спутники и кометы

– Как называется тот вид боли, когда ты точно знаешь, что у тебя где-то болит, но не можешь сказать, где именно? Юнги легко усмехается, делая слабую затяжку и переводя взгляд на Чимина, который привычно сидит на полу у окна, которое и не окно вовсе, а просто огромная бесформенная дырка в стене. Потому в этой комнате всегда так холодно, но они этого уже не чувствуют. – Боюсь, у этого нет названия, – пожимает плечами Юнги, задумчиво водя пальцами по стене – по тем самым следам от пуль и ногтей и ржавым пятнам на остатках ободранных обоев. Чимин зачем-то кивает с легкой грустной улыбкой и делает неопределенный жест ладонью в воздухе – слабый, немой, он ничего не значит. – Или тебе суждено его придумать. – Кажется, теперь я знаю, чем заняться в свободное время, – Чимин пожимает плечами. Юнги вдруг тушит сигарету об пол, прячет окурок под одну из половиц (своеобразную личную пепельницу) и поднимается на ноги, чтобы подойти ближе и вновь присесть – на этот раз рядом с Чимином. Они дышат в унисон – молча, несмело, как подростки на первом свидании. У Юнги почему-то ощущение, что они и вовсе знакомятся впервые – куда там до того чертового свидания. Чимин улыбается, глядя в пустоту. Чимин улыбается, зарываясь пальцами в волосы и устало склоняя голову. Юнги смотрит на него и так много всего хочет сказать, но просто не может найти нужных слов; кажется, будто они были, но в один момент исчезли – все до последнего. – Хотел бы я однажды сбежать отсюда, – говорит он вместо всей этой ерунды, и подобные слова становятся открытием даже для него самого. Кажется, что Юнги произнес первое, что пришло ему в голову, – даже поразмышлять не удосужился. – Иногда я думаю, что у меня еще есть шанс на другую жизнь. Не говорю про счастливую, просто… другую. – У всех он есть, – Чимин фыркает, как будто рассуждая о совершенно очевидных вещах, и кладет голову Юнги на плечо. Кажется, что между ними двумя электризуется воздух, но это на самом деле не так. – Правда, не всех сломанных возможно починить, но кто мешает нам пробовать? Юнги улыбается – «И правда». Юнги улыбается, прикрывая глаза и чувствуя макушкой холодную шершавую стену, – «Кажется, у меня в запасе совершенно нет нужных слов для тебя» и тихое на выдохе – «Прости». – Помню, в детстве так страшно лето любил, – продолжает Чимин, с горечью усмехаясь. Юнги отвечает ему мысленно: «А я зиму. И сейчас вот тоже ее люблю». – Понимал, что все самое хорошее случается летом. Часто ездил на пикники с семьей, играл на свежем воздухе… у меня даже друзья были, представляешь? Так странно и в то же время привычно звучит это «страшно любил», что Юнги невольно задумывается – а знают ли они все вообще, каково это – так страшно любить? Юнги вдруг хмурится. – Погоди, – он осторожно поворачивает голову, пытаясь заглянуть Чимину в глаза. – А как ты сюда попал? – Так же, как и ты, – Чимин делает то же самое, и в итоге они сталкиваются взглядами на немыслимо близком расстоянии, а Юнги на мгновение даже хмурится, как будто не расслышал ответ. – После попытки самоубийства? – Угу, – кивает Чимин, поджимая губы. Юнги смотрит на него недоверчиво и долго, обнимает руками колени, шмыгает носом и все равно продолжает смотреть. Это кажется таким странным – то, что кто-то вроде Чимина попытался убить себя. Действительно, никогда не знаешь, что творится у человека внутри – благо Юнги давно научился не верить повседневной улыбке или радостному смеху. Он тоже умеет улыбаться, обниматься, шутить, даже любить немного, но это все – маска, временное прикрытие, не лекарство вовсе, а почти что плацебо, нелепый оторванный пластырь. Немногие могут копнуть глубже и посмотреть, что же там, на