спутники и кометы

Ким Тэхен до безумия сильно любит людей. Люди для него – неиссякаемый источник жизненной силы, энергии и вдохновения; и когда они ранят его, он всегда старается залечивать раны где-то глубоко в себе, невидимо и бесшумно, незаметно для других. Так легче; легче, когда все, что его выдает, – редкие грустные взгляды, отстраненный вид, моменты задумчивости («Почему именно я?», «Чем же я это заслужил?») и тщательный анализ собственного поведения. Это работает абсолютно со всеми, кроме Чонгука. Перед Чонгуком Тэхен обнажается. Он показывает себя, настоящего, вместе со всеми своими ранами, неглубокими и сквозными, почти затянувшимися и самыми свежими. «Вот, смотри, в этом весь я», – и Чонгук смотрит; и никогда не отводит взгляд. Тэхену это так чертовски нравится. Единственное, что его беспокоит сейчас, – то, что он не слышит родного голоса за спиной. Конечно, Чонгук мог и уснуть, но обычно он не спит так подолгу. Тэхен ковыряется ложкой в остывшем супе, покрывшемся противной пленкой, протирает бетонный пол испачканными серой пылью штанами и устало откидывает голову назад, ударяясь макушкой об стену; у него даже не хватает сил зашипеть от боли. И вообще он чувствует, как постепенно это все становится сильнее его. И отсутствие Чонгука (или хоть кого-нибудь) рядом делает все еще более невозможным. Усугубляет. – Чонгук? – негромко зовет Тэхен севшим голосом и не слышит ответа. От злости он переворачивает тарелку с супом и с каким-то садистским желанием причинить кому-нибудь боль наблюдает за тем, как прозрачные струйки растекаются по полу. – Куда ты, черт возьми, делся… Чонгук не отзывается. Ни в этот день, ни на следующий. Тэхен безоговорочно верит в то, что сходит с ума. И не будет уже для него яркого солнечного света сквозь тяжелые прутья решетки, не будет майских гроз и первых цветов, травы, которая щекотала голые ступни, речного берега с налетом бледно-ржавого ила и какого-то трепетного ощущения детской радости. Как будто все самое прекрасное еще впереди (тогда так сильно хотелось в это верить!), и ему слишком много предстоит увидеть завтра, через неделю, через много лет. Весь мир был в его руках, пока Чонгук был рядом. Но утро наступает, когда в один из дней (Тэхен уже не понимает, какое сейчас время суток, как долго он находится в одиночке и жив ли он еще) хмурый и молчаливый надзиратель отпирает для него дверь камеры. Тэхену даже не хочется выходить; даже не хочется подниматься на ноги, двигаться, видеть, слышать, дышать. Но его вытаскивают силой, ведут по темному сырому коридору, как умирающего, и в какой-то момент он успевает заглянуть в маленькое окошко соседней камеры; там – пусто и сыро, видны только привычные следы от ногтей на стенах и бледные робкие лучики света, гуляющие по стенам и полу. И никакого Чонгука; как будто его никогда и не было. – Отведите меня к Намджуну, – (почему Тэхену кажется, что это звучит как последнее желание?). – Пожалуйста. Прямо сейчас. Конечно, его не слушают. И вырваться, извернуться резко и убежать у Тэхена нет ни сил, ни желания; так что он соглашается со всем – идет в душ и молчаливо стоит под холодными струями двадцать, тридцать, сорок минут (он не считает), чистит зубы и очень сильно хочет разбить к чертям зеркало от невыносимости своего собственного отражения, но и на это его не хватает. Затем следующее испытание – пойти и нормально поесть; когда Тэхен заходит в общую комнату, почему-то все резко замолкают. Тэхен опускает лицо, привычно накидывает на голову черный капюшон худи и поспешным шагом подходит к первому свободному месту, которое видит. Краем глаза он замечает, что Юнги вдруг подрывается с места с каким-то нездоровым блеском в глазах, но Сокджин резко его останавливает. За это Тэхен благодарен Сокджину – он всегда знает, когда лучше остановиться, когда замолчать и пропустить происходящее мимо себя. Если бы Тэхен так умел, то он, возможно, был бы самым счастливым человеком в мире. Как тогда, во время их с Чонгуком майского пикника. Однажды Тэхену довелось пообщаться с Сокджином наедине; недолго, правда, и говорили они в основном о книгах (Тэхен постепенно вспоминал, как сильно прежде любил читать) и о людях – самых обыкновенных, радостных и тоскливых, здоровых и болезненных, добрых и злых (хоть и это все – довольно размытые понятия). Тэхен никогда не любил ходить по кругу, так что он спросил напрямую: «Это правда, что ты убил своих мать