спутники и кометы

Юнги впервые за долгое время решает нормально поесть; за ужином он опустошает тарелку с каким-то пресным супом за считанные мгновения, и ему абсолютно плевать на вкус, на количество соли и на то, может ли там быть яд. Намджун, зачем-то неторопливо прогуливающийся между рядами, периодически поглядывает на него; Юнги чувствует это затылком, спиной и всем телом, и единожды они сталкиваются взглядами – очевидно Намджун ждет, что он не выдержит и отвернется первым, но Юнги упорно смотрит аж до тех пор, пока чокнутого не отвлекает подошедший надзиратель. После ужина Юнги проскальзывает в душевую раньше всех и бегло споласкивается прохладной водой; пока одевается, периодически поглядывает в сторону одинокого окна – как будто на подоконнике вот-вот должен возникнуть из ниоткуда Тэхен, привычно всматривающийся в мертвенно-спокойный вид тихой окраины. Но этого, к сожалению или к счастью, не происходит. – Давно ты так стоишь? – раздается знакомый голос за его спиной, и Юнги вздрагивает, оборачиваясь. Он понимает, что уже несколько минут как оделся и после просто стоял, замерев на месте, и смотрел в сторону монотонной темноты за железной решеткой на окне. Чимин закидывает на плечо полотенце (невиданная роскошь) и плетется к одной из душевых; проворачивает кран, включая небольшой напор воды, и морщится, подставляя ладонь, – холодная. Холодная, как и обычно, – им давно не привыкать. Юнги понимает, что чиминов вопрос был риторическим – эдаким способом отвлечь его от бесполезных мыслей и вернуть обратно в реальность; может, Чимин и понятия не имеет, что там творится у Юнги в голове, но это не мешает последнему испытывать какое-то невесомое, но очень нужное сейчас чувство благодарности. Чимин раздевается; неторопливо стаскивает кофту с длинными (почти до кончиков пальцев) рукавами, стягивает с бедер и худых изувеченных ног пижамные штаны, снимает белье. Юнги, вообще-то, не должен смотреть, но почему-то смотрит; пристально наблюдает за тем, как Чимин становится под небольшую струю холодной воды, как его светлые волосы с отросшими корнями стремительно намокают, как прозрачные капли стекают вниз по бледной коже, по шее, плечам и спине, вдоль позвоночника и ниже по пояснице, теряясь в ложбинке между ягодицами. – Ты хочешь что-то сказать? – негромко бормочет Чимин, умывая лицо и глядя из-за плеча; кажется, его не особо беспокоит то, что Юнги просто стоит и смотрит на него, когда сюда в любой момент может кто-то зайти. Но все быстро становится на свои места: – Я нервничаю, когда ты просто смотришь и молчишь. Юнги прогоняет легкое наваждение и резко опускает взгляд. – Прости. Он выскальзывает из душевых почти бегом, по коридору направляясь в сторону своей комнаты и не оборачиваясь; почему ему кажется, что сейчас даже стены осуждают его? И железная дверь камеры, услужливо запертая надзирателем, и чьи-то рисунки ногтями на стенах, и сверкающие звезды из маленького решетчатого окошка… все вокруг будто бы говорит, как сильно Юнги ошибается, когда даже просто дышит. Когда не делает ничего, за что мог бы чувствовать вину. Юнги не считает Чимина особо красивым или… желанным, он вообще ни о ком не думает в таком ключе; возможно, это его неоправданное одиночество дает о себе знать безудержным вихрем, возможно, Юнги просто соскучился по человеческому теплу, по прикосновениям и объятиям, по ощущению собственной нужности. Он не испытывал этого так давно – кажется, последний раз будто целую вечность тому назад. Но когда Юнги впервые увидел Чимина, когда он тусклым лучом света загорелся посреди пустующего коридора, когда небо вдруг на одно ничтожное мгновение стало безоблачным и ясным, как в мае… Юнги подсознательно понял кое-что важное. Его взгляд – чиминов взгляд; его руки, небрежно спрятанные в карманах, – чиминовы руки, мнущие края серой толстовки. Все это было немного нелепым, но оттого таким живым и настоящим, что Юнги хотелось расплакаться. Как же прекрасно порой чувствовать себя живым. А Чимин… а что Чимин, он тогда еще мог улыбаться лучезарно, он тогда еще не знал, как скоро и болезненно его сломают. Вот и встретились два одиночества.