самом дне – валяются пьяные в обнимку самооценка, скрытые фобии, тоска и полнейшее нежелание жить. – Только я это специально сделал, чтобы меня забрали куда-нибудь. – Идиот, – выдыхает Юнги и запоздало понимает, что произнес это вслух. – Я знаю, – тем не менее кивает Чимин, и губы его растягиваются в улыбке, крайне нелепой и неуместной сейчас. Он кладет отчего-то дрожащие ладони Юнги на колени и как будто тянется немного ближе – Юнги стойко игнорирует это первые несколько секунд, но потом сдается и находит укромное местечко для своих замерзших рук на чиминовой шее. Они сидят так в полнейшей тишине около минуты, и впервые за всю его недолгую жизнь Юнги не кажется, что он делает что-то неправильно. Чимин медленно переводит взгляд на его губы, и улыбка его постепенно исчезает полностью. – Можно мне? Юнги не совсем понимает, что именно можно, но кивает – «Да». Чимин тянется к нему несмело и в конце концов целует – мягко и плавно, так робко, что Юнги хочется слиться со стеной, лишь бы этого не чувствовать; лишь бы не пришлось потом отрицать перед самим собой то, как сильно ему нравится. Чиминовы волосы на ощупь как солнце, и Юнги не может объяснить столь сумбурное сравнение – оно просто откуда-то появляется в его голове и не желает исчезать. Это не глупые мысли влюбленного, нет – для Юнги считать себя влюбленным в кого-то непозволительно (большая честь и роскошь, что уж там), да и его сознание как будто без согласования с самим Юнги накладывает какие-то запреты. «Ну и пусть», – мимолетно думает Юнги, осторожно покусывая губы Чимина, который улыбается слабо и дрожит, как ледяной водой облитый. Это не то самое «страшно любить», нет. Сейчас Юнги совсем не страшно. Вдруг слышится негромкий скрип двери, и Юнги резко отстраняется (что-то вроде рефлекса), поворачивая голову. Не увидев никого, он вновь переводит взгляд на Чимина – он немного взъерошенный, немного задыхающийся и немного родной. Юнги думает, что это нормально. – Ты как? – зачем-то спрашивает он, а Чимин зачем-то просто кратко кивает в ответ. Потом они долго сидят и молчат. Юнги осторожно поглаживает чиминово предплечье. С ним эта страшная любовь уже случилась однажды. Вряд ли он позволит ей повториться вновь.

—

Юнги и Тэхен встречаются за обедом. – Почему ты не пришел в полдень? – спрашивает Юнги, поглядывая на него исподлобья. Тэхен сидит напротив и ковыряет палочками остывший рамен, совершенно не желая смотреть в ответ. Юнги думает, что так даже лучше. Его рана, именуемая той самой «страшной любовью» в такие моменты ноет и гноится, напоминая, что Юнги все еще живет своей ненавистной жизнью. Тэхен усмехается себе под нос, а сидящий рядом с ним Чимин смотрит на Юнги неотрывно, почти глаза в глаза. Юнги кажется, что этот взгляд прожигает его насквозь, но он до последнего не поддается. Вроде бы нужно привыкнуть, но думается ему отчего-то, что к такому не привыкают. – Не хотел вам мешать, – запоздало отвечает Тэхен, и Юнги не сразу понимает, о чем он, а когда понимает, что-то необъяснимое и не имеющее определенного названия захлестывает его изнутри – просто какая-то чертова океанская вода. Он сглатывает и смотрит все-таки на Чимина – взгляд его становится беспокойным и каким-то чужим. – Вы, кажется, неплохо проводили время. Тэхен вроде бы и не злится, а просто отвечает неохотно, и в этот момент Юнги задумывается над тем, почему он вообще должен чувствовать себя виноватым. Не должен ведь. За что? Тэхен влюблен не в него, их двоих вообще отныне ничего не связывает… ничего, кроме той самой клятвы на крови, которая сейчас кажется Юнги почти детской выходкой, неуместной и глупой. Он зачем-то смотрит на свою ладонь, проводит пальцем по этой