По следам снов и яви

Вокруг меня белые стены и окна с огромными чистыми рамами. Оттуда льется удивительный свет — не солнце, не луна, а будто прожекторы, обычно ослепляющие меня на сцене. Оттого и появляется в глубине души осознание, что меня услышат, поймут, и зазвенит мой голос бесконечной трелью, очаровывая людей. Я невесома. Груз тела исчез, ноги парят над полом. Мышцам тепло-тепло, а в венах — не кровь, вино. Да-да, мне нравится. Позади скучный день в накуренной студии, а теперь передо мной свобода. Она стоит, оперившись руками в широкий подоконник. Со спины ее веет напряжением, голова страдальчески опущена вниз, выставляя напоказ сильно выступающие позвонки, которые не скрывает ткань как всегда черного платья. Не шелохнется, будто каменное изваяние, и не повернется ко мне. Чертовка. Слова вырываются сами собой, какие есть: — Ты честна со мной? Женщина вздрагивает и вздыхает, мнется с ноги на ногу. Я стою достаточно близко, чтобы рассмотреть жилки на руках и даже еле заметные вены. Так красиво. — С тобой — обещаю, что да. Смеюсь, хоть и немного нервно. Просто она так странно говорит, формулирует предложения, что сомнения прочь: она — человек Искусства. — Что тебя тревожит? — спрашиваю я. — Так банально, Земфира, так банально… — голос с придыханием, грудной, достаточно низкий. Мелькает мысль, что чем-то он похож на мой. — Вещай. — У меня был тяжелый день, совершенно как и у тебя. Столько проблем, откуда они только берутся? — Если кто-то обидит, дай мне знать, — немедленно отвечаю, готовая выразить всю свою поддержку. — Накажешь? — не видя, вижу, как она улыбается. С души камень слетает. Меня русло разговора на противоположенное, ведь время брать ситуацию под свой контроль. Мне надоело быть ведомой, я хочу вести. Хочу знать. И хоть в этом сне веет любовью — этого мало. Мне надо выжать все, что есть. И пусть эта женщина, неожиданная как дождь в декабре, простучит капелью Луне свои признания. Мне — Луне. — Обернись. — Ты точно этого хочешь? — встревожено шепчет она. — Давай без глупых вопросов, окей? Конечно, хочу. — Обратно дороги не будет. Ты готова? — К чему готова-то? Давай начистоту, женщина загадка, — здесь, в сновидении, я спокойна. А вот в реальности могла бы уже вспылить. А может просто именно ей не хочется отвечать хамством? — Ты влюбишься в меня так же, как и я в тебя, впервые увидев, — и хоть говорит она прямо, без излишеств, мне хочется выпытывать эту тайну из нее до бесконечности. Ведь каково это — быть влюбленной в меня, по-настоящему влюбленной? Она ведь честна, она обещала. — Я с радостью влюблюсь в тебя, — ухмыляюсь, но беззлобно, и наблюдаю, как она поворачивается в пол-оборота. Вот же, почти, почти! Пауза — вижу, как ее губы расплываются в улыбке. А я… Я хочу видеть, я хочу слышать тебя. Чувствовать терпкий запах твоих волос, быть окрыленной и наяву, а не только здесь, в сладких снах. Мне необходимо видеть твою радость и вместе с тобой утопать в забвении. Как там говорится? Это судьба. Лицом к лицу, глаза в глаза. Она щурится, будто стоя у окна ей было темно, и лишь взглянув на меня, она увидела солнце. Всё так, как я себе и представляла, и даже еще лучше. Острые скулы, ровный греческий нос, бездонные глаза — все это так неважно. От ее образа веет талантом и это прекрасно. В данном случае ее талант заключался в том, чтобы сразить меня наповал. Отличная работа. Не успеваю озвучить свой последний на сегодня вопрос, как она протягивает руку и, смущенно, но стойко глядя мне в глаза, делает приглашающий взмах ладони, поправляя волосы, а потом подносит эту руку ко мне. Такую живую, настоящую, теплую. — Приятно познакомиться. Рената. Закрываю лицо руками, словно стараясь спрятаться. О да, она была чертовски права — пути назад нет. Комета Совершенства летела мимо Земли, прокладывая свой путь прямиком через мои сны. А вдруг здесь ее финишная черта и меня ожидает взрыв? Точнее мы обе рискуем остаться лишь горсткой пепла. Игра стоит свеч. Выдыхаю сама и даю спокойно