. Рукава черной кофты закатаны до локтей, руки обвиты венами, словно ветвями вишневого дерева; в глазах – чертова пустота, чернота, глубина; губы – (слишком) спелая вишня; лицо – гипсовая маска. Пальцы, сжимающие фильтр от сигареты, запах горького кофе. Чонгук вновь поднимает голову и выдыхает дым от последней (финальной) затяжки; а Тэхен дышать забывает и только считает удары своего сердца. Слишком поздно думать о важности жизни, когда летишь в пропасть, ведь так? «Я могу вытащить тебя отсюда». – Мне ничего не нужно, – выплевывает Тэхен, смотря на Чонгука как на чужака, ворвавшегося на его территорию; Чонгук в свою очередь только одаривает его усмешкой. И словно говорит своим взглядом: «Подумай. Раз в жизни даю такой шанс». Тэхен смотрит на него в последний раз и практически вылетает в приоткрывшуюся от невесть откуда взявшегося сквозняка дверь; он несется по коридору в сторону своей камеры и плюет на то, что его шаги могут быть слишком шумными или что он привлекает к себе много нежелательного внимания. Тэхен хочет избавиться от наваждения, хочет снова почувствовать себя свободным, не привязанным ни к кому и ни к чему, но это тупое чувство выедает его изнутри, и он не знает, как с ним бороться. Обвитые венами руки, чернота в глазах, вишневые губы, лицо – спокойное и непоколебимое; и Тэхен как будто помнит каждую родинку на бледной коже, хоть и упорно отрицает это как наваждение, дурной сон, призрак (не)желанного прошлого. Когда дверь камеры за ним закрывается, Тэхен прижимается к ней спиной и запрокидывает голову назад, надеясь забыть, не помнить, ничего не помнить. Но так не получается, потому что он помнит – кто-то трогает его под футболкой, трогает его ключицы, шею, кожу за ухом; прикасается руками и губами, пылко, властно, и Тэхен позволяет. Так, как он бы ни за что не позволил сейчас. – Черт, – шепотом ругается он, пытаясь выровнять внезапно сбившееся дыхание. Воспоминания чаще всего накатывают в душевых, почему-то в полдень; но, быть может, дело вовсе не во времени и месте? Кто-то негромко стучится в дверь его камеры, и Тэхен даже вздрагивает, плавно поворачивая голову и смотря сквозь решетку – он натыкается на пристальный взгляд Юнги; но Юнги никогда не стучит, даже чтобы привлечь к себе внимание, – может, он думает, что Тэхена здесь заперли? – Пусти, – негромко просит он, и Тэхен поддается, словно на автомате. Он пятится назад, когда Юнги заходит в камеру и вновь закрывает дверь, а затем в два быстрых шага преодолевает расстояние между ними и крепко Тэхена обнимает. Тэхен на миг забывает дышать, а затем как-то неловко и несуразно кладет свои дрожащие ладони куда-то Юнги на поясницу, прикрывая глаза. – Просто больше не заставляй меня ненавидеть тебя, ладно? – шепотом просит Юнги. Тэхен кивает, но в голове у него крутится одна-единственная мысль: «Он тоже так меня обнимал».