полупрозрачной линии жизни и возвращает взгляд Тэхену – тот теперь смотрит прямо на него, а Чимин вдруг поднимается с места и пересаживается за другой столик – к Сокджину и Хосоку, которые с недавних пор сидят отдельно и обсуждают свои скучные книги. Юнги думает, что все не должно быть так. Он все еще ни в чем себя не винит. – Перестань, – почти сквозь зубы цедит он, наклоняясь ближе. Тэхен молча смотрит на него – обводит взглядом взъерошенные волосы, глаза, нос и губы несколько раз подряд; так, как будто запоминает, – Юнги это немного пугает, но он решает не придавать этому значения. – Ты хочешь поссориться со мной сейчас? – А мне есть что терять? – тут же усмехается Тэхен, опуская взгляд и упираясь спиной в скамейку. Откладывает палочки – Юнги замечает, что он так ничего и не съел. – Желаю счастья и все такое. Он резко поднимается с места, забирая свой поднос. – Тэхен! – Юнги вскакивает следом и, кажется, звучит слишком громко, потому что все другие голоса в один момент затихают, и он чувствует на себе несколько десятков прожигающих взглядов. – Ты что-то задумал, я отлично тебя знаю. – Правда? – картинно удивляется Тэхен, делая шаг назад. Он медленно отходит все дальше, и Юнги почему-то не следует за ним – что-то крепко и надежно удерживает его на месте. Он валится обратно на скамейку и среди всех взглядов отвечает только на один, откуда-то справа – Чимин смотрит с обречением и, одновременно, – с надеждой; смотрит так, как будто больше всего на свете хочет поцеловать его снова, и Юнги мечтает как можно надежнее спрятаться от этого взгляда. Он невыносим. А Тэхен все же уходит. Почти что уплывает, и следом за ним все увядшее оживает резко и разговоры вновь начинаются, а Юнги среди всех этих шумов и помех как будто в вакууме – ничего не видит, не слышит и задыхается; сидит один, теребит пальцами манжет худи и до боли кусает губы, кусает так сильно, что они начинают чесаться. Никто не решается сесть рядом с ним, даже Чимин, и Юнги думает, что так лучше. Он отвечает на его взгляд своим – обреченным – и почти плачет от какой-то глупой досады, но в самый последний момент закапывает это все глубоко в себе, не позволяя вырваться наружу. Не здесь, не так, не сейчас. Страшная любовь никогда не исчезает целиком. Она всегда оставляет последствия.

—

Сейчас эта могила кажется Тэхену пустошью. Как будто он остался одним человеком во Вселенной, последним. Как будто он тонет, и никто не придет, чтобы спасти его. Он смирно шагает по коридору, не улавливая вокруг ни единого шороха, ни единого голоса. Призрачная свобода отдается горечью в горле и привкусом крови на пересохших губах – он знает, что может пойти куда угодно. Подходит к своей камере, хватается руками за прутья, заглядывает внутрь, как будто там – другая частичка его, вечный узник, которому никогда отсюда не выбраться. Под такой толщей земли воздуха нет от слова совсем. Тэхен усмехается и почесывает бровь, а затем смахивает челку со лба. Его ладони пахнут железом. Он смотрит на свою несуразную твердую койку, на развороченные и порванные в некоторых местах простыни и мечтает ткнуться в них носом еще хотя бы один раз. Это отвратительное место стало ему домом – тем самым, которого у него никогда не было. Потом Тэхен уходит. У него в голове – Юнги, целующий Чимина; Чимин, целующий Юнги. Смазанные кадры, обрывки недавних воспоминаний. И не то чтобы ему больно, совсем нет, скорее даже наоборот – какое-то странное облегчение приходит от осознания того, что в этой старенькой киноленте без конца и начала Юнги наконец отыскал что-то свое. Тэхен всего лишь злится, потому что не хочет прощаться. Он не умеет прощаться, хотя, казалось бы, ему давно пора было