Ты исполняешь все мои желания

      Двадцать девятое апреля. Какой смрад был внутри Чуи, когда он осознал, что эта «чудесная» дата наступит уже завтра утром, а точнее — уже через несколько часов, в двенадцать ночи. Его, конечно, не будут так рано поздравлять, он надеется; будить; громко кричать комплименты; но и слышать в течение дня такое ему совершенно не хотелось. Парень ненавидит этот день, ведь он не приносит ему никакой радости, а только головную боль и нервный срыв.       Но в лице Накахара оставался таким же холодным и безразличным, без грусти или радости. Он тупо смотрел на свой пустой стол в одну точку, как будто ему было интересно наблюдать, какие там есть пылинки, вмятины, пятна от чернил и прочее, что может быть на данной мебели. Только вот рядом в порыве ярости, которая была всего-навсего каких-то там пять минут назад, на полу валялся весь смятый календарь с порванным «апрелем». И число «двадцать девять», взятое Дадзаем в жирно выведенный кружок для напоминания о столь прекрасном дне, было изорвано в клочья вместе с ближними к нему датами и выброшено в мусорку. Позже рыжий засунул туда же и измятый календарь, чтобы Осаму не увидел, что здесь творит с полезной вещью его маленький любитель шляп. Да и смотреть он на него больше не хотел — в мусорном баке самое календарю и место, как считал мафиози. Только надо подальше вниз, под бумажки всякие засунуть, чтобы вообще не попадался на глаза при мимолётном взгляде под стол. Юноша был так подавлен и расстроен, разгневан, что голова уже ныла от вечной боли, а в виске сильно пульсировало. А двадцать девятое апреля всё приближается и приближается, головная боль всё усиливается и усиливается, а ненависть к этому дню всё нарастает…       Лицо коротышки было чуть красным от внезапной ярости, которая, впрочем, тут же сменилась безразличием. Сейчас Чуе больше всего хотелось именно спокойствия, умиротворения, просто лечь спать, забыть о случившимся и не вспоминать о завтрашнем «долгожданном дне», будь он проклят. Накахара перевёл взгляд уже от стола к стене напротив и внимательно смотрел на неё. Бежевые обои домашнего кабинета не раз спасали коротышку от нервных срывов своими спокойными тонами. Цвет у них словно персиковый, и, глядя на стены, рыжий представляет себе пляж с белым песочком; в руках у него любимое вино, утоляющее жажду в летнюю жару, да и просто поднимающее настроение своим незабываемым вкусом; вокруг так тихо, словно время остановилось только ради умиротворения маленького любителя шляп; тёмные очки закрывают взор от палящего солнца и надоедливого спутника, который вечно лезет к нему, не давая покоя; так тепло и чудесно по ощущениям, что мафиози просто балдеет от всей этой уютной атмосферы, им выдуманной.       Но сейчас юношу не радовали даже персиковые стены, даже сладостные мечтания об отпуске — он не хотел улыбаться, как делал это обычно, когда задумывается о чём-то своём, глядя на обои. А ведь в моменты осмотра стен крошка-рыжик так мечтательно выглядит, витая в облаках. Дадзай очень ждёт этих самых моментов, ведь тогда затащить коротышечку в постель не составляет особого труда.

