Кто учил тебя пытать?

Наци притащили вырывающегося Донни в винный погреб. Его лоб был разбит, и сочащаяся из раны кровь застилала ему глаза. Подталкивая, пиная, они спустили его вниз по шаткой деревянной лестнице. На нем уже не было его смокинга - лишь запятнанная кровью нательная рубашка, подтяжки и брюки. Они усадили его на стул и сковали руки за его спиной. Оказываемое ему обращение было в точности таким, какое и заслуживал ублюдок. Он с шумом втянул в себя воздух и потряс головой, благодаря вспыхнувшей боли приходя к выводу, что как минимум получил легкое сотрясение. Новая порция пролаенных на немецком приказов - и мужчины словно бы растворились в воздухе. "Вам нравится мой офис?" - Ланда стоял в углу, наполняя дорогим вином хрустальные бокалы - и какое-то время звук льющегося напитка был единственным, что нарушало тишину в помещении. "Я понимаю, что винный погреб - не самая подходящая обстановка для расследований или детективной работы, но, в любом случае, он служит мне отличным местом для проведения допросов. Как видишь," - он неспешно приблизился к Донни, - "стены сделаны из камня и отлично поглощают... звуки." Донни уставился на Ланду с бесконечной ненавистью во взгляде. Его глаза почернели, и казалось, будто его рассеченная бровь кровоточила чистой яростью. Больше всего на свете Донни ненавидел наци - но полковника Ланду, без сомнений, больше остальных. "Твои глаза, в них читается столько злости! Кто-нибудь говорил Вам, мистер Доновитц," - Ланда расположился напротив Донни, усмехаясь и держа в руках два бокала вина, - "что у евреев самые красивые глаза?" Донни резко дернулся вперед. "Я отгрызу тебе твой чертов нос, ты, больной нацистский ублюдок!" Ланда усмехнулся и сделал глоток вина. "В самом деле?". Он рассмеялся, а затем наклонился вперед, и его лицо оказалось прямо напротив искаженного ужасом и покрытого потом лица Доновитца, скалящего зубы. "Так покажи мне свою ненависть! Выплесни ее на меня, прокляни! Это все, что ты можешь сделать, мальчик, потому что ты связан, словно животное, и теперь находишься в руках СС! Я выслеживал Ублюдков четыре года, и будь я проклят, если не запечатлею в своей памяти твои сладкие предсмертные крики!". Донни не просто проклял его. Он осыпал его проклятьями, пройдясь по всему алфавиту, а после плюнул на ботинки Ланды. Ланда опустил руку на рукоять покоящегося в кобуре Kongsberg'а. Донни хмыкнул и закрыл глаза. Его голова повержено опустилась. Ланда выпил, наполнил свой бокал и вновь осушил его. И когда он распробовал изысканное вино, он заметил, что медальоны немецких солдат по-прежнему украшает шею Донни, а некоторые из них покоятся на его выступающих ключицах. Должно быть, он носил их даже под смокингом, считая своим сокровищем, своим амулетом. Когда Донни несколько растерянно моргнул, полковник тут же отвел взгляд. "Я отвлекся", - прошептал он. - "А Вы, должно быть, хотите пить". С этими словами он поднес бокал к губам Донни. Задыхающийся, обезвоженный, избитый, Донни пил. Пил, одолеваемый ненавистью. Ланда услужливо наполнил бокал во второй раз. За вторым бокалом последовал третий. И каждый раз осушая его, Донни не отводил наполненного отвращением взгляда от Ганса Ланды, словно пытаясь прожечь в нем дыру. "Что за грубый еврей! Проклинает общество, предлагающее ему столь хорошее вино," - Ланда рассмеялся. И оцепенел, когда понял, что переборщил с алкоголем. Оцепенел, когда осознал, что видит перед собой Жида-Медведя, униженного, с тяжело вздымающейся грудью, с лица которого стекает кровь. Все так же пребывая в состоянии, близком к трансу, он погладил рукоять своего пистолета. "У меня есть одно условие касательно этого допроса, Донни," - медленно произнес Ланда, не осознавая, что впервые обратился к Доновитцу по имени. "Я ни черта тебе не скажу", - произнес Донни с уверенностью, поразительной для человека с кровоточащими ранами. "Я не об этом," - ответил Ланда. Он опустился на колени возле самых ног Доновитца, которые были привязаны к ножкам стула. Он извлек карманный нож и отрезал полоску от штанины Донни. Поднявшись, он продемонстрировал оную Донни - и ответом ему послужил недоуменный взгляд. Но