к этому привыкнуть. Столько прощаний уже было, не сосчитать. Ноги сами приводят его к кабинету Намджуна. Рука поначалу как-то обреченно замирает в воздухе, но потом все же Тэхен негромко стучит. Ему отвечают привычно холодным и строгим «Войдите», и он делает шаг навстречу блаженной неизвестности. Намджун сидит в кресле и курит, листая какую-то книгу; на Тэхена он даже не смотрит, мимолетно потряхивая сигаретой над пепельницей. – Чего тебе, номер восемь? – неприветливо спрашивает он, и Тэхен на мгновение как-то ежится, но сразу же расправляет плечи – не время бояться, не сейчас. А чокнутого он, если честно, всегда немного побаивался. – Если ничего серьезного, я снова закину тебя в одиночку. – Все как раз-таки более чем серьезно, – на одном дыхании выпаливает Тэхен, медленно подходя ближе и наконец останавливаясь возле стола. Намджун медленно поднимает взгляд, тушит сигарету и откладывает в сторону свою книгу, тем самым давая понять, что он внимательно слушает. – Я хочу попросить кое о чем. И мысленно добавляет: «Просто попросить. Я не собираюсь требовать». – Проси, – Намджун протягивает вперед ладонь в пригласительном жесте. Тэхен прежде не видел его настолько спокойным и, кажется, открытым для разговора. Впервые он не выглядит для него так, как будто может вспороть собеседнику живот от любого неосторожного слова. Тэхен переводит дыхание, сжимает ладони в кулаки и разжимает снова, топчется неуверенно на месте и наклоняет голову, задумываясь. Кажется, что сомнения ледяной водой стекают по позвоночнику, заставляют съежиться и забыться, извиниться, развернуться и уйти, чтобы больше никогда не вернуться. Ах, как бы Тэхен хотел однажды никогда не вернуться. Он думает, что ему просто нужно избавиться от этого, просто выдохнуть это из себя в одно мгновение – раз, два, вдох, выдох. И все. И затем – блаженное спокойствие. Он вскидывает голову, медленно поднимает взгляд и улыбается краешком губ, стаскивая с головы капюшон худи. – Выпустите меня, – спокойно произносит он, и в следующее мгновение ему кажется, что даже дышать становится как-то по-другому; как-то… проще. – Я хочу уйти отсюда, выпустите меня. Намджун бесконечно долго думает, вертит в пальцах сломанный карандаш, потирает ладони, постукивает ногами по паркету и дышит глубоко и неслышно. Затем цокает языком как-то разочарованно и раздосадовано – в этот момент Тэхен думает, что провалился; заранее провалился. Но ему чертовски сильно нужно уйти. Прямо сегодня и ни днем позже. Он больше не может – если бы он нашел безболезненный способ убить себя, то сделал бы это, но боль здесь повсюду, она нескончаема. Тэхен хочет свободы. Тэхен хочет, чтобы свобода стала его гибелью. – Хорошо, – вдруг отвечает Намджун, и Тэхен даже вздрагивает, хмурясь. – Иди. Я оставлю главный выход открытым после отбоя и скажу надзирателям не запирать твою камеру. Тэхен вдруг вспоминает слова Сокджина, сказанные некоторое время тому назад: «Никогда не недооценивайте чокнутого. У него всегда есть запасной план. Он всегда думает на несколько ходов вперед». Сокджин потрясающе точно читает людей – Тэхен тоже хотел бы уметь так. Но сейчас у него не остается ничего, кроме немого недоумения – он не ожидал, что Намджун согласится так просто… то есть, он действительно взял и согласился так просто? Не может быть, не может быть, не может быть, не может… – Чего замер, номер восемь? – Тэхен снова вздрагивает от его строгого голоса. Намджун откидывается на спинку своего стула и почесывает подбородок, продолжая неотрывно глядеть на него. – У тебя еще какие-то вопросы есть? – Вы так просто возьмете и отпустите меня? – с недоверием переспрашивает Тэхен. В любой другой ситуации он бы не