Заметки на полях

Мы сидели у камина. Холмс читал письма, я — свежий медицинский журнал, при этом поглядывая на моего друга. Он поначалу тоже на меня поглядывал — я чувствовал, а потом углубился в чтение какого-то письма, и я несколько минут лицезрел на его лице череду плохо скрываемых эмоций. Потом Холмс задумчиво застыл, держа лист в руке, и я решил рискнуть. — Вы раздумываете, ответить ли на послание или отправить его в камин? — спросил я. — Браво, Уотсон! — Холмс оживился, с улыбкой глядя на меня. Разумеется, он знал, каким образом я пришёл к такому выводу, проследив за его взглядами. — У вас получилось, — добавил он. — И выводы совершенно правильные. — Ну, это очень легко, — улыбнулся я, радуясь, что к нему вернулось хорошее настроение. — И кто вам пишет, если не секрет? — Честно говоря, я в раздумьях: стоит ли отвечать? — Письмо не от клиента, — догадался я. — Вы сегодня в ударе. Это от Виктора Тревора. Конечно, я помнил ту историю с «Глорией Скотт» и рассказ Холмса о чуть ли не единственной дружбе, которая была у него в юные годы. — И вы хотите сжечь его письмо? — удивился я. — Понимаете, Уотсон, когда-то я писал ему — когда он только обосновался в колониях, но он мне не отвечал. А сейчас он пишет, что вернулся в Англию, потому что у его жены пошатнулось здоровье. Видимо, у него здесь совсем не осталось знакомых, и он решил вспомнить обо мне. — Дорогой мой друг, а вы злопамятный человек, — улыбнулся я. — Не замечал за вами такого раньше. — Увы, Уотсон, вот вы познакомились с ещё одним моим пороком, — рассмеялся Холмс. — Но, если серьёзно, я не вижу смысла в этой встрече. Поэтому я не знаю, как сформулировать ответ. Не лучше ли сделать вид, что письма вообще не было? — Ну что вы. Он может проверить на почте, так что это не выход. И он может написать вновь. Его молчание было настолько оскорбительным для вас когда-то, что вы не можете простить? — У меня нет причин быть оскорблённым, скорее его молчание меня когда-то обидело. Обычная история, Уотсон, когда вы думаете, что значили для человека что-то, а оказалось, что нет. — Для вас это было большой дружбой, а для него — просто средством убить с кем-то время? Вы это имеете в виду? — Да, именно это, — ответил Холмс, повертел письмо и бросил его в камин. Кое-что мне показалось странным. Ведь всегда можно выкрутиться и сослаться на загруженность работой, к примеру. Будет ещё письмо, конечно, но потом-то они прекратятся. Вежливая холодность всегда даст понять человеку, что он лишний. То, что Холмс сжёг письмо, ничего не значило: я был уверен, что он запомнил адрес, и в ближайшие дни его не забудет. Больше в тот день мы к этой теме не возвращались, однако, я видел, что мысли о весточке от старого приятеля Холмса не оставляют. Наступил ноябрь, а это для нас с Холмсом была первая годовщина жизни на Бейкер-стрит в новом качестве. За этот год я убедился, что мы не совершили ошибки, сблизившись как любовники. Не скажу, что Холмс стал спокойнее или мягче за этот год. Он сегодня пошутил о своих скрытых пороках, хотя я бы назвал это подводными течениями в его характере, которые раньше были от меня скрыты. Некоторые словно ждали момента, чтобы быть «опознанными», а потом сами собой исчезали. С моей стороны, может, и нескромно объявлять это своей заслугой, но что-то мне подсказывает, что я могу так считать. Когда мы уже лежали в постели и Холмс обнимал меня, прижавшись к моей