спутники и кометы

Чимин черным маркером рисует цветы вокруг следов от пуль на пошарпанной грязной стене; за выбитыми стеклами поднимается ужасный ветер – он гнет деревья, срывает с них едва выросшие листья, гнет, ломает ветки и уносит их далеко отсюда. Небо чернеет, гремит оглушительно – хочется закрыть уши и плакать, словно ребенок, которому приснился кошмар; к которому никогда не придет мать, чтобы крепко обнять и поцеловать в макушку. Чимин роняет маркер на покрытый столетней пылью пол. У него внутри вдруг какая-то струна обрывается с характерным звуком, отвратительным скрежетом, который в само сознание беспрепятственно проникает, болезненно давит на виски и заставляет корчиться в предсмертной агонии. Так бывает по ночам. И неизвестно, откуда берется это отвратительное чувство – возможно, от воспоминаний о тех временах, когда Юнги еще тепло улыбался (мог улыбаться), кутался в свои большие свитера и умел смотреть на небо в поисках созвездий; умел размышлять, мечтать и все такое прочее. Когда Чимин мог взглянуть на него со стороны и тысячу раз за секунду влюбиться; сейчас этого нет (сейчас ничего уже нет). – Чего застыл? – Юнги бормочет недовольно, словно Чимин закрыл ему обзор на что-то действительно важное; Чимин замирает (сердце начинает безумно трепетать под ребрами), сглатывает шумно и оборачивается. – Свали отсюда, мешаешься. У него за спиной – Тэхен; он тихо шмыгает носом и опускает взгляд в пол, разглядывая свои босые ноги. Юнги расправляет плечи так, словно от пуль его прикрывать собирается, а Чимин молчит, ни на шаг не сдвигаясь с места; он ловит себя на отвратительной мысли, что больше не помнит, как Юнги улыбается (а ведь именно в улыбку он влюбился однажды). Только последний его вскользь брошенный взгляд – на цветы, которыми теперь украшена стена, – дает Чимину понять, что что-то от прежнего Юнги еще осталось, оно не исчезло навсегда, не сгорело, не развеялось пеплом над бесплодными землями. Да только есть ли теперь от этого толк? Полутьма тихого коридора – как слой шумов на старой фотографии – захватывает Чимина с головой и накрывает безудержными волнами, когда он плетется в сторону своей камеры, где планирует провести вечность наедине со стенами, полкой, подушкой, железной решеткой на окне, воспоминаниями ненужными о прошлом. Чимин думает, что рано или поздно его всем этим стошнит. Скорее бы, правда. Может, хотя бы станет легче дышать. Только тогда Чимин останавливается, когда нечаянно врезается лбом в чью-то спокойно вздымающуюся грудь. Он испуганно делает шаг назад и поднимает глаза, встречаясь с непоколебимым и привычно строгим взглядом Намджуна. – Почему не в камере? – спокойно спрашивает он, чуть склонив голову набок. – Здесь небезопасно прогуливаться без надзирателей. – А что… – Чимин тихо прокашливается, стараясь убрать хрипотцу в голосе. – А что, мне есть чего бояться? Намджун хмыкает и пожимает плечами, пряча руки за спиной. Он такой, сколько Чимин его помнит – словно совсем неживой; статуя, фигурка из дешевого пластика, предмет без чувств и эмоций, хрупкий и беззащитный. Глядя на него, хочется спросить: «Ты вообще что-нибудь ощущаешь?». – Возвращайся в камеру, – вместо ответа приказывает Намджун, смотря на Чимина из-под нахмуренных бровей. – Номер восемь выпустили только вчера, так что одиночная камера как раз дожидается своей новой жертвы. Ты еще ни разу там не был, могу устроить. Чимин усмехается – «Что мне ваша одиночная камера? Нигде не может быть хуже, чем здесь» – и молчаливо кивает, не собираясь отрицать. Намджун делает шаг в сторону и явно хочет его обойти, но Чимин шагает туда же и преграждает ему путь; в намджуновых глазах загорается непонимание и, где-то намного глубже, ярость. Чимин знает, что, если он сейчас пойдет туда и увидит Юнги, последнему здорово достанется; а Тэхен… ему теперь вообще запрещено выходить из камеры. – Ты плохо расслышал, что я тебе сказал? – хмурится Намджун, заглядывая Чимину в глаза. – В камеру, живо. – Заберите меня, – вскидывает голову Чимин. Разъяренный намджунов взгляд резко становится непонимающим. – В одиночку. Я хочу. Какая, к черту, разница? Нигде уже не будет больнее.