решился, но сейчас ему нужно быть уверенным, так как холодный пол просто уходит из-под его босых ступней. – А я сказал что-то другое? – невозмутимо хмыкает Намджун. – Да, отпущу. Уйдешь ночью и бесшумно – если хоть одна половица скрипнет под твоими ногами, я воткну нож тебе в горло и прокручу по часовой стрелке. Мысли путаются в мятежной тэхеновой голове – ему кажется, что он вот-вот сорвется на бессвязный бред, как безумный. Одна мысль из всех остается самой отчетливой: «Он всегда думает на несколько ходов вперед». Тэхен хмурится и качает головой. Всегда. Всегда думает на несколько ходов вперед… что же у него в голове сейчас? – Ты еще здесь? – похоже, Намджун начинает злиться, а потому Тэхен резко пятится назад и, ничего не сказав напоследок, буквально вылетает в коридор, хлопая дверью. Там он вжимается лопатками в стену, тщетно пытаясь отдышаться. Ладонь – к сердцу (оно колотится, как безумное). Тэхен был не готов. Он и не рассчитывал, что чокнутый согласится, но должен был спросить. Господи, он должен был… – Твою мать, – выдыхает Тэхен и прикрывает глаза, надеясь, что это не сон и он сейчас не проснется на своей тесной холодной полке. Постепенно приходя в себя, он смотрит на еще одну дверь – ту самую запретную, которая хранит в себе слишком много воспоминаний, чтобы Тэхен мог вынести их все в одиночку. Он медленно подходит к ней, толкает и… дверь легко поддается; внутри – яркий солнечный свет, витающая в воздухе пыль, та же аккуратно заправленная постель, те же следы на стенах, то же все. Тэхен почти подлетает ближе и обессиленно опускается перед кроватью на колени. Склоняет голову, подложив под нее ладони, и зажмуривается, чтобы сдержать неуместные слезы. Он не понимает себя. Он пытается, но… не понимает. Как-то ведь жил без Чонгука столько лет, почему не может сейчас? Правда, есть одна мелочь, которая в корне все меняет. Воспоминания. Воспоминания – мелкие лезвия, застрявшие в тэхеновом горле; с ними гораздо тяжелее, чем без них. Почему нельзя стирать их по первому же желанию, почему нельзя выбирать, какие воспоминания стоит оставить, а какие – умертвить навсегда? Жить было бы гораздо проще, если бы у простых смертных существовала такая возможность. Видимо, забыть все Тэхен сумеет только после смерти. Он все же не сдерживается, и одинокая слеза катится по его щеке, приземляясь на холодное одеяло. Тэхен шмыгает носом и делает глубокий вдох, пока солнце щекочет его кожу и путается в волосах, пока заношенная худи висит на нем, тощем, мешком, пока колени болят от твердости неровного пола, пока это все захлестывает его с головой. Тэхен внезапно вспоминает о записной книжке, которую Чонгук оставил здесь – бегло вытирает слезы, тянется руками вперед и откидывает подушку в сторону, сразу же находя заветное. Строгая черная обложка, белые страницы, исписана только половина. Тэхен ведет кончиками пальцев по искусственной коже почти миролюбиво, почти без дрожи, и встает с колен, пересаживаясь на кровать. Первая запись датируется семнадцатым апреля. Тэхен читает их все. Похоже, он пропускает ужин, пропускает свои адекватные мысли, сумерки, наступление вечера и еще множество важных (но одновременно с тем абсолютно мелочных) вещей. Он забирает блокнот с собой и оборачивается напоследок, как он делал всегда, начиная с того самого дня, когда пришел сюда за своим личным делом. Тэхен помнит – Чонгук всегда смотрел ему вслед. Влюбленно и тепло, как самый родной, – даже тогда, когда Тэхен не знал о нем ничего. Но теперь Тэхен знает. Он узнал даже больше, чем ему нужно было. Он улыбается, прикрывает дверь и ненадолго опирается на нее, прижимая к себе записную книжку.

«Все мои страхи исчезли благодаря тебе».