***

      Исполнитель ложится локтями на стол, а сам подбирается поближе к лицу своего обожаемого, который его совсем не замечает, когда уходит в мир своего воображения. Приближается к губам и нежно, и легко целует, придавая прикосновению губ особую воздушность, как ему кажется, позже становясь более напористым.       Именно тогда Чую и можно подловить — он не будет сопротивляться, брыкаться и бить. Всякие радостные мечты смягчают Накахару, и безразличие и холод его покидают, что рыжий и не замечает того, что отвечает своему спутнику.       Осаму не выпускает маленького любителя шляп из поцелуя, и, чтобы подхватить его, ему приходиться обходить стол, прокручивая при этом мафиози на стуле на колёсиках в свою сторону. Брюнет отрывается от губ своего парня из-за нехватки воздуха, тот начинает тяжело дышать, но улыбается, блаженствует — это видно по его лицу. Осаму берёт своего ненаглядного за бёдра и поднимает совсем вплотную к себе, одной рукой поддерживая под пятой точкой, другой же обнимая за талию.       Чтобы крошка «не возвратился в реальность» и не начал бунтовать, Дадзай целует его в шею, отчего Чуя в наслаждении закидывает голову назад и громко дышит через рот, чуть посмеиваясь от получаемого кайфа, уже переходя на стоны. Быть в нужный момент в нужном месте — тоже соревнование для Осаму, ведь подловить Чую не всегда получается.       Накахара становится таким милашкой и неженкой, что к нему не хочется проявлять ни капли грубости — только дарить любовь и наслаждение. Он точно сам не свой в такие моменты, и его спутник пользуется положением. Рыжий более напоминает девушку тогда, но это вовсе не мешает Дадзаю, наоборот, ему нравится такой маленький любитель шляп. Он получает неимоверное удовольствие от стонов мафиози, громких сглатываний, прерывистого дыхания, нежных и лёгких поцелуев, мычаний ему в рот.       Только вот на следующее утро коротышка будет опять грубым, резким и, сволочь, будет курить. «Подловил-таки», — нахмурит брови Чуя. И Осаму только и останется, что удивляться, куда делась вся былая нежность Накахары…

***

      — Чуя, что такое? Завтра ведь чудесный день, а ты такой мрачный, — Дадзай не понимал, почему рыжий не улыбается, глядя на стены, представляя себе желанный отпуск без надоедливого Осаму, а лишь как-то тупо смотрит на обои, чуть прищурив глаза. Обычно малыш так не делает.       И именно от этого «вяканья» у маленького любителя шляп лопнуло терпение… Он яростно хлопнул по столу ладонью, отчего брюнет даже слегка подпрыгнул от неожиданно громкого звука и зажмурился от страха, при этом успев только ойкнуть.       Злить этого мафиози Дадзай не любит, ненавидит больше всего на свете. Ведь его парень тогда становится невменяемым: кричит; не успокаивается; поцеловать его просто невозможно — он уворачивается и бьёт Осаму по щеке с огромной силой, что у Осаму иногда глаза на мокрое место встают от боли, часто коротышка и губу ему может разбить мощной рукой; орёт так громко и злостно, что слюни рекой выплёвываются брюнету в лицо, Чуя и сам потом ими давится, вытирая рот тыльной стороной ладони. Но Дадзай готов всё это терпеть, ведь, ну, любит он Накахару! И хочет верить, что и рыжий тоже испытывает к нему сильные чувства, как у него, просто скрывает их. Осаму готов на всё ради своего маленького любителя шляп! Он отказался от суицида, даже от мыслей и помыслов о нём!       В тот день мафиози на него тоже люто кричал и бил… Но тогда самый молодой исполнитель Портовой Мафии и понял, что влюбился в крошку, и ему совершенно точно не показалось, что он увидел, как блеснули глаза Чуи, когда он переживал за Дадзая по поводу его такой скорой смерти. Юноша смотрел в синие глаза Накахары, сидя перед ним на коленях, так как упал, когда тот его ударил кулаком за столь халатное отношение к собственной жизни. Но рыжий беспокоился за Осаму, это не скрылось от взора брюнета. Просто по-другому выразить свои чувства маленький любитель шляп не знал как. Как сказать ещё Дадзаю, что он не хочет, чтобы тот умирал?! Только грубой силой — никак иначе. Но глаза блестели в ночном свете луны, были так прекрасны.