—

flashback

– Уже почти месяц мне каждую ночь снится один и тот же сон, – Чимин шумно сглатывает, опуская взгляд в пол. – Самолет, тонущий в реке. А потом тону и я. Посреди полуразрушенного города, где из разбитых окон валит черный дым, но небо чистое-чистое. Я вижу только его, погружаясь под воду. Я не могу выплыть на поверхность, как бы ни пытался – начинаю задыхаться, махать руками, но только погружаюсь все глубже и впоследствии исчезаю в темноте. Чимин замолкает, облизывая пересохшие губы. В светлом и просторном кабинете не слышно никаких звуков, кроме тиканья настенных часов и шарканья ручки по бумаге. Его психолог, кажется, записывает каждое услышанное слово; потом дает шаблонный совет вроде «Отвлекитесь, смените обстановку, найдите новое увлечение…», выписывает снотворное и называет сумму за сегодняшний сеанс. Изо дня в день все одно и то же, но Чимину почему-то становится легче – это необъяснимо, но это происходит. Ему хочется уехать, хочется уйти куда-то из родительского дома, где пусто, тихо и нет никого, кроме него; хочется заняться чем-то новым и наконец забыться. Но не получается, ничерта не получается. Не помогает алкоголь, дешевая травка, ночные клубы и возле них – заплаканные проститутки, от которых пахнет сигаретами и сладким парфюмом; не помогает сильное снотворное, ни одно успокоительное, ни одна таблетка. Чимин продолжает тонуть. Он не знает, как выбраться. Иногда ему кажется, что люди вокруг него на шумных улицах – бесчувственные роботы в масках из человеческих лиц, они не могут и не умеют ощущать то, что ощущает он; Чимин чувствует себя единственным в своем роде, но это проходит, как только он возвращается домой, закрывает за собой дверь квартиры, съезжает по ней на пол и долго-долго сидит на коврике в прихожей, слушая, как звучит одиночество. Иногда одиночество как красивая музыка. Ее не прерывает вечерний выпуск новостей, тихий джаз из колонок, шум городских дорог за открытыми окнами; у этой песни нет продолжительности, нет конца и начала, нет громкости – ее невозможно выключить, невозможно остановить. Саундтрек жизни, как бесконечного сериала без сюжета и посыла. Чимина тошнит от этой чертовой музыки, и несмотря на всю ее красоту, она тоже может быть уродлива порой. Чимин думает, что скоро ему придется уехать; точнее, он давно решил это сам для себя. Больше нет сил смотреть одни и те же сны, переживать снова и снова одни и те же чувства. Лучше бы чувств не было вообще, лучше бы Чимин был роботом без души и с искусственным сознанием; так существовать было бы гораздо проще, и вообще, упростились бы многие вещи. И все было бы совсем не так, как сейчас. Ему определенно придется уехать. В место, которое станет лучше этого; которое вытащит на поверхность его настоящего, разорвет эту чертову оболочку сумасшествия – оно давно пустило корни глубоко внутри, как сорняк, яд, отрава, от которой гниет и впоследствии умирает все живое. Когда-то Чимин – он верит – был прекрасным цветком. Сейчас его лепестки сухие и безжизненно опущенные к самой земле. Расцвести снова кажется невозможным.

—

– Ты когда-нибудь задумывался о том, – хриплый голос Тэхена словно режет тишину тупыми ножницами. Юнги внимает, – что было бы, если бы мы никогда не попали сюда? – Ты простыл? – вместо ответа спрашивает Юнги, подвигаясь ближе и касаясь его лба ладонью. Горячий. – Почему у тебя такой голос? Тэхен перехватывает его запястье и осторожно убирает руку от своего лица; затем поворачивает голову и смотрит на Юнги выжидающе. Юнги в свою очередь вздыхает и откидывает голову назад, проезжаясь макушкой по шершавой стене и устремляя взгляд на следы от пуль напротив, вокруг которых Чимин нарисовал цветы. Очень красивые цветы. – Я бы не хотел никогда сюда не попасть, – честно отвечает Юнги. И мысленно добавляет: «Тогда бы мы не встретились», но вслух говорит совсем другое: – В моей жизни наконец что-то изменилось, пускай и не в самую лучшую сторону. Когда я резал свои запястья блестящими лезвиями, когда раз за разом глотал таблетки, которые ничего не могли мне дать, когда в конце концов полез в петлю – я думал только о том, что мне нужны изменения. Хоть какие-то. Смерть была самым радикальным из них, а значит, самым действенным. Я так думал тогда. Тэхен сглатывает, убирает прядь волос со лба своими костлявыми пальцами и смотрит на Юнги так, словно видит его впервые в жизни, словно впервые с ним говорит. В его глазах – бесконечная усталость, а еще что-то совсем новое, что-то, чего Юнги прежде не замечал; словно какая-то неизвестная лихорадка охватила его – на бледных щеках проступает едва заметный румянец, а взгляд как будто немного пьяный. Тэхен точно заболел, пока сидел в одиночке – там ведь холодно до безумия. – Я влюбился, хен, – хриплым шепотом нарушает вновь повисшее молчание Тэхен, а затем улыбается – слабо, болезненно, как перед смертью. – Спустя столь долгое время… я снова влюбился. Юнги слушает его голос как тихую музыку, которая словно доносится из старого радиоприемника где-то в углу комнаты. Юнги кажется, что он спит – спит беспробудно который день и видит самые прекрасные сны; в них есть добро, но есть и зло, есть красивое, но есть и отвратительное, агония и одновременно облегчение – это то, что делает их прекрасными. И Тэхен – бледный, тощий, болезненный, но все еще почему-то очень родной для Юнги; их родство – то, что клеймом выжжено на коже и в сознании. Оно нестираемо, но Юнги и не хочет стирать. Он наклоняется ближе, заглядывая Тэхену в глаза с расстояния нескольких сантиметров, а затем приоткрывает губы, собираясь поцеловать, перед этим шепотом опрокинув такое важное и нужное: «Я тоже». – Что ты делаешь? – спрашивает Тэхен, резко отстраняясь и смотря на Юнги хмуро и неодобрительно. Юнги осекается и закусывает губу, опуская взгляд. Тэхен добавляет чуть громче, словно пытается докричаться: – Уже все, хен. Я больше не буду воспроизводить с тобой воспоминания. Чувство, испытываемое Юнги сейчас, по болезненности своей вполне честно можно сравнить с тем, что он ощущал, когда затягивал тугую петлю на своей шее и сбрасывал ногой табуретку. Тэхен – стремянка; Юнги забирается все выше и выше – с каждым шагом падение становится все более болезненным. «Нас, на самом деле, никогда и не было». Юнги падает.