и сестру?». Джин, не мешкая, ответил ему: «Нет, это сделал мой пьяный отчим, который свалил все на наивного меня и сбежал». Тэхен верит; Тэхен думает, что это правда – ну не бывают такие, как Сокджин, убийцами. Это даже как-то не укладывается в голове, как будто что-то ирреальное и сверхъестественное. Хоть и его история похожа на наспех написанный криминальный сюжет, Тэхен пропускает сквозь себя каждое слово всегда, когда вспоминает об этом. А сейчас Сокджин тоже смотрит на него – как и половина всех присутствующих – смотрит неотрывно, с каким-то осуждением во взгляде, но одновременно с тем понимающе. Юнги не умеет так смотреть; он зачастую думает только о себе – почему-то Тэхен знает его слишком хорошо, хоть и не понимает откуда. Но Юнги стал тем, кто помог ему вернуть прежнего себя. Дальше – Чимин. Точно так же, как и Тэхен, он нехотя пробует вязкую кашу и морщится, отворачиваясь к окну. Тэхен усмехается, потому что видит в его поведении что-то близкое себе – эту легкую небрежность, но одновременно с тем – очень ярко выраженное отвращение ко всему в этом месте. И только на Юнги он смотрит как-то особенно – с невинной, почти детской нежностью, и это так непривычно здесь – монотонно-серые стены (Тэхен уверен) не видели прежде настолько любящих взглядов. Хотя, возможно, то, как на Тэхена смотрит Чонгук, отдаленно напоминает эту самую нежность; но между ними все равно что-то другое – слишком болезненное и искромсанное, короткие замыкания и мелкие искры в накаленном воздухе. Какое-то хроническое сумасшествие – более сильное, чем эта чертова ретроградная амнезия или как ее там; в общем-то, плевать. Тэхен ест с завидным аппетитом, а когда заканчивает, то вылетает из общей комнаты молниеносно, даже не оборачиваясь; даже не замечая, что впервые за несколько лет кто-то из пациентов играет на старом расстроенном пианино. А Юнги все также смотрит ему вслед – неотрывно, горячей пулей куда-то между лопаток. Тэхену почти физически больно терпеть на себе этот взгляд, но он точно знает – все меняется; они уже не прежние и прежними никогда не будут. А в кабинете чокнутого – снова – вечная зима; холод здесь как будто просачивается сквозь стены, закрытые окна, паркетные швы. Кажется, что в этой комнате можно пытать – как угодно, но словесно чаще всего. А Намджун курит в приоткрытую форточку; Тэхен смотрит на его затылок смиренно и морщится от холода (в мае здесь лютый февраль, но почему?), не решаясь произнести ни слова. Проходит пытка молчанием, но это тоже привычно. Намджун докуривает и оборачивается. – Где он? – незамедлительно спрашивает Тэхен, прикрывая дверь за своей спиной. – Куда вы дели Чонгука? Его присутствие рядом – так же естественно, как разные сезонные мелочи; походы на пляж летом, какао и теплый плед зимой – то, что существует, потому что должно существовать. Потому что нам это нужно. У Тэхена так давно не было закатных вечеров, дружеских пикников, простых прогулок по покрытой росой траве; не было пляжей, соленой морской воды, яркого-яркого солнца, не было снегопадов, горячих сладких напитков, теплых вечеров у камина. Не было того, что есть у всех; не было… жизни? Так давно. Неоправданно давно. – Уехал, – Намджун отвечает не сразу, и у него как будто ком в горле застревает – вязкий, противный, тягучий ком, который не дает спокойно вымолвить ни звука. – Наконец. Далеко уехал, не жди его теперь. Тэхен спотыкается на ровном месте – «Не ждать?» – и не падает только потому, что хватается дрожащей рукой за спинку стула. Он как-то оседает весь, поникает, пытается дыхание перевести, только все тщетно – внутри резко пустеет (и в сердце, и в голове), но в то же время появляется столько вопросов, что из общего потока невозможно вырвать хотя бы один. Уехал? Да, конечно, он уехал. Схватили, небось, как уличного кота за шкирку и выбросили отсюда – дай бог чтобы навстречу рассвету, да и такой чести, наверное, не оказали. Каждый человек немного садист. Тэхен пытает самого себя вынужденным одиночеством, которого ему не хочется. – Прекрасно, – выдыхает он и почему-то беззвучно смеется, как самый настоящий безумный. Кажется, на этот раз одиночка буквально вытряхнула из него остатки сил, оставив изломанным и совсем уж каким-то болезненным. Тэхен терпел всегда, но любому терпению рано или поздно приходит конец. – И про меня напоследок ничего не сказал? Намджун резко отводит взгляд. – Ни слова. «Ну, тогда… замечательно».