—

– Поцелуй меня, – Тэхен не хочет звучать так, как будто он приказывает, но именно это у него и получается. Под большим мягким одеялом – их временным (самым безопасным на свете) пристанищем, в покрытой сумраком комнате, где стены прячут их от всего остального мира, – Тэхен точно знает, – находится место, где он хотел бы провести свой ничтожный остаток. – Пожалуйста… Тэхен голыми коленями скользит по простыне, прикрывает глаза и заново учится дышать, сжимая в ладони твердый член под тканью свободных, немного задравшихся шорт. А Чонгук его раздевает – неторопливо, смакуя каждое мгновение, стаскивает футболку, оглаживает руками усыпанные родинками плечи, медленно ведет ребром ладони по позвоночнику; Тэхен дрожит – немного от холода, но в основном от желания, накатывающего тихоокеанскими волнами. Парадокс – Тихий океан называется Тихим, потому что во время кругосветного путешествия Магеллана преследовал лишь абсолютный штиль – спокойный, гладкий, извечный. Даже в самом тихом месте на этой планете бывают бури – частые или редкие, долгие или быстро утихающие; не суть важно – важно то, что любой штиль может быть разрушен в считанные мгновения. «Поцелуй меня». Абсолютно любой. «Поцелуй меня, как тогда». Чонгук обхватывает лицо Тэхена ладонями, смотря пристально ему в глаза; Тэхен сжимает его бедра ногами, мягко касается запястья и наклоняется ближе. Щекочет лицо хаотично взъерошенными волосами – и Чонгук тихо смеется. Как раньше, как когда еще все было в порядке, когда они вдвоем еще были исправными, здоровыми, счастливыми. Тэхен мерзнет, но не показывает этого; Тэхен беспокоится, но не показывает этого. Когда Чонгук целует его, у него словно открывается второе дыхание – Тэхен податливо жмется к нему всем телом, выгибается в спине, согревается и уничтожает весь свой болезненно-режущий страх, который узлом завязался в солнечном сплетении. Чонгук зарывается пальцами в волосы на его затылке, ведет носом по шее, целует под кадыком, царапает ногтями голые худые бедра… Их прерывает стук в дверь. Громкий, настырный, требовательный. Тэхен резко вздрагивает, замирает и прислушивается (Чонгук делает то же самое) – стук повторяется и становится еще громче буквально через секунду. «Это может быть Намджун», – думает Тэхен и в панике подрывается с места, отбрасывает в сторону одеяло и собирает с пола свою одежду, поспешно натягивая футболку и шорты; когда он оборачивается, пытаясь отдышаться, то видит, что Чонгук делает то же самое. Несколько мгновений они безмолвно, испуганно переглядываются, а затем Чонгук жестом указывает на большой старый деревянный шкаф у двери. Недолго думая, Тэхен подлетает к нему, распахивает дверцу и ныряет в темноту, не закрывая шкаф до конца и оставляя маленькую щель, чтобы наблюдать за всем происходящим в комнате; в следующую секунду зажигается свет, Чонгук одергивает на себе одежду, поправляет ладонью волосы и открывает дверь. – Почему так долго? – слыша ледяной голос Намджуна, Тэхен прикрывает глаза и затаивает дыхание. Если его обнаружат, ему светит нечто более страшное, чем одиночная камера; еще месяц назад Тэхену было бы плевать, даже если бы его собирались повесить, но не сейчас. Сейчас он наконец обрел смысл пожить еще хотя бы немного. – Я уснул, – спокойно отвечает Чонгук, и Тэхена невольно бросает в дрожь от того, как строго и непоколебимо звучит его голос. Тэхен тихо выдыхает, упирается затылком в холодное дерево за своей спиной и думает о том, как было бы прекрасно, если бы только они смогли