***

      — Слушай, не надо на меня обижаться, ты бы не понял по-другому, — опустился на корточки мафиози и протянул руку к подбородку брюнета. Направив его взгляд на себя, повернув голову исполнителя Портовой Мафии в свою сторону и приподняв за подбородок чуть вверх, юноша стал внимательно осматривать свои же побои. — Всё-таки разбил тебе губу… Прости, не рассчитал, — подтёр стекающую кровь Чуя, большим пальцем прошёлся по всей нижней губе Осаму, слегка надавливая. — Тебе очень больно?       Осаму помотал головой, не отводя взгляд от сияющих синевой глаз, в которых, кажется, что-то блестело. Он потянулся к руке Накахары, державшей его за подбородок, опустил, не выпуская из своих ладоней, слегка поглаживал, уже опустив взор на гладкие руки рыжего, так как он был без перчаток, потому что оделся сегодня по-лёгкому: только в приятного цвета бледно-синюю рубашку с сужеными рукавами к концу запястья, то есть к локтю, где он такую взял? Из прежних вещей гардероба сохранились только шляпка и чёрные брюки, остальные часто носившиеся им вещи сегодня на нём не присутствовали.       Дадзай поднял взгляд от прекрасных рук мафиози, вновь направив взор на его потрясающие глаза, так прекрасно подчёркиваемые ночным светом. Сердце сильно застучало, Осаму молча притянул ладонь юноши к своей груди, где можно было почувствовать сильные удары.       — Дадзай, ты меня боишься, что ли? — с волнением в голосе спросил Чуя.       Исполнитель судорожно помотал головой, грустно смотря на рыжего, мол: «Ты что, Чуя, как я могу тебя бояться? Ты ведь такой хороший».       — Тогда я не понимаю…       Брюнет опечалено вздохнул, на секунду опустив голову, но тут же вернув её в прежнее положение. Неконтролируемое желание подступало к Осаму — ему хотелось, не медля, приблизиться к Накахаре поближе, что он, собственно, и сделал. На коленях прополз вплотную к рыжему и уже просто дышал ему в лицо тёплым дыханием. Но какое-то непонятное волнение и страх заставляли хватать воздух носом чаще, словно он недавно пробежал кросс. Рука маленького любителя шляп всё так же держалась на груди, около сердца брюнета, и коротышка чувствовал, как биение в разы усилилось.       Поборов в себе стеснение, на секунду закрыв глаза и сильно выдохнув, чтобы перевести дух, Дадзай наклонил свою голову в правую сторону и притянулся к губам мафиози. От неожиданности рыжеволосый юноша зажмурился, а так как он сидел на корточках, то тут же повалился на руки назад, упав ещё и на мягкое место так, что ноги, согнутые в коленях, только и остались в стоячем положении. Осаму ухватился за них ладонями и попытался слегка отодвинуть Чую к рядом стоявшему дивану. Опешивший Накахара не сразу понял, что происходит, но машинально стал отвечать на поцелуй. А через некоторое время, когда сознание всё же вернулось к нему, его вновь затуманили, но уже не смятение, а реальные чувства — рыжему нравилось целоваться с Дадзаем, хоть губы того и были шершавые и слегка кровоточили, но целовал брюнет его так мягко и нежно, что разрывать поцелуй не хотелось и вовсе.       Исполнитель Портовой Мафии получал такое огромное удовольствие, какое не испытывал никогда в жизни, даже когда резал себе вены. А то, что маленький любитель шляп ему ещё и отвечает, а не бьёт, не вырывается, вообще неимоверно радовало Осаму, отчего в животе что-то защекотало в приятной боли, как будто бабочки порхали. В свою очередь, Чуя тоже осознал, что что-то испытывает к Осаму, но не мог этого принять и понять. Когда они оба успели сменить ориентацию?       