спине, как он любил делать, я спросил его: — Вы были очень привязаны к Тревору? — Да, — ответил он. — Я был в него влюблён. — Вот как? — Я не говорю, что любил. Был влюблён. Восхищался им. Виктор был очень красив, а в молодости простительно восхищаться внешней привлекательностью, тем более что себя я считал довольно невзрачным, если не сказать больше. — Вот уж глупости, — проворчал я. Он тихо рассмеялся. — Я всё же не Аполлон, согласитесь, — уткнувшись мне носом в шею, он затрясся от беззвучного хохота, и его дыхание щекотало, так что я поёжился. — А что, обязательно быть Аполлоном, чтобы считаться привлекательным? — Ну вы же помните, какое тогда было время — это повальное увлечение античными идеалами красоты и гармонии. А красота Виктора была очень гармоничной, при том что он ею совершенно не кичился. — Какой скромник, — фыркнул я. — То есть вы обиделись на него за то, что он не ответил на ваши чувства? — А он о них не знал. Точнее он не думал, что они настолько серьёзны. Но, помимо всего прочего, дружба-то была. Я понимаю, конечно, что он, после смерти отца, связывал меня с той трагической историей и просто хотел, видимо, забыть всё. — Ну, так и напишите ему. Одно деловое сдержанное письмо, наполненное незначащими фразами, и он поймёт, если не глуп. Значит, влюблён. Что же, юношеские влюблённости в друзей не так уж и редки, особенно в условиях изоляции в наших учебных заведениях. Это случается, и у большинства не выливается ни во что большее. Но Холмс к тому времени знал, что предпочитает свой пол. Так что я прекрасно понимал, что ему эта влюблённость должна была доставлять немало сложностей. А потом оказалось, что и дружба была не настоящей. Христианство учит нас прощать врагам нашим, но как-то мало уделяет внимания тому, чтобы научить прощать друзьям, а ближние — это в наше время очень размытое понятие, увы.

* * *

— Холмс, ужасная жара, а вы сидите с книгой. Собирайтесь, пойдём на речку и освежимся. Позагораем. На плече Тревора уже висело полотенце. — Я не загораю, а сгораю, — пробурчал Шерлок Холмс, отправляя книгу на полку. — И всё время торчите в тени. Но даже и там можно загореть немного. — И покрыться пятнами, как ягуар, — хмыкнул Шерлок. — Мы что-нибудь возьмём с собой? — Воды и несколько прошлогодних яблок. И что-нибудь бросить на травку, — рассмеялся Виктор. Он знал укромное место, где был хороший берег, а так как земля эта принадлежала его отцу и чужие там не появлялись, то можно было купаться и нагишом. Наплававшись до посинения, молодые люди устроились на покрывале, которое расстелили в лёгкой тени прибрежных кустов. Было жарко, и они быстро согрелись. Шерлок растянулся на животе, положив голову на скрещенные руки, а Виктор устроился в довольно живописной позе, чувствуя себя свободно и расслабленно. Он небрежно скользнул взглядом по фигуре друга — длинной и худой, хотя, на взгляд Виктора, набрать бы Холмсу три-четыре фунта, и хотя бы станет заметно, что он неплохо сложён. Потом он устремил взгляд на реку, медленно текущую под ярким солнцем и слепящую бликами. Молодые люди молчали, пока Тревор, наконец, не промолвил, усмехнувшись: — Хватит на меня так смотреть, Холмс. — Как? — Так. — Глупости, — хмыкнул Шерлок. —- Между прочим, вы лежите в позе микеланджеловского Адама. — Правда? — убедившись, что так и есть, Виктор рассмеялся и вытянулся на покрывале. — Désolé, — пробормотал Шерлок, закрывая