following the stars

Чангюн всегда знал, что это произойдёт. С самого первого дня, когда он понял, что попал в неприятности с Хёну и Минхёком, Чангюн знал, что этот момент неизбежен и однажды свершится. Он знал, что это естественно и прекрасно в своем безобразии. И всё-таки он продолжал. Если бы он этого не делал, то никогда бы не встретил Кихёна в этой жизни, а это хуже, чем смерть. Холодный металл прикоснулся к виску Чангюна, и в его груди что-то сжалось, украв вдох, который он пытался сделать. Холодок пробежал по его спине, и Чангюн прекрасно знал, что это не из-за пистолета у его головы. — Что ты можешь сказать в своё оправдание? Он почти не расслышал вопроса из-за звона в ушах, выстрелы в них звучали как плач и оглушительные стоны раненых вокруг него. Если бы не тот факт, что Чангюн научился слышать этот голос среди шумной толпы, то он, вероятно, совсем не услышал бы этого. Он не был уверен, то ли это, чем стоит гордиться. — Эй, — стволом пистолета наносят настолько сильный удар, что Чангюн почти падает. Но легко потерять равновесие, когда в ушах всё ещё звенит, а голова разрывается от горького осознания того, что все, кого он любит, мертвы. Он мог прокрутить это в голове снова. Удачный выстрел в пятнадцатиминутной перестрелке сшиб Хёну с ног, прорывая его горло, как бумагу. Чангюн всё ещё чувствовал жар крови на лице, хотя тело уже давно остыло. Минхёк был потерян после того, как он выхватил Глок из руки Хёну и стал рассеивать пули вокруг них. Он сделал несколько удачных выстрелов перед тем как получить пулю в грудь. Чангюн наблюдал, как он истекает кровью, неспособный прекратить его страдания и не желавший позволить ему умереть в одиночку. В его последние минуты, Минхёк свернулся рядом с Хёну, и Чангюн отдалённо запомнил этот всплеск грусти и тоски. После смерти лидера остальные пали достаточно быстро, их ряды были уничтожены ужасом и смятением. Некоторые бежали, но Чангюн знал, что они не уйдут далеко. Они попали в засаду, навлечённую гордостью Хёну и незнанием того, что они были перехитрены и превзойдены врагом. Дезертиры будут убиты раньше, чем смогут выбежать из здания, и неизвестно, насколько эти смерти будут болезненны. Рука скользит в его волосы, зажимает прядки и дёргает голову Чангюна назад, изгибая его шею под странным углом. Пистолет на мгновение отдаляется, а затем снова прижимается, на этот раз к горлу. Если бы Чангюну не было так больно, то он бы засмеялся. — Что ты можешь сказать в своё оправдание? Чангюн открыл глаза и взглянул на Кихёна. В этой жизни глаза Кихёна были настолько темны, что выглядели чёрными, но Чангюн знал, что вокруг зрачка есть тонкое кольцо цвета тёмной охры. Чангюн знал, потому что однажды уже говорил, что его глаза прекрасны, когда их ноги были переплетены, а грудные клетки прижаты друг к другу. Если Чангюн бы попытался, то он всё ещё смог бы вспомнить звук мягкого смеха Кихёна, достаточно бодрого, чтобы прорезать тяжёлый воздух вокруг них. Кихён тогда сказал ему, что в этом нет ничего красивого, но поблагодарил его поцелуем, который вскружил Чангюну голову. Ему было интересно, помнит ли Кихён ту ночь. То, как Кихён дёрнул голову Чангюна, прежде чем его хватка совсем немного ослабла, говорило более, чем достаточно. — Чангюн, — в голосе Кихёна слышалась не только команда, но и что-то ещё, что-то большее. Это слабость, мягкость, и Чангюн принял решение быть тем врагом, которым он должен быть. Они уже нарушили одно правило, когда Кихён назвал его по имени. Больше они нарушать не могут. — Что ты можешь сказать в своё оправдание? Чангюн ухмыльнулся, но его губы были по-прежнему сомкнуты. Это должно быть безумие, потому что пистолет, прижатый к горлу, врезается в кожу, пытаясь перекрыть ему кислород. Позади него идёт спор, и Чангюн напрягается, когда узнаёт голоса. Джухон и Хосок. Эти двое снова были друзьями в этой жизни, как и в почти каждой до этой, и Чангюн считал странно забавным, как они борются за то, сохранить ему жизнь или убить. Пистолет убрали от его горла, но рука Кихёна всё ещё находилась в волосах Чангюна, удерживая его на месте. Он мог уйти прямо сейчас, если бы действительно захотел. Он знал это. Кихён знал это. Ему была дана такая возможность, но Чангюн ею не воспользовался. Спор затих, и оба, Джухон и Хосок, обратились к Кихёну, готовые выложить все свои дела. Но Кихён повернулся к Чангюну, приседая, чтобы они были ближе, так что их разговор становился более личным. Чангюн не обращал внимания на то, каким прерывистым было его дыхание. Он не обращал внимания и на дыхание Кихёна. — Ты можешь присоединиться к нам, — произнёс Кихён мягким уговаривающим голосом. Так близко, что Чангюн мог разглядеть кольцо охры в его глазах, и он жаждал вновь сказать о том, как они прекрасны. Но он не стал. Чангюн знал, что это подорвёт авторитет Кихёна. Вместо этого он улыбнулся, делая горькое и дикое предложение со своей стороны. — Ты никогда не сможешь мне доверять. Я в этом уверен. Спаси себя от неприятностей. Что-то изменилось во взгляде Кихёна, он отпустил Чангюна и отступил назад без единого слова. Чангюн видел, как Хосок поднимает свой пистолет, готовясь положить конец жалкому существованию Чангюна, но затем его рука опускается и он прижимает её к лицу, отворачиваясь. Джухон окинул Чангюна непроницаемым взглядом, прежде чем так же отвернуться. Только когда Кихён подошёл к Чангюну с Глоком в поднятой руке, Чангюн понял, почему. Кто-то скажет, что это мука — видеть свою смерть в лицо и знать, что она идёт за тобой, буквально видеть, как эта горькая минута растягивается и опускается на край чужого ножа. И всё же Чангюн улыбался, закрывая глаза и принимая забвение.