—

Тэхен зачем-то приходит в комнату, которая до недавних пор принадлежала Чонгуку. Он не большой любитель собирать воспоминания, но когда кроме воспоминаний ничего не остается – другого выхода нет. Тэхен рад бы вернуться сразу в их квартиру, посмотреть, как там все теперь, поменялось ли что-то… какие-то вещи отдать от себя, но больше, конечно, забрать – заполнить чем-то эту жуткую пустоту внутри. И остаться вон там вот, на подоконнике – какой-нибудь безвкусной увядшей фиалкой. Тэхен присаживается на край кровати и проводит руками по волосам. Ему, вообще-то, сюда нельзя, но он (вы уже знаете) давно игнорирует все запреты и просто делает то, чего ему хочется больше всего; сейчас, например, – побыть в одиночестве, поразмышлять, мысленно воссоздать иллюзорное чонгуково присутствие рядом с собой. Потому что на самом деле собирать человека по кусочкам не так уж и сложно – Тэхен вспоминает их с Чонгуком спонтанное знакомство, первый серьезный разговор, первый поцелуй, первый секс; день, в который жизнь покатилась по наклонной и все это стало пеплом. Чувствуется тошнота. Тэхен хочет все это прекратить, он не верит происходящему – «Что, неужели правда ушел? Неужели не сказал ни слова? А может, он кричал и звал меня, а я просто не заметил?» – и пытается вслушаться в молчание этих стен, серых и исцарапанных, иллюзорно уютных. Всего лишь искусственное воссоздание жизни. Тэхен чувствует, что ему нужно поговорить с Юнги. Вернуться, заглянуть ему в глаза, обнять, как раньше – «Хен, отними мою боль» – и вместе с чего-нибудь посмеяться; Тэхен старается не думать о том, что «как раньше» – это уже все бездарное прошлое. Юнги его ненавидит и даже не пытается это скрывать. Тэхен все понимает – он тоже себя ненавидит. И Намджуна. И это место. И свое прошлое. И Чонгука, который ушел, хотя наверняка мог остаться; Тэхен думает именно так, потому что его сознание отказывается принимать другие варианты – однажды разбитое сердце не разбить снова, правда, по осколкам можно пройтись не один раз, растоптать их подошвами тяжелых ботинок. Но этот хруст – его тоже можно пережить, если закрыть уши и крепко зажмуриться. Так Тэхен и сделает. Он поднимается с места, зачем-то оборачивается, кутается в свою черную худи, облизывает пересохшие губы и… уходит. Выключает свет, закрывает дверь и безмолвной тенью крадется по коридору прочь. Комнату Юнги даже в темноте он смог бы отыскать чисто по наитию – каждый раз что-то словно само ведет Тэхена туда, и это необъяснимо. Его тело и все то изломанное, что есть у него внутри, как будто само несмело тянется к лучам солнца, само знает, куда нужно прийти и где отыскать хоть немного блаженного спокойствия. Так что Тэхен оказывается у нужной двери – холодной и тяжелой, – приваливается к ней всем телом, прикрывает глаза и тихо стучит. – Хен? Ему долго не отвечают, но когда Тэхен поднимает глаза, то видит Юнги – все того же, спокойного и непоколебимого; только если заглянуть ему в глаза, можно заметить что-то болезненное и надорванное внутри. Но это ничего. Это заживет. Все заживает. Его камера – как пристанище для заблудших душ, храм небесного света, госпиталь и дом; единственный дом, который отныне может быть у Тэхена. – Зачем ты пришел? – спрашивает Юнги и, не дожидаясь ответа, добавляет: – Я не могу сейчас открыть, всех выпустят только через час. – Правда? – Тэхен хмурится, отлипая от двери. – Я как-то… не учел. – Ничего, – обрывает его Юнги. – Приходи завтра в полдень в нашу комнату, там и поговорим. Тэхен кивает как-то запоздало, только постепенно понимая, что Юнги подразумевает под «наша комната». Это то самое место с выбитыми окнами и следами от пуль на стенах – самое начало, отправная точка, воображаемый островок спокойствия. И Тэхену там действительно спокойно отчего-то – даже спокойнее, чем в комнате, которая принадлежала Чонгуку. Лучше будет, наверное, только в могиле. – Ладно, – он отвечает, но отходить не спешит. Юнги все так же смотрит на него – спокойно, смиренно, безмолвно. – Я побуду здесь немного, хорошо? Просто помолчу. Надеясь не услышать ответ, Тэхен съезжает вниз по двери и просто садится на пол. Прикрывает глаза и начинает шепотом считать секунды. Под потолком одинокая несчастная бабочка (откуда она здесь взялась?) все бьется и бьется о блеклую желтоватую лампочку. И слышен едва-едва уловимый звон, а еще – шумное, но спокойное дыхание Юнги. И Тэхен думает, что вот она – последняя страница книги об его одиночестве. И он даже был бы не против, если бы все закончилось здесь – на холодном бетонном полу, среди запертых тяжелых дверей и молчания – не напряженного, не натянутого; это молчание как на кладбище – оно привычно, а оттого не кажется странным. Лучше всего встречать смерть там, где ее ждут.