спутники и кометы

Когда Чонгук увидел Тэхена впервые, то подумал, что он очень красивый; это была именно та красота, в которую без труда можно было влюбиться, – простая и понятная, но в то же время совершенно двоякая. Потому что Тэхен мог быть разным – улыбчивым и шумным, дерганным и неуправляемым или спокойным, как южный ветер, – не имеет значения, Чонгук всегда любил его одинаково. И не то чтобы безосновательно – Тэхен изо дня в день давал новые причины влюбляться в себя снова и снова. Чонгук, конечно, не мог не поддаться (к слову, еще ни разу за их недолгую совместную вечность он об этом не пожалел). Теперь он злится на самого себя. Злится, потому что Тэхен слишком хрупкий, слишком слабый для его понимания, но одновременно с тем у него внутри хранится столько нерастраченной храбрости, которую он смиренно оберегает и обогащает изо дня в день – особенно, пожалуй, в те моменты, когда они с Чонгуком сталкиваются взглядами. Тэхен учится защищать себя, и это понятно. Что бы ни писали в его личном деле, какой бы ни ставили ему диагноз, Тэхен – такой, какой он есть сейчас; растрепанный, тяжело дышащий от испуга и растерянности посреди комнаты, которая такая чужая, но могла бы и стать родной. Здесь можно было бы воспроизвести воспоминания – далекие и совсем недавние, хорошие и плохие, нужные или не очень; хотя для Тэхена наверняка уже не осталось ненужных. Он цепляется за любые подсказки – запах чонгуковых волос, теплота его рук и его улыбки, его неизменные привычки и то, как он говорит, обращаясь конкретно к Тэхену, – говорит, с любовью и тоской глядя прямо в глаза. Это – незаменимые вещи; такие, в которые хочется завернуться, как в теплый плед ранней зимой, и вдыхать воздух полной грудью – он морозный, какой-то чужой, неприятно холодящий легкие, но свежий – и это самое главное. К подобным мелочам можно приравнивать вечерние пикники, костер на окраине небольшого леса (блаженное уединение, как его не хватало порой!), звезды над рекой Ханган и то, какое непередаваемое счастье вспыхивало где-то в солнечном просто от удовольствия смотреть – смотреть и впитывать, осознавая то, что прямо сейчас ты проживаешь свои лучшие годы. И, конечно, запах дождевых капель на свежескошенной траве – прозрачный, едва уловимый шлейф; но Тэхен помнит его – (а может, так пахла кожа Чонгука?) – он помнит, а на остальное плевать. Возможно, где-то далеко во Вселенной взрываются, крича от боли, звезды, рождаются новые галактики, тысячи комет разрушают нечто едва созданное, но здесь… здесь все еще спокойно и тихо, как будто нимфы напевают тихую песню, прячась среди изумрудных ветвей, как будто дым от костра пахнет маем и юным солнцем; и руки Чонгука на тэхеновой талии – самое правильное (Тэхен клянется – ни разу не забытое). Тэхен снова сидит в одиночке. Чонгук – в соседней. Они говорят через стену. – Он не имел права бросать тебя сюда, – Тэхен хотел бы, чтобы его голос прозвучал более строго и зло, но получается лишь какой-то ничтожный и неважный почти что всхлип на выдохе. – Сделав это, чокнутый фактически приписал тебя к заключенным. Кто-то рано или поздно спохватится, что ты слишком долго не возвращаешься домой. Покорно дожидаясь ответа, Тэхен царапает стену ногтями, сдирает темно-серую влажную штукатурку и бездумно смотрит на поднос с едой у двери (надо же, какая роскошь); напичканный химической приправой рамен сейчас пахнет почти тошнотворно, и Тэхену кажется, что еще чуть-чуть, и от этого запаха его вывернет прямо на пол. Водой, кровью и застрявшей в горле обидой неясно на кого. – Я забыл записную книжку под матрасом, – наконец отвечает Чонгук, и Тэхен от его голоса вздрагивает, как от раската грома. – А у меня там весь материал для репортажа, который должен был выйти… десятого мая, – здесь Тэхен тихо смеется. – Впрочем, это уже неважно. – Не верится даже, что целый месяц прошел, – он сглатывает скребущую сухость в горле и смаргивает слезы, проступившие в уголках глаз; затем утыкается лбом в стену, прекрасно зная, что серая пыль безбожно испачкает его волосы. – Как будто я только вчера сидел перед тобой в кабинете чокнутого и боялся даже посмотреть на тебя. – Ты боялся? – тут же переспрашивает Чонгук. – Еще бы, – усмехается Тэхен, прикрывая глаза. – Это какой-то глобальный страх – я чувствую его, когда смотрю на все, что с нами сделалось. Когда оборачиваюсь на прошлое и понимаю, что жить в съемной квартире и нормально питаться два раза в неделю было раем, потому что мы были вместе… сейчас мы, вроде как, тоже, но это уже не прежние мы. Много времени прошло, моя жизнь перевернулась с ног на голову, все в ней поменялось местами. А ты… я не знаю, понимаешь ли ты, что я пытаюсь сказать, но… – Я люблю тебя. Гулким эхом отскакивает от стен, проникает сквозь слои грязной гнилой штукатурки и падает безвольно к босым тэхеновым ногам. Тэхен замирает, затаивает дыхание и припадает ухом к стене – прикрывает глаза, надеясь, что ему не послышалось. Он чувствует себя ребенком в рождественскую ночь, который заглядывает в комнату через замочную скважину, надеясь увидеть Санта Клауса, кладущего подарки под елку. Но это не Рождество и не какая-то там красивая сказка – это реальность, которая больно бьет под дых, и Тэхен уже не уверен, что хочет знать, что там, за закрытой дверью. – Что? – переспрашивает он негромко, но достаточно, чтобы Чонгук мог услышать. – Что ты сказал? – Я сказал, что люблю тебя, – ответ следует незамедлительно. – И понимаю, что ты имеешь в виду. Ты переживаешь, потому что со временем все меняется, но разве… разве не в изменении кроется жизнь? Если бы время остановилось, все вокруг давно бы умерло. Мы не сидели бы сейчас здесь, в темных сырых камерах, и не говорили бы через тонкую стену. Если бы вещи не менялись, я бы так и остался тем, кто ни разу не увидел твоего лица. Тэхен обнимает себя руками и сжимает так крепко, как может, со всей силы; он хочет, чтобы так его сейчас обнимал Чонгук – держал бережно, но в то же время уверенно. Это, возможно, единственное, что способно вернуть его к жизни – источник неиссякаемой теплоты среди этой темной неприветливой бездны, где Тэхен – на самом дне; когда-то – сверкающая бесценная жемчужина, сейчас – ненужный кусок дешевой пластмассы. – Мы меняемся, чтобы не умирать, Тэхен, и неизменное позволяет нам оставаться в живых, – продолжает Чонгук гораздо тише, чем прежде. – Как то, что я люблю тебя.

