following the stars

Чангюн вздыхает, проводя рукой по волосам, и смотрит на переулок, простирающийся перед ним. Уже поздно, далеко за полночь, и тело Чангюна болит после сверхурочных, взятых, чтобы покрыть две разные смены, а также завершения подсчёта для предстоящей проверки. Он устал, измучен, и прекрасно знает, что не стоит срезать путь в этой части города, но что-то просит уступить. Только один раз. Чангюн делает ещё один вздох, оглядывая путь, который ему предстоит пройти, а затем шагает в темноту с мыслью, что чем раньше он начнёт, тем раньше он попадёт домой. Он был уже на полпути вниз, достаточно далеко от начала переулка, так что его глаза приспособились к темноте, когда он услышал шаги позади. В этой жизни Чангюн вырос на улицах и скитался между приёмными семьями больше половины своей жизни. Он был стройным, но мускулистым, и более чем способен справляться самостоятельно со всеми, кто осмелится бросить ему вызов. Поэтому, Чангюн поворачивается, сжимает ладони кулаки и поднимает их, чтобы защитить лицо, полагая, что готов к тому, с чем ему придётся столкнуться. Но он не готов. Выходящим из мрака силуэтом оказывается Кихён. Кихён со светлыми волосами, синяком на правой щеке и фингалом под левым глазом. Он похож на ангела, скинутого на землю и наказанного за своё существование. И в его правой руке острый и злобно сверкающий нож. Желудок Чангюна делает сальто, а затем оседает, и Чангюна наполняет какое-то странное знание того, что это конец. Ну, по крайней мере, он встретил Кихёна в этой жизни. — Тебе не следовало идти здесь! — говорит Кихён, и его голос высокий, такой высокий, что Чангюн невольно задумывается о том, сколько ему сейчас лет. Меньше, чем ему самому, Чангюн в этом уверен. — Что тебе нужно? Кихён смотрит на него в упор, и Чангюн ловит себя на том, что слегка улыбается ему. Даже зная, что это всё, что это конец, и это его последняя ночь в этой жизни, он находит силы улыбаться. Он всегда мог улыбаться Кихёну. — Что? — Я сказал… — Чангюн делает шаг вперёд, но увидев, как напрягаются мышцы Кихёна, поднимает руки. Он готов умереть. Готов. Но не сейчас. — Как я могу помочь? Что тебе нужно? Это как разговаривать с испуганным животным, зная при этом, что животное может убить, и, вероятно, уже имеет такие намерения. Но Чангюн стал намного лучше играть в такие игры. Он учился обращаться с Кихёном в каждой жизни до этого, в каждой, где Кихён существовал, поэтому он чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы сделать это на лету прямо сейчас. — Ты голоден? Кихён моргает и продолжает смотреть на него. Он в замешательстве, и этого достаточно, чтобы испугать его. — Да? — Ты выглядишь так, словно сейчас мог бы съесть большое количество хорошей, вкусной еды. Тёплой, — Чангюн улыбнулся. Невероятно, но Кихён отваживается послать мимолётную улыбку в ответ. Рука его с ножом, однако, не дрожит, находясь между ними как щит. Чангюн не уверен, для защиты Кихёна от него или наоборот. — Мог бы, — согласился он. — Но я не могу. — Почему? Кихён оглядывается через плечо на устье переулка, словно проверяя что-то, а затем качает головой. — Я не могу. Я должен сделать это. Прости. Мне очень жаль. Почему ты не пошёл как обычно? Это не должен быть ты! Кихён продолжает бормотать, свободной рукой сжимая волосы, потому что паника поглощает его, и несмотря на то, что Чангюн знает, что его жизнь балансирует на лезвии ножа в руке Кихёна, он находит его прекрасным. Задней мыслью ему было интересно, есть ли у Кихёна в этой жизни охровое кольцо на радужке. Может, это узор. — Я не знаю, почему пошёл этим путём, — перебивает Чангюн. — Я просто хотел поскорее вернуться домой, чтобы лечь спать. Это не твоя вина. Ты ничего не сделал, — и когда Кихён смотрит на него с надеждой в глазах и выражении лица, Чангюн улыбается. — Я знаю, что ты не можешь отпустить меня. Но позволь мне упростить всё для тебя. Кихён сомневается. Чангюн видит это. Но потом он кивнул. — Я дам тебе наличку из моего кошелька, — произносит парень, медленно поднося руку к карману. Он достаёт деньги и всю мелочь, но оставляет карточки и удостоверение личности. — Возьми, — он протянул руку. — Убери в карман. Не трогай мой кошелёк, не забирай карточки. Тебя отследят по ним, понял? Кихён тупо кивает, шагнув вперед, чтобы схватить деньги из рук Чангюна. Он кладёт их подальше и отступает, а лезвие начинает дрожать. Чангюн ждёт, пока он будет готов, и продолжает. — Будь осторожен, не поранься. Если они найдут твою кровь, они найдут тебя. Когда закончишь, выбрось нож в реку. Бросай его с моста. Если они не смогут найти его, то даже если они каким-то образом найдут тебя и свяжут всё с тобой, они