Дадзай стал целоваться напористее, более жадно впиваясь в губы Накахары, но и тот ему не уступал, схватывая его действия на лету. Но вскоре дыхания стало совсем не хватать, и Осаму пришлось разорвать поцелуй. Брюнет жадно хватал воздух, но улыбался, опустился вновь на колени и запрокинул голову назад. Слегка испуганный рыжий потянул свою руку к губам, но не вытер их, а просто прикоснулся к краю нижней губы.       — Что это было?..       Исполнитель открыл глаза, направив взгляд на маленького любителя шляп, который сейчас был весь красный и сидел, одной рукой упираясь о диван, другой держась за губы, правая скрюченная нога лежала на полу, левая же, согнутая в колене, стояла, а сам мафиози почти полностью развалился на холодном паркете, непонимающе смотрел на Дадзая, тяжело вздымалась его грудь. Осаму прополз к дивану, тоже оперевшись о него спиной, закинул голову на мягкую поверхность — он ведь ещё не успел отдышаться. Брюнет пока не мог говорить, так как воздуха ещё не нахватался после этого потрясающего поцелуя, такого удовольствия ему не приносила ещё ни одна проститутка.       — Чуя… — юноша повернул голову в сторону обладателя Смутной Печали, искренне улыбаясь от радости. — Я люблю тебя.       — Ч-что? Осаму, не неси чушь, такого не может быть.       — Я говорю правду, — брюнет улыбнулся ещё шире и пододвинулся ближе к Накахаре. Дадзай протянул свою руку к сердцу рыжего, которое громко стучало в данный момент, взял ладонь маленького любителя шляп и поднёс его руку к своей груди. Оба ощущали что-то волшебное, пока слушали этот чудесный ритм почти в унисон друг другу, но рыжеволосый мафиози боялся такого расклада дел.       — И как теперь быть? — парень опустил голову, но руку Осаму не выпускал из своей груди.       — Жить дальше… Только вместе.       Исполнитель приподнялся с пола на диван, слегка кряхтя себе под нос. Просидев пару секунд на кожаной мебели, он снял ботинки и завалился всем телом на диван. Чуя продолжал лежать на холодном паркете, почти не шевелясь. Накахара был в лёгком шоке, но в глубине себя он радовался, был действительно счастлив. И горячая кровь разливалась по всему организму, сердце бешено стучало, а внутри не ощущалось больше давящей пустоты. И наконец пришло то спокойствие, которое он больше всего желал. Теперь не придётся каждую ночь, каждый день, каждое утро опасаться, что Дадзай сбросится с крыши, что он где-то в углу режет себе вены или готовит виселицу. От мысли о таком прекрасном будущем рыжий откинул голову назад и наконец-то смог улыбнуться, глубоко выдохнув. Его медные пряди красиво лежали на личике, выражавшем блаженство. Глаза были закрыты, головная боль прошла, и счастливая улыбка сменила её. Так спокойно было на душе.       — Иди-ка сюда, малыш, — прокряхтел Осаму и за подмышки приподнял маленького любителя шляп с пола, чтобы тот лёг вместе с ним. Но диван в кабинете обладателя Смутной Печали узкий, и на нём мог поместиться только один Дадзай, так что рыжеволосому юноше пришлось пристроиться на самом брюнете. Он лёг на живот и левой стороной лица уткнулся исполнителю в грудь, слушал его дыхание и сердцебиение. Осаму поглаживал его по спине и легонько тёрся носом о волосы у лба мафиози.       — Ну как так, Дадзай?! — Накахара положил ладонь на ладонь и подбородком устроился на них, смотрел в глаза брюнету.       — Не знаю, Чуя, — юноша улыбнулся и притянул рыжего ближе к своему лицу так, чтобы расстояние между их физиономиями было минимальным. Маленький любитель шляп лёг Осаму около шеи, уткнувшись в неё головой, а Дадзай сильно жался к нему, издавая звуки умиления.