продолжить – прямо здесь и сейчас, вместе с этой чернильной ночью, со всеми этими прикосновениями, поцелуями, следами от зубов на бледной коже; если бы Чонгук взял его, как брал когда-то – не встречая ни толики сопротивления, – это стало бы тем, что способно вернуть Тэхена к жизни. – От меня что-то нужно? – Живо одевайся и собирай свои вещи, – Тэхен резко распахивает глаза и прислушивается. Он слышит шорох бумаг, хруст ткани, скрежет ножек стула по голому паркету. – Довольно, ты и так пробыл здесь непозволительно долго. Убирайся прочь. Тэхен затаивает дыхание и заглядывает в комнату сквозь едва-едва приоткрытую дверцу – он видит, как Намджун раскрывает чемодан Чонгука, как закидывает внутрь его хаотично помятую одежду, его газеты, его записи и заметки на отрывках бумаги; Чонгук лишь безмолвно наблюдает за всем, но Тэхен отчетливо видит, как в его глазах разгорается ярость – настоящая, неподдельная, горячая, вязкая ярость. Тэхену становится страшно – от этой ярости, а еще от того, что будет, если Намджун сейчас внезапно распахнет шкаф; но он не делает этого – он даже не смотрит в его сторону, закрывая чемодан и ногой подталкивая его к Чонгуку. Только после этого до Тэхена доходит смысл всего услышанного. «Убирайся прочь». «Убирайся прочь». – Вы ведь были вежливым со мной… – на выдохе произносит Чонгук, не сдвигаясь с места; его лицо по-прежнему – застывшая гипсовая маска, неживая и обездвиженная. Тэхен видит, как он пытается совладать с собой, то и дело стискивая руки в кулаки. И Тэхен мог бы сказать: «Пожалуйста, не натвори глупостей, не натвори глупостей, не…», вот только сейчас ему хочется, чтобы Чонгук их натворил. – Почему теперь… – Я пытался! – прерывает его Намджун, повышая голос. Его рубашка, больше напоминающая одеяние пастыря, расстегнута на несколько верхних пуговиц; и кожа у основания шеи чуть красноватая, румяная, как будто там был затянут тугой жгут или как будто чокнутый позволил себе расслабиться и немного выпить. Его взгляд растерянный, бледные как у мертвеца руки дрожат, а сам он без конца осматривает комнату, будто ищет, за что можно зацепиться. Тэхен царапает ногтями холодное дерево и чувствует, как его захлестывает неведомый страх на пару с нервозностью. – Я пытался, но от тебя слишком много проблем. Изначально я знал, на что шел, и шел беспечно, ведь посторонние люди в стенах лечебницы – это всегда лишние хлопоты. Здесь место только для больных и персонала, поэтому тебе нужно уйти самому, иначе мне придется увести тебя силой. – Больных? – голос Чонгука дрожит так, словно он может вот-вот сорваться на крик. – Больше половины присутствующих вы просто держите здесь, как в тюрьме. То, что их семьи по какой-то причине пожелали избавиться от них, не значит, что они должны до конца своих дней гнить в этом земном аду… – Уходи. – …взять хотя бы Мин Юнги. После нескольких попыток суицида вы просто засадили его сюда, как в клетку, не давая возможности даже поговорить со специалистом, не давая возможности исправиться и начать все заново? – Уходи немедленно! – А Сокджин? Он добрый, заботливый и благородный – он помогает здесь всем, кто в нем нуждается, а сам вынужден проводить остаток своей жизни в четырех стенах из-за собственной недоказанной вины?! – Ты не знаешь о них ничего, убирайся немедленно! – Тэхен вздрагивает, кусая костяшки пальцев, когда Намджун в одно мгновение подлетает к Чонгуку, словно собирается дать ему пощечину, но сам лишь указывает рукой в сторону двери. – Убирайся из моей лечебницы, иначе