—

– Такая книга была у моей мамы, – тихо шмыгнув носом, Хосок обнимает руками колени и кивает на внушительных размеров томик у Сокджина в руках. Джин неоднозначно ведет бровью – «Джейн Эйр? Серьезно?» – и кривовато усмехается. – Иногда перед сном она читала мне отрывки, от которых хотелось плакать. Это грустная книга. – Почти вся английская классика грустная, – пожимает плечами Сокджин, задумчиво вертя книгу в руках. – Особенно та, что написана сестрами Бронте. Если бы он мог, он бы выбрал что-то другое, но здесь выбирать не приходится; книги с маленькой скрипящей полки в общей комнате – все, что у них есть. К слову, забирать что-либо из общей комнаты к себе в камеру строго запрещено, но Сокджин уже приловчился делать это незаметно. Обыски проводятся два раза в неделю, и странно, что камеру предполагаемого убийцы рассматривают пару минут, не углубляясь в детали и стремясь как можно скорее пройти дальше; Джин думал, что за ним здесь особый присмотр, но если даже его боятся… может, это не так-то и плохо? Хосок льнет к нему, как промокший под ливнем котенок. Сокджин закидывает одну руку ему на плечо – немного несуразный, почти приятельский жест – и прижимает крепче к себе, надеясь хоть немного отогреть. Толстые стены, изорванные тонкие одеяла, еле теплые батареи – все это не помогает; Сокджин думает, что и не должно помогать. Вообще-то, неловкие, но очень искренние объятия – все, что у них осталось. – Почитай мне, – шепотом просит Хосок, утыкаясь лбом куда-то ему в ключицы и прикрывая глаза. – С самого начала? – уточняет Сокджин. – Откуда угодно. И Джин открывает книгу на случайной странице.