***

      Осаму стоял в ступоре, глядя как его рыжеволосый мафиози уходит в ванну, громко топая ногами и в напряжении зажав руки в кулики. Юноша сильно хлопнул дверью, ведущей в душ, чем напугал брюнета. Дадзаю было непонятно такое поведение рыжего, он находился в абсолютном смятении. Вроде бы тот должен радоваться, что завтра его день рождения, что ему подарят много всяких разных подарков, от души поздравят, ведь в Портовой Мафии ценится каждый сотрудник. Будет чудесная атмосфера, Чуя сможет надеть свою самую любимую шляпку, новый костюм, обязательно откроет бутылку наивкуснейшего вина, припрятанного на особый случай, от души повеселится. По крайней мере, Осаму думал, что так и надо проводить день рождения — в радости и безмерном счастье.       Как только Дадзай решился расспросить своего любимого о его странных поступках, предварительно постучав по двери, ведшей в ванну, и попытался крикливо задать несколько вопросов Накахаре, тот лишь включил на полную мощность напор воды и при этом врубил громкую музыку, перекрывавшую своими басами голос Осаму. Тот не может кричать так же громко, как и рыжий, чтобы переорать его рокерские песни.       Дадзай, конечно, мог списать все эти закидоны маленького любителя шляп на простое переутомление, да и вообще — обладатель Смутной Печали всегда был холоден к Осаму, даже сейчас, когда они уже давно живут вместе. Он никогда не целовал его первым, не говорил ему ласковых слов на ночь, ни разу не произносил слово «люблю», часто кричал и бесился, если брюнет был слишком навязчивым или просто раздражал коротышку, а иногда и бил бедолагу, но тот всегда терпел побои, даже зная, что его ненаглядный никогда перед ним не извинится, как надо, а лишь бросит грубое и как-то колко звучащее «прости», которое он говорит обычно с большой неохотой и как будто просто выплёвывает это слово, дабы поскорее избавиться от ужасной участи раскаяния. Но это не вызывало у Дадзая должной обиды, он принимал свою рыжую бестию такой, какая есть. И для Осаму любовь этого юноши — одно большое соревнование, в котором он, увы, пока проигрывает и не может добиться от своего любимого внимания, ласки и всего прочего, чего так жаждет, в полной мере.       Но у Чуи такой характер — он не может вот просто взять, подойти к Дадзаю и сказать: «Я люблю тебя». Да и произнести это приторным голосом, на который и надеется Осаму, Накахара совершенно не способен, ведь такое поведение ему кажется не подходящим собственном полу, да и имиджу, в общем-то. Он — портовый мафиози. Каких ласок можно ждать от такого человека? Да его вечно всё раздражает при этом, постоянно кто-то достаёт и бесит, что яростью наполняется душа, отчего самому рыжему становится нехорошо. Маленький любитель шляп не любит злиться и выходить из себя, ведь тогда у него всегда начинается головная боль, и глаз нервно дёргается, но он не может оставаться спокойным, когда вокруг шум и гам, не выносит мафиози и сопливой «ванили» из уст Дадзая, которую он вечно говорит ему, думая, что тому она может понравиться.       Он не привык ещё к такому отношению, ведь вокруг него всё время были «холодные» люди, которым откровенно было плевать на всё и вся, на самого рыжеволосого юношу им было всё равно. О нём мало заботились, не уделяли много внимания, любви и всяких детских ласк. Поэтому Чуя и никак не может привыкнуть к тому, что у него появился человек, который, правда, его любит всей душой.       Он сам не сумел ещё свыкнуться с тем, что тоже испытывает чувства к Осаму, которые отчаянно пытается не показывать, скрыть, заглушить. Коротышка до сих пор не понял, почему согласился жить у Дадзая, какого чёрта он ответил в первый раз на его поцелуй и по сей день отвечает. И почему в сердце иногда так больно, если он обижает исполнителя Портовой Мафии своим невниманием, холодом, грубостью и резкостью, хоть тот и старается говорить всегда, что всё в порядке? Даже когда Чуя спит, то всё равно отталкивает от себя Осаму, но позже ему становиться очень стыдно за свои поступки, ведь брюнет отчаянно пытается прижаться к нему. Иногда Накахара просыпается ночью и с ужасом понимает, что отвратительно обходится со своим любимым, что совершенно неподобающе себя ведёт.