глаза. — Интересно, где он всё-таки брал своих натурщиков? — промолвил Виктор, разглядывая узор из листьев над головой. — Чтобы так развить мышцы, надо заниматься этим целенаправленно. Вряд ли в то время в Риме можно было отыскать так гармонично сложённых парней. Мускулистых, возможно, но спорт был не в моде. — Думаю, он брал основу, а потом преувеличивал, доводил до идеала, — ответил Шерлок. — Главное, знание анатомии, а Микеланджело знал её блестяще. — Да, таких идеальных людей в природе просто не существует. А у него все слабые места мужского тела доведены до абсолютного совершенства. — Например? — Например, спина. Хотя какой-нибудь грузчик с пристаней на Тибре вполне мог бы иметь такие трапециевидные мышцы. Ещё ноги. Можно иметь прекрасный торс, а ноги подведут. Шерлок рассмеялся. — Слышал бы вас сейчас какой-нибудь эстет. — А что? — Нет, ничего. Тревор потянулся, потом сел и сделал несколько рывков руками. — Мышцы затекли? — осведомился Шерлок. — Совсем я тут обленился, — пожаловался Тревор, — не хватает регулярных занятий спортом. — Размять вам спину? — А давайте, — весело отозвался Виктор, переворачиваясь на живот. Холмс, прежде чем устроиться над ним, целомудренно прикрыл его задницу полотенцем, чем вызвал у друга приступ гомерического хохота. — Эй, не тряситесь! — Шерлок несильно ткнул его кулаком между лопатками. — Лежите спокойно! Он принялся разминать мышцы Тревора, слегка нахмурившись. Тот изредка покрякивал. — Чёрт, ну и сильные же у вас пальцы, Холмс! Просто стальные. — Больно? — Нет, хорошо, — хмыкнул Виктор, — продолжайте. Шерлок усмехнулся. Занимаясь боксом, он прекрасно знал, как и что делать. — Кстати, вам на свои трапециевидные мышцы грех жаловаться, — заметил он. — Мне до идеала далеко, — отозвался Виктор. — Если вы примете позу Ливийской сивиллы, то рельеф будет очень заметен. — Это которая с книгой? С мужской мускулатурой? Вот нашли с чем сравнить. Нет, чтобы с одним из обнажённых юношей, — шутливо возмутился Виктор. — Ну, мы же про трапециевидные мышцы говорим, — беззвучно усмехнулся Шерлок. Сам он уже перешёл к бокам. — Кстати, а что в мужском теле кажется вам наиболее привлекательным? — спросил Тревор. — Что это вы вдруг? — Ну, с эстетической точки зрения, — фыркнул Тревор. — Про женское не спрашиваю, естественно. — Почему же? Могу и про женское. Тем более, что тут я вряд ли буду оригинален. Узкие запястья и щиколотки — но не костлявые, естественно. Колени — правда, у них это тоже слабое место. Высокая грудь и амфаровидные бёдра. Особенно вид сзади, — прибавил он язвительно. — Да вы ценитель, Холмс! — рассмеялся Тревор. — Ну, а мужское? — Думаете, я скажу что-то новое? Крепкая шея, широкие плечи, опять же развитая спина — ну, и далее по списку. — Это с эстетической точки зрения. — А какая нужна ещё? — спросил Холмс тише. Он закончил разминать мышцы и успокаивающе провёл ладонями по спине Тревора. — Неправильно мы делали. Масло бы не помешало, конечно. — Не страшно. Меня больше беспокоит другое обстоятельство. — Да? — Мне уже довольно неудобно лежать, знаете ли. Холмс закашлялся и мгновенно оказался на своём месте. Тревор не дал ему прикрыться, придвинувшись и глядя в глаза другу весело и нарочито наивно. — Да бросьте, это вполне естественно. Особенно в наши годы. Он опустил взгляд. — Кажется, и вам нужна небольшая помощь? Ему пришлось потянуться к губам Холмса из-за разницы в росте и остаться на боку.

