По следам снов и яви

Снег в конце сентября — это последствия чего? Глобального потепления или похолодания? Я спрашиваю саму себя об этом, но ответа не жду: лишь сминаю окурок носком ботинка и запоздало корю себя за эту оставшуюся с юности привычку. Если бы мне сейчас повстречалась юная я, единственное, за что я надавала бы восемнадцатилетней Земфире Рамазановой по голове, так это за глупое решение начать курить. Все остальное меня устраивает, и прошлого я сознательно не ворошу. Даже болезненные воспоминания умело комкаю как бумажки с безобразными карикатурами и место им — в пропасти. Я бреду по шумной, вечно спешащей по делам Москве, растворяю рассудок в гудящих автосигналах и кажется, что прохожие, бегущие навстречу, уж слишком громко топают своими осенними сапогами, которые в этом году они достали так рано. Эта симфония города рождает в моей голове собственные, независимые мелодии — будто в ладони просится новая песня. Мы словно идеально подходит друг к другу — я и столица. Флегматичная певица против бесконечного двигателя-города, который несется вперед со скоростью света. Однажды он принял меня и я ему благодарна. Мне Москва улыбается, а я, хоть и внешне хмурая, смеюсь ей в ответ. Неспешно ступая по мокрому асфальту с тонким облачком первого снега мне хорошо. Сейчас мне спокойно. Потому что сейчас на дворе светлый день. Но ночами покоя мне не видать: мой сон отняла та сумасшедшая с белыми волосами и искренними обещаниями вскоре ко мне прийти. Я никогда не привязывалась к людям раньше, особенно к незнакомцам, а тут — от этой призрачной встречной, буквально тени — срывает крышу. Приворот, помешательство — сказано слишком грубо, но определение «банальный интерес» с полной ясностью не описывает мои чувства ожидания очередной ночи, когда в очарованные дали моих сновидений приходит она. Только во снах, всегда в них. Каждую ночь, будто по расписанию, я вижу её и только её. И прочно чувствую, что и она знает и понимает, что приходит в мой сон и тревожит покой одним своим присутствием. Иногда она говорит что-то, почти всегда стоя ко мне спиной — скрывает лицо. Намеренно. Она размышляет вслух, чему-то смеется, но еще чаще — восторгается мной и неустанно повторяет, что-то, что я делаю — априори мудро и гениально, и так могу только я. Почему бы ей не написать в мой чат, как тогда, в мой день рождения? Дура, мучает меня. А я, не меньшая дура, ведусь. Иногда логикой нельзя объяснить суть вещей и сейчас именно такой случай. Я не знаю, почему мое подсознание решило ухватиться за идею, что где-то в мире существует блондинка, аккуратно смотрящая на меня, но видящая во мне душу. Почему я, как ни стараюсь, не могу разглядеть черты ее лица? Просто любопытно знать, с кем имеешь дело. Вдруг красивая. Возможно, она — мой друг. В реальной жизни фортуна ими никогда щедрой не была, и даже сейчас вокруг столько прекрасных людей, но за отметку приятельства наши отношения не заходят. Буду надеяться, что это сама судьба дала мне шанс на переубеждение самой себя. Я очень жду, что появится тот, кого я смогу назвать настоящим другом. С чем черт не шутит, верно? Чем больше в сердце боли, тем оно тяжелее, но это ведь не значит, что мудрее. Эта маленькая, но такая весомая мысль действует на меня как ушат ледяной воды за спину. Закусываю щеку — молю мозг продолжить мудрствовать. Давай же, лентяй! Так вот. Что-то хорошее, как по мне, есть следствие горького тяжелого опыта. Этого у меня — навалом, хоть делись и вручай врагам. Тогда меня ждет что-то хорошее. Буду банальной девочкой: после черной полосы всегда на поверхность сплывает белая. Все гениальное, сука, просто! Шаги мои замирают, а глаза мечутся по небу: за тучами я разглядела солнце. Во всех смыслах. И когда это началось? С явлением той женщины — даже если она — выдумка воспаленного мозга. Ну, нормально. В детстве у всех были воображаемые друзья, а у меня будет воображаемая муза и даром что я давно не ребенок. Хотя если верить некоторым — я то еще дитя. Смех, говорят, детский и беззаботный. Хмурю лоб и через секунду девушка, идущая по мосту и зовущаяся Земфирой, громко смеется вслух. Глаза — в небо. Не вижу, куда иду. Толчок, полуудар. Что-то теплое врезается прямо в грудь, но никакого дискомфорта это не вызывает. Возвращаюсь с небес на землю и отнюдь — это кто-то. Человек. Один из многих. Женщина, одна из миллиардов. — Ой! — неловко вскрикивает и отпрыгивает от меня в сторону, но находясь все еще близко. Интересно, узнает или нет? — Вот и ой, — подтверждаю я. — Извините, так тороплюсь, не вижу куда шагаю. — Я тоже не вижу, — захотелось улыбнуться ей, поделиться толикой хорошего настроения. Но, кажется, вижу. Сначала ее плотно запахано и узко завязанное на талии пальто — она такая тонкая, как фарфоровая. На руках перчатки, а между тонкими пальцами зажата почти докуренная сигарета. Поднимаю взгляд выше. Белые волосы до плеч — в неприглядном, но милом виде от мокрого снега. Сердце отбивает удар, делает кульбит и скрывается там, где я его уже не чувствую. Выше — проходит наносекунда, но для меня время растянулось невероятно. Что, если? Мимо. Все мимо. Я не чувствую знакомую дрожь в пальцах, когда вижу образ моей странницы. От нее веет тайной и неприкрытым обожанием ко мне, тут — пусто. Голубые глаза, тонкие губы, выразительные и приподнятые брови. Но не она. Это кто-то иной. Один из многих, один из обитателей этого города и целой планеты. Красивая женщина, не поспоришь, ведь я знаю в них толк. Смотрю в глаза — они холодные, они могут обмануть. Моя выдуманная… нет, реальная странница (ведь дома в шкафу я храню ту самую шляпу — символ того, что это не просто морок, а реальный человек) никогда не станет мне врать. Я знаю. Она нужна мне. Мне ведь любопытно — только любопытно, верно? — как сияют глаза человека, являющегося в моих снах. И говорящего там со мной, и приятно молчащего, и иногда проводящего рукой по моим плечам. Больше не глядя на случайную прохожую — ведь иначе ее не назвать — ухожу прочь, строго чеканя шаги. Немного разочаровано на душе, но это быстро проходит. Сжав руки в кулаки в глубоких карманах толстовки, ускоряюсь, намечая себе путь — студия. Кажется, в голове зазвучали новые звуки, но драгоценность их проявляется лишь тогда, когда они оживают на инструментах. Студия, репетиции, дела, дела, дела… но ночью я впервые нахожу в себе силы сказать ей что-то и произношу первые слова (до этого я слушала лишь ее монолог и шум у себя в ушах). Хоть и звучат они приглушенно, будто произношу я их под водой, знаю, что она услышит и поймет. «Ты честна со мной?»