я выброшу тебя своими собственными руками и не дам даже забрать вещи! – А номер восемь… – чонгуков голос резко становится совсем тихим, Чонгук выдыхает и смотрит на Намджуна исподлобья, в то время как Тэхен по неясной причине чувствует его взгляд лишь на себе. – Номер восемь, Ким Тэхен, перевернутая бесконечность… вы знаете, что сломали ему жизнь, верно? «– Диагноз – это пустой звук. Спросите у Тэхена, считает ли он, что должен находиться здесь. – Но разве это поможет ему отсюда выбраться?» – Номер восемь добровольно пришел сюда, – сдержанно отвечает Намджун, и в этот момент у Тэхена внутри что-то обрывается. «Нет… нет, нет, нет…» – Что? – переспрашивает Чонгук, и в этот момент у него в глазах накапливается столько непонимания и тоски, что Тэхену хочется закричать. – Ким Тэхен пришел добровольно, – спокойно повторяет Намджун. – Без семьи и друзей, без предварительного посещения психотерапевта, без рекомендаций и справок. Пришел с маленьким рюкзаком, набитым одеждой, и сказал, что хочет пройти курс лечения. Тэхен утыкается лбом в дверцу и прикрывает глаза, чувствуя, как одинокая слеза катится вниз по его щеке; он стискивает ладони в кулаки, царапает кожу ногтями – ему так невыносимо от тишины, которая повисла в воздухе, от мертвого чонгукового молчания. Как будто он ошарашен так сильно, что ему совершенно нечего сказать. Тэхен хочет закричать, что причина не в нем, что все испортилось уже после того, как они с Чонгуком расстались, как навсегда исчезли из жизней друг друга… это могло бы стать его маленькой сладкой ложью. Это был теплый, свежий, сахарный, цветущий апрель; месяц, когда Тэхен впервые осознал, что с ним что-то не так. Возможно, его панические атаки, кошмарные сны, неконтролируемая паранойя, постоянное головокружение… возможно, это все могло бы оказаться наследственным, и Тэхен поверил бы в это, и он жил бы с этим, пытаясь принять факт, что ему не повезло родиться законченным психом. Но затем… затем та пьяная драка; несколько парней, которые выбили из Тэхена весь дух, едва ли не размозжив его голову об кирпичную стену... И никто не стал бы искать его окровавленное тело, никто бы не позвонил в полицию или скорую, потому что у Тэхена тогда больше никого не оказалось – не было Чонгука (он остался призрачной тенью из прошлого), не было… да в общем-то, никого больше и не было. Теплый, свежий, сахарный, цветущий апрель – месяц, когда он потерял связь с собственной жизнью. «Теперь ты знаешь обо всем. Пожалуйста, только не нужно чувствовать свою вину из-за случившегося». – Я не верю, – Чонгук на выдохе качает головой. – Он бы не подставил себя так, не верю… «А куда мне было пойти? В квартиру, где каждая мелочь напоминает о тебе?» Прежде чем Намджун успевает сказать что-то еще, Тэхен толкает скрипящую дверцу шкафа и босыми ногами ступает на холодный паркет. На него теперь устремлены сразу два взгляда; один – хмурый, ледяной, неодобрительный и одновременно с тем ошарашенный, растерянный, непонимающий; второй – все еще влюбленный, но теперь с этой любовью мешаются непреодолимая извечная тоска, отчаяние, недоверие и грусть. Тэхен прячет за спиной дрожащие от холода и страха руки, испуганно топчется на месте, как маленький мальчик, который что-то разбил или сломал, а после приподнимает голову, чувствуя на своих плечах внезапную тяжесть всех тех слов, которые должен сказать. – Это правда, – сухо произносит он, смотря только Чонгуку в глаза. Постепенно трещит по швам их маленькая бесконечность. – Я сам пришел сюда.