***

      Рыжий вскочил с подушки в холодном поту от страшного сна, где Дадзай упал с крыши их дома. В этом ужасном видении именно маленький любитель шляп скинул его с балкона в порыве вновь неистового бешенства. Случайно толкнул его, и тот кувырнулся на улицу… Мафиози не успел ухватиться за ногу Осаму, не смог спасти. Юноша лишь сумел крикнуть отчаянное «Нет!» уже срывающимся и хриплым голосом, а после долго смотрел на истекающее кровью тело брюнета. Кажется, Чуя издалека видел, какой ужас отображался на лице Дадзая, именно страх: исполнитель не хотел умирать, не желал терять своего любимого.       Накахара с силой сжимал бортик балкона, вминая в него свои руки, портя новые чёрные перчатки. Рыжий смотрел вниз, в, кажется, бездну. В глазах было темно, а ноги подкашивались, и он еле стоял. Маленький любитель шляп рыдал, а холодные капли слёз лились на бездыханного и такого же холодного Осаму. Ветер обдувал волосы этих двоих, старался свеять слёзы с лица мафиози или, быть может, хотел, чтобы они быстрей высохли, не давал каждой капле упасть на мёртвое тело Дадзая. Рыжеволосый юноша кричал, только уже от боли. Его сердце прогнивало внутри, душу разъедало что-то… Кажется, Порча. Он не мог поверить, что только что вот так вот убил единственного человека, который его искренне любил, который отдавался ему весь, не жалел себя, терпел каждый побой, каждую пощёчину. Вот она — утрата. Чуя убил Дадзая, а его самого разъедала теперь собственная Порча. В душе было пусто и гадко, и сердце уже, кажется, разорвалось внутри Накахары, и теперь он медленно умирал.       У рыжего снова была головная боль, от которой он не мог никогда сбежать, она постоянно преследует его. Маленький любитель шляп плакал наяву, но пока тихо. Колени были поджаты к груди, локтями он упирался в них. Руки были скованы в замок и прислонены ко лбу. Юноша кряхтел, давился слезами, скулил, как бездомная собачка. Он был весь мокрый и потный, ему было страшно, тошно, ещё и в груди болело. В последний раз наяву он рыдал только лет в восемь, после чего был побит родителями. Больше он не показывал слабость, никто не видел больше его слёз. Он — грозный мафиози. Если Накахара будет плакать, то он будет жалким в глазах других, как сам считает. Но сейчас рыжий не мог справиться с долго томившимися чувствами, и его собственную гордость застлала печаль, стыд, боль.       — Чуя, всё в порядке? — проснувшись из-за странных звуков над ухом, Осаму приподнялся на кровати и сонными глазами глядел в сторону тени рыжего, так как по-другому нельзя было назвать его фигуру, ведь в комнате было очень мрачно и темно, почти ничего не видно. Чуткий слух Дадзая уловил непонятные скуления, но он подумал, что это на улице завывала голодная собака или, быть может, кот. Но увидев, что его маленький любитель шляп не спал, и эти непонятные звуки доносились от него, Осаму слегка насторожился.       — Я тебя разбудил? Прости, пожалуйста… — эти слова странно звучали. Мафиози говорил их, не злясь, не грубо, не резко, чтобы исполнитель от него отстал, а даже как-то нежно, что ли? Но они слышались слегка приглушённо и сквозь… Всхлипы? Вроде Дадзаю показалось…       Рыжеволосый юноша вскинул голову и на секунду посмотрел на потолок, но тут же зажмурил глаза, продолжая плакать, отчаянно пытался не открывать рот, чтобы из его уст не было слышно печальных вскриков, но из-за этого он только больше кряхтел и пищал, всё его маленькое тельце пробирала дрожь.       — Чуя, ты что, плачешь? — Осаму сейчас плохо соображал, но сумел понять, что с его любимым что-то не так. Он протянул руку к лицу Накахары и тыльной стороной среднего и указательного пальцев протёр по щеке рыжего для пущего убеждения и насторожился, поняв, что его маленький любитель шляп и вправду рыдал.       — Прости меня, Дадзай… — мафиози притянулся к Осаму и обхватил его торс руками, а сам уткнулся ему в грудь левой щекой. Сонный исполнитель вообще ничего не понимал. — Мне… очень стыдно за своё поведение, за грубость, резкость, причинённую тебе боль. — эти слова юноша почти прокричал, он отчаянно рыдал и говорил всё безмерно искренне, и это чувствовалось. Осаму слушал внимательно. — Ты пойми, я не привык к такому! Я плохо знаю, что такое настоящая любовь, ведь я никогда ещё не испытывал таких глубоких чувств! Мне, правда, очень жаль, что я ужасно с тобой обхожусь, но я не могу побороть себя! Ведь мы живём с тобой вместе совсем недолго. Ты можешь показывать, выражать свои чувства, я же толком не умею это делать! И я, честно, хочу быть более ласковым с тобой, не желаю быть монстром, но я не могу! Не могу так сразу, мне нужно какое-то время, чтобы привыкнуть! Я знаю, ты поймёшь. Ты хороший, Дадзай. Я благодарен тебе за то, что ты терпишь каждую мою выходку и ужасный поступок по отношению к тебе, — голос стихал, Чуя говорил уже тише. — Извини за всё, мне, правда, очень стыдно.       Осаму обхватил талию своей крошки и притянул его ближе к себе. Слова Чуи были настолько глубоки, искренни и долгожданны. Исполнитель добился их, выиграл раунд, но соревнование продолжается. Дадзай уткнулся носом в плечо Накахары, они просидели так недолго, рыжий последние разы всхлипывал, утирая свой носик, но не отдаляясь от исполнителя. Позже Осаму лёг обратно на подушку, но рыжего не выпускал из рук, как и он его. Обоим хватило лишь пары секунд, чтобы уснуть. Маленькому любителю шляп было так хорошо находиться на Дадзае, как в первый раз их совместного лежания, да и слёзы неплохо помогли задремать сразу же. Осаму несильно сжимал его за талию, но и это было приятно. И сопеть в унисон тоже хорошо…       Но с первыми лучами солнца рыжеволосый мафиози немедленно побежал в ванну умывать лицо от засохших дорожек из слёз, пока Дадзай мирно спал. «Какой ужасный у меня видок…» — посмотрев на своё отражение, подумал юноша. Глаза были слипшиеся и красные, сам он был какой-то помятый весь.       И Осаму до сих пор думает, что это всё ему только приснилось, ведь Чуя промолчал, когда Дадзай стал рассказывать о своём видении.

