спутники и кометы

«Все закончилось», – гулким стуком в голове, противным скрежетом, словно острое лезвие неторопливо ведет по каким-то тонким металлическим листам, исцарапывая и изувечивая их. Тэхен словами стреляет прямо в висок; дыра от пули кровоточит, и кровь струйками стекает вниз, пачкает ухо и шею, в конце концов расчерчивая ключицу. А потом все начинается заново. Юнги сидит в своей камере на своей жутко неудобной полке, которую когда-то смел называть «кроватью», и обнимает руками дрожащие коленки, уложившись на них головой; за тяжелой дверью – практически непрерывный стук и топот. Все без конца ходят туда-сюда, из стороны в сторону; у всех свои дела и заботы, и никто даже не замечает, как кровь просачивается наружу через маленькое отверстие между полом и дверью, как утекает в коридор и там медленно поднимается все выше и выше, как морская вода на палубах тонущего корабля. Это не волны становятся больше, это просто сам лайнер стремительно уходит на дно. В дверь тихонько стучат, и когда Юнги нехотя приподнимает голову, то видит за решеткой в полутьме коридора пытливый взгляд знакомых горящих глаз; Чимин цепляется пальцами за толстые железные прутья и ничего не говорит – продолжает смотреть на Юнги как-то выжидающе, словно это он сейчас должен что-то сказать или сделать. Но у Юнги нет сил даже спустить босые ноги на грязный бетонный пол. – Ты как? – спрашивает Чимин негромко, но достаточно, чтобы Юнги мог услышать. Юнги только легко качает головой и не произносит в ответ ни слова – он надеется, что Чимин привычно поймет все сам. – А я вот только что из одиночки. Одиночная камера – место для всех разбитых и поломанных, забытых и проклятых; для людей, которые не заслуживают жизни, но и смерть для них – слишком большая привилегия. Одиночная камера – пристанище для каждого, кто способен вскрыть вены на запястьях кухонным ножом или задушить себя собственной футболкой. Для пришельцев, которые пришли ниоткуда и уйдут в никуда; и следа после себя не оставят. Но Тэхен… Тэхен совсем не такой; он больше всего на свете не хочет исчезнуть бесследно, ведь так? Потом до Юнги доходит смысл услышанного. – Ты… что? – хрипло выдает он, медленно поднимая голову и пристально всматриваясь в лицо Чимина за решеткой. Чимин только тихонько усмехается и продолжает молчать, крепче обхватывая пальцами ледяные прутья. Юнги неторопливо встает с места и, чувствуя холодный и шершавый бетон под босыми ногами, подходит к двери, которая теперь становится единственным, что отделяет их с Чимином друг от друга. – Что ты натворил? – Не суть, – тут же отвечает Чимин едва слышным шепотом, и его лица касается легкая улыбка. В этот момент Юнги вдруг начинает казаться, что в его камеру медленно просачивается чуть прозрачный солнечный свет, насыщенно-золотой, с крупицами алмазной пыли, повисшей в сыром воздухе. Чимин всегда умел создавать некое подобие магии одним только своим присутствием – Юнги просто не хотел этого замечать. – Я уже здесь. Это тихое «Я уже здесь» он роняет шепотом – неуверенным, хриплым, уставшим; слова падают к ногам и разбиваются на осколки о бетон, ранят болезненно-бледные щиколотки Юнги, а затем замирают и умирают. Чимин продолжает улыбаться своей солнечной улыбкой, и Юнги на мгновение кажется, что он спит. Что все это – сон; сон, в котором среди сырой и промозглой темноты лучи солнца – как человеческие руки, тянущиеся на помощь утопающим в океане, где температура воды уходит в минус. Юнги – абсолютный ноль, когда дело касается помощи окружающим. Юнги и себе-то помочь не может. – Ты пойдешь спать? – тихо спрашивает он, потому что понимает, что ему нечего больше сказать. – Придешь на завтрак? – Да, – кивает Чимин, и Юнги не понимает, на какой из двух вопросов он отвечает, но думает, что сразу на оба. – Надеюсь, завтра с утра не подадут отвратительной каши. Юнги вдруг хочется засмеяться (впервые за долгое время), но он не делает этого – только кивает согласно, бросает тихое и шаблонное «Спокойной ночи», а затем, не дождавшись чиминовой реакции, разворачивается и идет обратно к своей полке – коротать бессонный вечер в гордом одиночестве. Солнце, кажется, до последнего щекочет его затылок и шрамы от оборванных крыльев на лопатках. А когда Юнги оборачивается, то вместо источника спасительного света за решеткой видит только непроглядную густую темноту.