не смогут тебя обвинить, — Чангюн ждёт, пока Кихён не кивнёт в подтверждение, мысленно проходясь по списку. Всё ли у него в порядке? Не совсем, но это вряд ли имеет значение. У него нет домашних животных, а его растения не умрут в ближайшие пару дней, если их не полить. На работе по нему никто не будет скучать. У него нет партнёра, нет детей, никто не зависит от него, это ни на что не повлияет. Его родители путешествуют по миру в честь своей пятидесятилетней годовщины, и он надеется, что они не будут пытаться с ним связаться до конца поездки. Его сестры в этой жизни не существует. И его брата тоже. — Это ради твоей семьи, верно? Кихён вздрогнул, на его лице появилась паника. — Ч-что? Что ты сказал? — Не позволяй им узнать, что ты сделал, — Чангюн вспоминает, как две жизни назад Кихён украл его жизнь, и он вспоминает, что Кихён рассказал ему о том, что он сделал это ради своей семьи. Он начинал как ребёнок-бунтарь, делая это, чтобы заработать защиту для своего семейного магазина, и продвигался вверх по своеобразной карьерной лестнице. Чангюн удивился, и не в первый раз. — Твоя семья. Не говори им. Пусть они думают что-нибудь ещё. Всё, что хотят. Не рассказывай им об этом. Если тебе когда-нибудь понадобится, заставь их думать, что ты умер. Но не говори им об этом. Особенно, если ты должен будешь уйти. Кихён бледнеет, его руки трясутся, пока он держит нож, размахивая им перед собой, словно мечом. — Как ты узнал.? — Обоснованное предположение. На этот раз, когда Чангюн улыбается, Кихён не делает этого в ответ, но было бы слишком самонадеянно надеяться на это, и Чангюн знает. — Сделай это быстро. Один ровный порез на шее. Попадёшь в артерию и я буду истекать кровью около двух минут. Это будет безболезненно. Почти. Вообще-то, нет ничего безболезненного в истекании кровью. Его единственным спасением является то, что это быстро пройдёт. Неспособность дышать и внезапная потеря крови вырубят его в считанные секунды. Помимо ужаса и того, что он будет захлебываться собственной кровью вместо воздуха, это будет безболезненно. — Не ступай в кровь. Сожги свою одежду. Сожги свою обувь, если будет необходимо. Помой руки, лицо и всё остальное. Кихён кивает. Чангюн кивает в ответ. Когда Кихён снова шагает вперёд, нож уже не дрожит, и Чангюну интересно, что такого он сказал, чтобы придать Кихёну смелости. Ему интересно, восстанут ли Хёну и Минхёк против мира из-за обстоятельств и плохого выбора. Ему интересно, будут ли Хосок и Джухон снова на стороне Кихёна. Ему интересно, будет ли Кихён с Хосоком в этой жизни, когда его самого не будет. — Я готов, — произносит Чангюн, переводя дыхание и наслаждаясь последним моментом своей жизни. А затем лезвие прорывает его кожу, и боль врывается в его сознание, как горячий нож в масло. Он задыхается, теряя воздух, и тянется к дыре в горле, пытаясь заткнуть её пальцами, даже когда его колени дрожат и он опускается на землю. Кихён оседает рядом, наблюдая с широко раскрытыми глазами от испуга. Его губы двигаются, но из-за стука сердца в ушах, Чангюн не слышит, что говорит Кихён. Только после изучающего взгляда на его губы он может распознать извинения. Чангюн изо всех сил пытается качать головой, но это так больно, и в глазах темнеет, поэтому он повторяет то, на что сам уже не надеется. Всё в порядке, всё в порядке, всё в порядке, всё в порядке. Что-то мокрое ударяет Чангюна по щеке, и если бы он не пытался остановить кровотечение, он мог бы дотянуться и отмахнуться, но рефлексы его тела сильнее, чем его собственная воля, поэтому всё, что он может сделать, это быстро моргать, пытаясь избавиться от вторгающейся тьмы. Только когда что-то тёплое и тяжёлое касается его лба, Чангюн справляется с этим, ему удаётся поймать немного воздуха и увидеть. Кихён нависает над ним, прижимаясь своим лбом к его, и слёзы текут из его глаз ручьями. Даже так он прекрасен, думает Чангюн, и оказывается неподвижным, неспособным даже подумать о том, чтобы сражаться за дыхание, когда он впервые видит глаза Кихёна. Вокруг его зрачков есть кольцо цвета тёмной охры, жутко знакомое и ужасно прекрасное… Кихён пахнет грязью, кровью и ужасом. И под всем этим намёк на запах ванили и цитрусовых. Чангюн не чувствовал эту комбинацию около девяти жизней, и это напоминает ему о прогулках до дома после школы, с тяжёлым рюкзаком за спиной и Кихёном, непоколебимо стоящим на его стороне, до того дня, когда он начинает пахнуть цитрусом и чистым постельным бельем. Именно тогда Чангюн понимает или думает, что понимает. Есть образец для каждой жизни и смерти, детали несущественные, но каким-то образом дьявол скрывается в деталях. Жаль, что он обнаружил это так поздно.