вздохнуть ей, протягивая, наконец и свою руку для пожатия. Проносится мысль, что было бы к месту поцеловать эту хрупкую ладонь, а можно и пальцы, украшенные изысканной работой хризолитами, аметистами и, несомненно, сапфирами. Но сейчас я — охотник, который с первобытным обожанием и остервенением рассматривает свою добычу, упиваясь каждой ее меткой, чертой, полосой кожи, не скрытой за одеждой. А потом смакую послевкусие и чувствую, что никогда не смогу насытиться тем, что я вижу. И кто из нас охотница, а? И кто играет роль добычи — тоже риторический вопрос. Кожу пробирает холодок и в ушах, почему-то, стоят звуки игры саксофона. В ее зрачочках — ликование, и в них же застывшая, далекая и умело сокрытая боль. Не чужая — её. Я не в силах пошевелиться, по привычке боясь, что мираж растает. Абсурд, ведь она улыбается мне, а еще подушечками пальцев я ощущаю ее пульс. Он такой мощный, будто кровь желает вырваться наружу и пробить несуществующие дамбы, чтобы окрасить весь мир в цвет этой женщины. Рената! Её зовут Ренатой, и звуки этого имени так прекрасны, так музыкальны, что теперь моей любимой нотой навсегда станет Ре. Я громко смеюсь над своим ребячеством и по-прежнему молчу, она же продолжает по инерции трясти меня за руку. Рената — боже, ей так подходят эти шест букв — закусывает ненакрашенные губы, а секундой позже проходится по ним языком. — Ты так напряжена, Земфира. — Успокой меня, — хриплым шепотом. И она успокаивает: бормочет еле слышное «ой» и нагибается, целуя мои пальцы — все вместе и каждый по отдельности. Опередила меня! Затем идет линия жизни и ее распущенные волосы щекочут мне руку. Но ничего, кроме трепета, ни я, ни она сейчас ощутить не можем. Поднимается выше, к запястью, и я, не выдержав, говорю: — Ты меня на части разрываешь, а не успокаиваешь. А я волнуюсь как-никак. — Прости меня, — произносит она, не отрываясь от моего тела, и мне так приятно тепло ее дыхания. — Сюда бы пошла татуировка, знаешь. — Мысли читаешь что ли? Я недавно думала об этом. — Мысли читать не умею и не хочу. У многих людей там сплошная грязь, я не хочу пачкаться… Но ты иная, да. А вообще, великие умы мыслят одинаково, — оставляет последний поцелуй и, равняясь со мной, даже не старается скрыть улыбку. — Так приятно прикасаться к тебе, ты же как живое произведение искусства — очаровываешь немыслимо, — эта чудо-женщина не скупа на комплименты, а я стоически молчу, хотя очарована не меньше её. Если не больше. И уже целый месяц снов, хотя кажется, что даже дольше. — А раньше мне казалось унизительным, когда меня так расхваливали, — все же мне немного неловко и я бессознательно провожу рукой по челке. — Мы же, все-таки, все люди. Все в большей мере равные. А тут типа идолизм получается. — Уж извини меня, Зе, я по-другому не умею, — я перехватываю взгляд Ренаты: она следит за моей рукой, и я предчувствую, как однажды она будет поправлять мне прическу собственноручно. — Хорошо, — улыбаюсь и мигаю одним глазом. Только недавно этому научилась, и как по мне, это мило. — Я учту. — Может, прогуляемся? — блондинка тянет меня за руку, поворачиваясь ко мне немного оголенной стороной лопаток, и тут я замечаю, что весь наш диалог моя рука так и покоилась в объятиях ее ладони. Будто она не хотела оставить мне путей отступления, хотя я и не думаю сбегать — рядом с ней я как дома. Рената смеется мне одними глазами, в них пляшут такие огни, что никакие слова человеческого языка сейчас не нужны. Киваю: — Гуляем. Она слегка трясет головой, словно она сомневалась в моем ответе. Глупая. А в моей голове расцветает надежда, что ее слова значат, что проснемся мы там — в реальности, на Земле. Необязательно в одной постели или даже квартире — мне достаточно было бы просто знать, как и где её отыскать. Это все, что сейчас, по сути, тревожит меня. Я готова дать ей уйти, растворить её как сахар в чае, выпустить, как птицу, из ограниченной моим сном клетки. Только чтобы потом отыскать ее реальности. Но сон продолжается.