—

Чимин действительно приходит на завтрак. Только в ярком солнечном свете из высоких окон Юнги может разглядеть то, насколько он потрепанный, – нездорово бледная кожа, устрашающие синяки под глазами, царапины с запекшейся кровью на руках и голых лодыжках. Но Чимин улыбается – улыбается и вслух радуется тому, что сегодня вместо каши чертов дешевый рамен, который всегда разваривается и на вкус как расплавленная пластмасса. Юнги отодвигает от себя тарелку с нетронутым завтраком и только пьет черный чай из маленькой белой чашки – горький, остывший, попросту отвратительный. Юнги делает глоток за глотком и спотыкается о даты, которые в его голове смешиваются в сумасшедшую неразбериху, бардак, покрытый слоем пыли и паутины. Сколько же успело времени пройти, если Чимин вернулся из одиночки? Сколько он там пробыл? Сколько уже Юнги не видел Тэхена? – Ты есть не будешь? – осторожно спрашивает Чимин, и Юнги только отрицательно качает головой. Чимин с радостной улыбкой ребенка, которому купили желанную игрушку, подвигает к себе тарелку с его раменом; помимо дат, Юнги спотыкается о детали и думает о том, что место Тэхена уже столько времени стабильно пустует и никто его не ищет (ну или делает вид, что не ищет). – Похудел ты, хен. – А сам-то, – тут же восторгается Сокджин, медленно потягивающий чай из кружки, словно это – самое вкусное, что ему когда-либо доводилось пить. – Тощий стал совсем, а уничтожаешь все так, как будто неделю еды не видел. Чимин резко перестает жевать и поникает, опуская взгляд, – словно маленькое солнце потухает на безграничном нежно-голубом небосводе. Юнги отставляет в сторону свою чашку и с укором смотрит на Джина, который только вопросительно хмурится, но ничего не спрашивает. Хосок, сидящий на самом краю деревянной скамейки, вертит в руках маленькую отмычку и с неподдельным интересом ее разглядывает. Сокджин продолжает молчать, а Чимин откладывает ложку в сторону и уже тянется рукой к чаю, но словно резко себя одергивает и поникает снова. «Придурок», – вздыхает Юнги и укоризненно качает головой, а затем, не сводя взгляда с Сокджина, поднимается с места; вот, например, Тэхену не привыкать просиживать штаны в одиночке, а для Чимина это – черт знает какой стресс. Больше всего на свете Юнги сейчас хочется узнать, что он там забыл, а еще – как он вообще выдержал, с его-то хрупкостью; как и физической, так и моральной. Чертов смельчак. Напоследок Юнги безмолвно смотрит на Чимина и надеется, что в его глазах промелькнула нужная доля сожаления; затем прячет руки в карманы худи и направляется прочь из общей комнаты, мысленно рассчитывая, сколько ему понадобится времени, чтобы найти и поговорить с Намджуном.