* * *

— Значит, о чувствах не знал, а мальчики всё же пошалили? — спросил я. — Именно что... пошалили. Помогли друг другу, как выразился Тревор. Обычное дело. — Более чем обычное. — Это было ужасно... — Почему? Вы ведь его желали, наверняка. Я и не думал злорадствовать, или насмехаться, тем более — ревновать. — Когда я вам рассказывал ту историю, то свой отъезд объяснил нервозностью старика Тревора, но причина была в другом. — Но почему ужасно? — не унимался я. — По логике я должен был радоваться, что могу наконец дотронуться до предмета своих желаний. В первые минуты так и было. Но это хорошо только при взаимности. Потом я почувствовал неловкость и опасение, как бы Виктор не догадался. Он-то ведь в свои действия ничего не вкладывал, ровным счётом ничего. Потом я почувствовал, что это «ничего» имеет странные формы. Знаете, он проделал всё это так буднично. Прошу прощения за некоторую вульгарность, но он кончил с моей помощью так же легко, как сходил в кусты отлить. Никаких эмоций, кроме животного удовлетворения. Наверное, если бы я не был влюблён, то для меня бы это также было легко. — Да, это было большое разочарование, я понимаю, — ответил я, поглаживая его руку. — Вообще-то это называется просто разврат, если уж на то пошло. — Да, одна из разновидностей. Конечно. Знаете, я не стал после этого случая как-то стыдиться себя, но во мне что-то... надломилось как-то. — Он усмехнулся. — Молодость. Она склонна к преувеличениям. Подумалось, что ему было трудно не только тогда. Я не спрашивал Холмса, когда он понял, что испытывает ко мне не только дружеские чувства. Откровенно говоря, я побаивался задавать такие вопросы. — Вам тяжело со мной? — спросил он вдруг. — Нет, с чего вы взяли? — ответил я спокойно. — Думаете, есть большая разница, терпеть ваш характер и ваши выходки в качестве друга или в качестве любовника? Ничуть. Если уж я раньше от вас не сбежал, то что теперь поменяется? — Спасибо, — отозвался Холмс язвительно. — А вы ожидали услышать комплимент и уверения, что жизнь с вами — это сплошной праздник? — улыбнулся я. — Нет, — рассмеялся он, обнимая крепче, — конечно, нет. — Я вас люблю, вы знаете. — Повернитесь. Я повернулся, и мы поцеловались. — Подводим итоги года совместной жизни? — шутливо спросил я, запуская пальцы в волосы Холмса, когда он устроил голову у меня на плече. — Год? — Да, уже год, как вы не только вернулись, но и стали совсем моим. — Должен покаяться, Уотсон. — В чём? — Я полгода думал о том, не сблизились ли вы со мной из жалости. — Чушь какая! Не стыдно? — Стыдно, — вздохнул он, — потому и каюсь. Я вот ни разу не думал об этом, хотя у меня не было даже случайного опыта с мужчинами. Скорее я бы подозревал, что так же нуждался тогда в утешении, как и он. — Можно спросить? — начал я. — Конечно. — А когда вы поняли, что любите меня не только как друга? — Я себя долго обманывал, кстати, очень долго. У меня непростые отношения с братом, как вы знаете, и какое-то время я утешал себя тем, что вы мне его заменили. Наверное, понимание пришло, именно когда я вас познакомил. Это преувеличенное радушие Майкрофта... Что-то было не так. А Майкрофт меня знает как свои пять пальцев. Я тогда задумался. Конечно, я ворчал по поводу вашей женитьбы, но на самом деле я считал, что так лучше. Выхода для себя из этой ситуации я уже тогда не видел. Но мне было очень больно, настолько, что я даже дошёл до откровенного свинства с делом Смита, когда заставил вас так переживать. Это было мерзко с моей стороны — так себя вести. Мерзко, потому что по-ребячески. — Ну, полно. Не устраивайте вечер самобичевания, мой дорогой. Прошлое осталось в прошлом. Хотя тогда, конечно, мотивация ваших поступков ставила меня порой в тупик. Меньше всего я мог предположить, что мой друг в меня влюблён. — Любит, — поправил Холмс. — Любит, — согласился я. На следующий день Холмс ответил Тревору, и они даже встретились на нейтральной территории в одном из ресторанов. Холмс ничего мне не рассказывал об этой встрече, а я не спрашивал. Довольно было, что вернулся он совершенно спокойным и равнодушным. Думается, он навсегда вычеркнул эту страницу своей жизни. И больше он никогда не упоминал о Треворе, а тот никогда Холмсу не писал.