—

flashback

– Он как местный Чарли Гордон, – за его спиной перешептываются и негромко посмеиваются, пока Хосок натирает до блеска вымытые чашки из-под кофе. – Такой же гнусный и тупой. – Ну если уж он Чарли, – Хосок слышит совсем рядом с собой знакомый женский голос и, глядя через плечо, видит Сон, которая с привычной приветливой улыбкой завязывает фартук, заходя за барную стойку. – То я буду его Фэй.* – Ты же знаешь, что их история не закончилась хорошо, – бормочет Хосок, вновь опуская взгляд и отставляя в сторону последнюю чашку. Несколькими часами позже они вместе сидят на ступеньках пожарной лестницы и пьют горький эспрессо из маленьких пластиковых стаканчиков; перерыв – около тридцати минут, для Хосока с его вечной молчаливостью и невесть откуда берущейся грустью – целая вечность. Сон курит тонкие черничные винстон, перебирает пальцами миндальные волосы и почти не смотрит на Хосока – ну, может быть, совсем немного. – Ты не глупый, – говорит его персональная Фэй Лилман, и Хосок понимает, что по ней он будет скучать больше всех, когда ему придется уйти. – И не поломанный. Почему-то они думают, что если ты не показываешь всем свои шрамы, то у тебя их нет. «Это неправда, – думает Хосок и усмехается, кладя голову на колени и отчужденно рассматривая свои белые кеды. – Мы оба знаем, что это неправда». Просто… иногда с Хосоком происходит что-то, что он не в силах контролировать; какие-то неподвластные времени и здравому смыслу изменения, так сильно и так болезненно влияющие на его мысли, на его жизнь, на его будущее. То, что Хосок всегда молчит и слепо выполняет приказы, – не значит, что он глупый; просто он… другой. Возможно, это результат какой-то наследственной болезни, или в детстве он сильно ударился головой… Хосок не помнит; он пьет транквилизаторы, как дышит, потому что только так становится легче. И Сон – Ким Сон – кажется, единственный человек во всем мире, который его понимает; эфемерная тень, призрачная иллюзия… как чудовищно сильно Хосок не хочет с ней прощаться. – Я скоро уеду, – тяжело выдыхает он, утыкаясь лицом ей в плечо и вдыхая запах черники, которым пропитаны волосы. – Пора уже сделать что-то с… этим всем. Неопределенный жест рукой в воздухе – и Хосоку почти смешно; под «этим всем» он подразумевает, конечно, себя. Сон выдыхает тихо-тихо и немного судорожно, как будто сейчас расплачется. Хосок мог бы потрепать ее по плечу – «Да ладно тебе, нуна, все наладится», – мог бы улыбнуться беззаботно и пообещать, что скоро вернется, что не исчезнет бесследно, как будто никогда и не рождался. Он мог бы отдать тысячу обещаний. Но получается только так. Нелепо и несуразно. – Это из-за них? – с отсутствующим видом спрашивает Сон, пока пепел с кончика тлеющей сигареты падает на ее светлые колготки. Хосок сразу не понимает, о ком она говорит. – Нет, нет, – спешит возразить он, отстраняясь с усмешкой – кривоватой, безжизненной с примесью неясной горечи. – Это из-за меня. Я сам хочу исправиться и стать лучше, чем я есть. Не знаю для кого, но я должен. Где-то под лестницей разносится громкий возглас – один из официантов зовет Сон вернуться обратно в зал, для нее перерыв закончен. Сон вздыхает и, прежде чем подняться с места, треплет Хосока по волосам – аккуратно так и игриво, как ребенка; Хосок силится улыбнуться и долго-долго смотрит ей вслед, пока она неторопливо спускается по лестнице и скрывается за дверью черного хода. Он считает символичным то, что Сон ничего не сказала ему напоследок, – наверное, посчитала нужным оставить свои слова на потом – на какое-то далекое и размытое потом, когда они (Хосок всем сердцем верит) увидятся снова. И, быть может, он уже будет исправен. Вдали, за крышами многоэтажек, догорает закатное солнце. Сегодня у Хосока – официально – последний рабочий день. Дома его ждет небольшой собранный рюкзак, идеальная чистота и одинокая бутылка виски на протертой до блеска столешнице; там же – один-единственный бокал. (Какое кошмарное и одновременно с тем волшебное начало чего-то нового.)

—

Хосок засыпает почти мгновенно – как в пропасть проваливается. Джин не знает, для кого он продолжает читать – быть может, для самого себя, – но продолжает. Тихое, в каком-то смысле мелодичное бормотание разносится по камере, пока снаружи, за тяжелой железной решеткой, бушует вечерний майский дождь. Юнги материализуется будто из воздуха (а может, он был здесь с самого начала?), сидит напротив, всем телом вжавшись в стену, словно желая спрятаться, и курит – одну, вторую, пятую… Сокджин понимает, что если снаружи услышат запах сигаретного дыма – достанется всем троим; но сейчас ему почему-то особенно плевать. – А Чимина куда дел? – негромко спрашивает он, сгибая уголок странички и откладывая книгу в сторону; Хосок начинает едва слышно что-то бормотать во сне, и Джину приходится зарыться пальцами в его волосы и начать поглаживать голову, чтобы он успокоился, – это всегда работает. Юнги только пожимает плечами – совсем как-то отстраненно – и смотрит в сторону окна, за которым переливается и рябит весенняя зелень и утопленный в серо-розовом закате май дает о себе знать раскатами грома и секундными вспышками молний. Джин думает, что, если бы только у него была возможность, он бы сейчас убежал далеко – по бескрайнему полю, прямо под ливнем, ни за что на свете не оборачиваясь назад; это так просто и одновременно с тем невыполнимо – бросить все и попытаться начать заново. – Поговори с ним, – продолжает Сокджин, настойчиво глядя Юнги в глаза. – Он без тебя не ест, не спит. Убивается. Вы же когда-то были лучшими друзьями. Юнги выглядит как человек, который задумал что-то не очень хорошее, – Сокджину это не нравится, но он предпочитает не спрашивать; лучше так, чем не спать по ночам. А впрочем, он и так давно уже не спит. – Ключевое слово «были», – усмехается Юнги и тушит докуренную до фильтра сигарету об пол. – Сейчас мы уже все друг другу чужие.