—

Прошлое – мутное и неопределенное; это, пожалуй, самое большое существующее кладбище – кладбище тайн каждого человека. Амнезия – гул в висках, дым раскуренного косяка, вязкий и непроглядный туман. Темнота в глазах, два маленьких бездонных океана. Вечный штиль в море, где на самом дне разлагаются сотни, тысячи трупов. Кладбище проб и ошибок, могилы упущенных дней. – Что ты помнишь обо мне? – тихо спрашивает Чонгук, и Тэхену хочется протянуть руку к его тонкому бледному запястью, которое неподвижно покоится на одном из обтянутых джинсовой тканью коленей. – Кроме моего фикуса, конечно. Чонгук тихо смеется, но Тэхен подхватывает его смех как-то запоздало и хрипло – хрипло так, что хочется закашляться; у него внутри – словно пустыня, сгорающая под беспощадным африканским солнцем. И под толщей песка могли бы быть ростки прекрасных цветков, которые никогда не вырастут, которые умерли еще задолго до того, как родились. Эти ростки как раз-таки тэхеновы воспоминания. О прошлом, о Чонгуке, о них. – Я… я не знаю, – он зажмуривается и качает головой, внезапно чувствуя очень сильную боль в висках. Чонгук неторопливо тянет руку к его лицу, но в итоге ведет теплой ладонью по шее, словно там расцвела болезненная синяя гематома; Чонгук пальцами гладит прохладную на ощупь кожу, и Тэхен очень хочет убрать его руку, но одновременно с этим попросить не останавливаться. – Я помню, что мы общались через стену. Тэхен чувствует, как чужая рука на его шее замирает. Когда он открывает глаза, Чонгук улыбается – едва заметно, но с ощутимым восторгом; словно вот-вот похвалит Тэхена, как годовалого ребенка, который только что научился ходить. – О чем мы говорили, ты помнишь? – ликующий чонгуков взгляд становится почти умоляющим. – Хотя бы приблизительно… Они сидят на небрежно заправленной кровати, и хрустящие простыни мнутся под тэхеновыми коленками; Чонгук перед ним – немного взъерошенный как ото сна, но при этом уставший, словно не спал уже несколько дней. Он будто оживает и становится бодрее только в моменты, когда Тэхен может сказать что-то вразумительное, а не только нервно кусать губы и стыдливо опускать взгляд. Дверь в комнату заперта изнутри. В окна врывается яркий утренний свет, в котором видно повисшую в воздухе пыль, и тонкий прозрачный тюль никак не спасает помещение от ослепительного солнца. Оно дотягивается проворными руками даже до старой пыльной мебели по углам, даже до царапин от чьих-то ногтей у самого плинтуса. Это красиво, а оттого непередаваемо жутко. – Я помню, что ты всегда желал мне доброго утра и спокойной ночи, – Тэхен робко улыбается, осторожно поднимая взгляд. – И что ты почему-то приходил именно в те моменты, когда приходил и я – при этом мы никогда не сталкивались в подъезде или на лестничной клетке. А еще ты иногда читал мне стихи малоизвестных поэтов, всегда советовал свое любимое белое вино, хотя прекрасно знал, что я его ненавижу, и приглашал к себе на вечеринки. Я долго-долго не приходил, но однажды все-таки пришел… там мы поцеловались. Здесь Тэхен запинается, мнет в чуть подрагивающих ладонях ту самую хрустящую простынь и чувствует на себе проницательный чонгуков взгляд. Чонгук тоже молчит, долго-долго молчит, а затем медленно наклоняется вперед и заглядывает Тэхену в глаза с расстояния нескольких ничтожных сантиметров – даже смешно, что после всего пережитого такая незначительная близость пугает и смущает Тэхена, как подростка на первом свидании. Солнечные лучи из окон щекочут его беззащитную кожу, теплое чонгуково дыхание щекочет сухие губы, а сам Чонгук продолжает долго-долго молчать; словно улыбнется сейчас лукаво, поднимет Тэхена на руки, как пушинку, одним движением, и крепко-крепко обнимет. Тэхен помнит, что он частенько так делал раньше и особенно эти моменты любил. Тэхен, черт возьми, помнит. Но Чонгук не делает ничего из этого. Он только выдыхает с едва слышной дрожью и его, Тэхена, целует. Наверняка как в первый и последний раз. После всего – точно первый; вот только Тэхен совсем не хочет думать о «последнем». Он не может собраться с мыслями, не может взять себя в руки и в конце концов ответить на поцелуй. Кажется, словно железная цепь сдавливает его горло, не давая возможности дышать, и на губах ощущается металлический привкус крови. Но Чонгук не отстраняется – продолжает целовать медленно, как-то даже вдумчиво и сильнее прижиматься своими теплыми губами к холодным тэхеновым. Тэхен не глядя находит его запястье – то самое, которого мечтал коснуться во время разговора; находит и осторожно окольцовывает пальцами, чувствуя под ними все ту же нежную кожу. Может быть, в его голове воспоминаний и осталось ничтожно мало, но тело Тэхена помнит все более чем отчетливо. Помнит, что Чонгук все еще целует так, как целовал всегда, вот только прикасаться боится, как будто Тэхен от любого неосторожного движения может рассыпаться, как песочный замок. Чонгук этот замок построил сам и разрушать его совсем не хочет. Тэхен отстраняется первым, старательно прячет взгляд, но запястья чужого не отпускает – и мысленно ликует, потому что убирать руку Чонгук явно не спешит. – Я рад, что ты помнишь, – шумно сглотнув, произносит он и на мгновение улыбается. – Помнишь, что у нас было до того, как все разрушилось. Тэхен только молча кивает, потому что слова вновь застревают в горле, а на губах все еще чувствуется что-то знакомо-сладковатое, слегка терпкое, как хорошее вино – красное, розовое или сливовое. Как то, что Тэхен прежде не позволял себе слишком часто – тогда, когда у него еще было право выбора; дорогое вино, а не горький черный чай на поцарапанном деревянном столе. – Я не хочу уходить, – Тэхен качает головой и поджимает губы. Чонгук прячет его у себя в комнате уже несколько дней, и черт знает, что там думают надзиратели или Намджун, – Тэхену вообще нет никакого дела. Поймают – кинут в одиночку, снова; было бы чего бояться. – И не хочу, чтобы ты уезжал. – Когда я уеду, – тут же качает головой Чонгук, – то уеду только с тобой. Почему-то Тэхен думает, что после этих слов его будет преследовать множество бессонных ночей.