Заметки на полях

24 декабря 1901 года Лестрейд пригласил нас с Уотсоном на вечеринку в Скотланд-Ярд. Это был довольно неожиданный жест с его стороны. Однажды он уже намекал, что его коллеги, начиная с инспектора и заканчивая любым констеблем, почтут за честь пожать мне руку. Хотя я был тронут, такая перспектива меня несколько пугала. Я, конечно, как утверждает Уотсон (и в чём-то я должен с ним согласиться), чувствителен к похвале в свой адрес, но не в таких количествах. Мы договорились с Уотсоном, что я заеду за ним в больницу Св. Варфоломея к концу рабочего дня. Меня ждал неприятный сюрприз. Как сообщила молоденькая и симпатичная сестра, пятнадцать минут назад у моего друга началась срочная операция: карета скорой помощи привезла мальчика двенадцати лет с острым аппендицитом. В коридоре перед операционной сидела на стуле бедно, но опрятно одетая женщина и плакала. Я отошёл подальше и встал у окна, глядя на больничный двор. Женщина всё не унималась, и её слёзы начинали нервировать. Так что я спросил, скорее из желания как-то отвлечь её: — Там ваш сын, миссис? — Да, сэр. Мой мальчик, мой Билли! — Не стоит так волноваться. Доктор Уотсон — опытный врач. — Сэр, может, и хороший, дай бог ему здоровья, да только Билли теперь выгонят с работы. — Он работал? — А как же, сэр. Жить на что-то надо. — И где работал ваш мальчик? — я посмотрел на женщину. — На обувной фабрике, сэр. Упаковщиком. — Не такая тяжёлая работа. Но неудобства для хозяина, конечно, — посочувствовал я. — Не войдёт в положение? Женщина отрицательно покачала головой. За то время, что я разговаривал с ней, я успел заметить, что замужем она никогда не была, сына прижила с кем-то, в Лондон приехала из провинции. Однако она была честной женщиной и старалась изо всех сил, пытаясь прокормить себя и сына, при этом изображала вдову, чтобы избежать сплетен. Жаль, жаль… Тут дверь операционной открылась, и санитар вывез каталку, на которой лежал мальчик. Женщина вскочила на ноги и стала нервно комкать платок, в ужасе глядя на белое лицо сына. — Да что вы глядите на него, как на покойного? — раздался ворчливый голос Уотсона. — Жив он, и всё прошло успешно. Я же смотрел на Уотсона и не мог отвести взгляда. И раньше я прекрасно знал, что он хороший врач, знающий. Но мне не приходилось наблюдать его в профессиональном качестве в случаях настолько серьёзных. Он вышел в рубашке с закатанными рукавами, вытирая только что вымытые руки полотенцем. Вышел, спеша сказать несчастной матери, что с её ребёнком всё будет хорошо. Он довольно улыбался. Фельдшерица спешила за ним, на ходу развязывая его фартук. Уотсон наклонил голову, чтобы удобнее было его снять. Мать мальчика что-то говорила ему, он отвечал, но я почти не слышал их. Я всё никак не мог себя заставить не смотреть на руки моего друга. Наверное, в моём взгляде на Джона сквозило такое неприкрытое восхищение, что он взглянул на меня с шутливым упрёком и усмехнулся себе в усы. — Пойдёмте, Холмс. В кабинете Уотсон отвернул рукава, пристегнул манжеты и надел пиджак. Он посмотрел на часы и закурил сигарету. — Вовремя мальчика привезли, — сказал он. — Молодец парнишка. Мужественный. Боялся, но держался молодцом, молодцом. — Тут он запнулся. — Дорогой мой, не надо на меня так смотреть, вы меня смущаете. Вы же не хотите, чтобы я сидел с инспекторами за одним столом красный, как помидор? — Вы меня просто потрясли сегодня, — признался я. — Чем же? — усмехнулся Уотсон. — Тем, что вырезал мальчику аппендицит? Он достал из шкафчика початую бутылку бренди, плеснул немного в стаканы и подал один мне. — Вы прекрасно знаете — чем, — сказал я. — Я бы мог прикинуться простачком, — улыбнулся Уотсон, — и напроситься на комплименты, тем более в ваших устах они редкость. Но не буду. Я понял, Холмс. И я очень тронут, поверьте. Я поднял свой стакан и посмотрел на друга с нежностью. — Ну, что же? — сказал он, погладив меня по плечу. — Направим стопы свои к стражам порядка? — Прихватите нашатырь. Вдруг вам придётся приводить меня в чувства? — С чего бы это? — Наверное, от полноты этих самых чувств. Лестрейд захочет взять реванш за мой прошлый побег. Мы рассмеялись. — Кажется, этот Билли и его мать оказались в затруднительном положении, — заметил я, когда мы уже ехали в кебе. — Да, увы, — отозвался Уотсон. — Лечение тоже выльется для них в большие расходы. И хотя, если всё пойдёт без осложнений, после Нового года Билли выпишут, ему нельзя будет какое-то время заниматься физическим трудом, тем более тяжёлым. — Я вот подумал, что нам не помешал бы расторопный помощник, как вы считаете? — спросил я. — Слуга для мелких поручений и посыльный? А почему бы и нет? Миссис Хадсон тоже могла бы пользоваться его помощью. — Если мать Билли не будет против, предложим ему работать у нас? — Попробуем, — согласился Уотсон. После Нового года у нас на Бейкер-стрит появилось новое лицо. Мать Билли согласилась отдать мальчика к нам в услужение. Через некоторое время мы с Уотсоном стали относиться к нему скорее как к подопечному. Что касается моего тогдашнего удивления, чувства открытия, связанного с Уотсоном, то я очень скоро взял обыкновение иногда заезжать за ним в госпиталь, когда мы собирались куда-нибудь вечером. Это оказалось совершенно потрясающим — восхищение любимым человеком. И я не мог отказать себе в удовольствии переживать его снова и снова.