когда он обернул полоску ткани вокруг его головы, таким образом ослепляя, еврей тряхнул головой. Это резкое действие вывело Ланду - к слову, обладателя более худощавого телосложения, - из равновесия. Через пару секунд он неожиданно обнаружил, что сидит на бедрах Доновитца, и его ноги, широко разведенные, при этом касаются плиток пола по обе стороны от его ног. Когда он выдохнул в неожиданно-узкое пространство между их лицами, в воздухе почувствовался аромат вина. Ослепленный, Донни рявкнул: "Что за дерьмо?". От Доновитца исходил терпкий запах крови и пота. Это был запах животного. Очень мужественный запах. Ноздри Ланды затрепетали. Он не мог видеть лица Донни, но его лицо выглядело расслабленным. Движимый интересом, он чуть склонил голову на бок и погладил его лезвием ножа по ключице, задевая ряды нитей медальонов, разбросанных по его груди. "Ты убийца," - произнес Ланда. "И я убью тебя," - рыкнул Донни, но на этот раз его голос не звучал так уверенно. Не снимая перчатки, Ланда коснулся ладонью щеки Доновитца. Затянутые в кожу перчатки огладили его губы. Донни отпрянул назад, пытаясь избежать соприкосновения. "Твои губы такие мягкие", - слова будто бы сами собой сорвались с губ Ланды, - "они противоречат твоей природе". Как только он произнес это, он ощутил, как в его груди разгорается пожар. Великий Охотник на евреев потерял обычно присущую ему ловкость. Причина крылась в вине и физическом ощущении молодого мужского тела под ним, каждый мускул которого противостоял множеству веревок. Воздух становился толще. "Ты думаешь, что ты неебически крутой детектив", - прорычал Донни, и его голос прорезал плотную пелену воздуха. "Но на деле ты всего лишь фриц со стояком." Когда слова Донни достигли слуха полковника, он с глубокой ясностью осознал, что прямо под ним находится точка невероятно высокой температуры. Он непреднамеренно поерзал на оной бедрами. Он был возбужден до предела - и сидел на чем-то столь же твердом, как и его собственная эрекция. Жид-медведь сидел под ним, источая тепло и жажду насилия, и его плоть упиралась в мужчину, сидящего на его коленях. Они оба были возбуждены. И это было настоящим извращением. В тот же момент руки Ланды легли на горло Доновитца. Он хотел задушить его, как прежде задушил фон Хаммерсмарк, а также многих других: молодых евреев и мальчиков "легкого поведения" в Берлине. В результате приложенного давления стул покачнулся и упал назад. Вместе они упали на холодный пол погреба. Ланда сидел на бедрах Донни и сжимал его горло, в то время как сам еврей вырывался и с жадностью ловил воздух ртом. Это было чистым безумием, но Ланда убрал руку, наблюдая, как Донни пытается отдышаться. Он остановился. Не способный думать, он начал снимать свой плащ. Донни задыхался. Разум Ланды был замутнен темной пеленой чисто садистского удовольствия. "Я мог бы лишить тебя жизни прямо сейчас, в этом грязном французском погребе," - произнес Ланда, и его голос звучал низко и хрипловато. Он подался назад - и ощутил, как бедра Донни рефлекторно дернулись ему навстречу. Плотно сжимая губы, он поднес руку к лицу и при помощи зубов стянул с нее кожаную перчатку. На этот раз Донни не ответил. Он по-прежнему лежал на полу, под Ландой, все еще пытаясь перевести дыхание и не видя ничего из-за полоски ткани. Полковник Ланда опустил обнаженную руку на шею Доновитца, ощущая следы, оставленные грязными и поношенными нитями медальонов. Наклонившись к нему, Ланда промурлыкал: "Или же просто немного удушить". Он вновь прижался бедрами к его бедрам. Ответный толчок, выдающий состояние другого мужчины, заставил его сердце забиться еще быстрее, а разум - предательски помутнеть. Он вновь плотнее сдавил горло Донни до того, как тот начал задыхаться, а после ослабил хватку и скользнул ладонью к губам мужчины. "Извращенец", - выдохнул Ланда. Его волосы были взъерошены, лицо покраснело. Но, поднимаясь на ноги, он слишком явственно осознал, что собственное возбуждение уже отзывалось глухой ноющей болью. Тяжело дыша, он скользнул взглядом по ослепленному безумцу. Он лишь произнес: "Я догадывался об этом", и, вновь взявшись за карманный нож, перерезал веревки.