***

      Но сейчас Дадзай почувствовал что-то неладное в поведении Накахары — тот обычно так хлопает дверьми и попросту прячется в ванне, только если у него перенапряжение или стресс, да тем более, что он там уже был пару часов назад. Тогда ещё глупый Осаму надеялся на совместное принятие ванны, чтобы потом плавно перейти к сексу, но желанного так и не получил — рыжий ни в какую не хотел мыться вместе с этим обалдуем-Дадзаем, которому вечно приходят в голову совершенно идиотские идеи.       Ванна — личное пространство каждого, и ужасно неэстетично это место делить на двоих. Так, по крайней мере, считал сам маленький любитель шляп. Ну, и просто его вечный непробиваемый холод не мог позволить Осаму целиком и полностью насладится своим ненаглядным, как будто Чуя специально так себя ведёт, чтобы Дадзаю было больней осознавать, что Накахара не любит его так же сильно, как он его, что тот не хочет быть в полной мере с ним и всё ещё протестует против этих странных отношений между ними. Осаму постоянно приходится вынуждать его обратить внимание на свою персону и хоть как-то проявить нежность, ведь сам Дадзай всегда старается быть более ласковым и добрым со своим рыжиком и никогда не перечит ему, всегда хочет осчастливить, чтобы тот, наконец, понял, что Осаму не играется с ним во взрослые отношения, что это и вовсе не игра, а настоящие чувства.       Простояв у двери в ванную, прислонившись о холодную поверхность спиной, минут эдак тридцать, Дадзай понял, что секса сегодня он вообще не дождётся. Мда, Осаму ещё на что-то надеялся... От этого портового мафиози вообще можно добиться чего-нибудь только, если он витает в облаках, или применением грубой силы, которую Дадзай не любит проявлять и использует её очень редко, только если его желание столь велико, что он не может его попросту остановить. Когда Чуя доводит Осаму до истерического состояния или, быть может, одичания. Этот «стеснительный» парень никогда бы сам не предложил Дадзаю провести ночку жарко, а ведь сам хотел, очень даже хотел. И когда Осаму уже почти терял рассудок, завидев Накахару в какой-нибудь слишком привлекательной позе, да ещё и после долгого перерыва, он уже совершенно не мог сдерживаться и просто накидывался на своего рыжего с ненасытным, голодным взглядом, желавшим вкусить Чую полностью. Дадзай уже даже не пытался подавить в себе то сильное желание, не спрашивал у маленького любителя шляп разрешения — вообще ничего не спрашивал — лишь целовал, целовал… А Чуя старался сопротивляться, начинал бунтовать, просто как бы для приличия, что ли? Он и сам не понимал этого. Но тут же прекращал бессмысленные попытки откинуть от себя этого зверя — поддавался напору и отвечал на поцелуи, да причём не хуже, чем сам Осаму это делает. Да, Накахара действительно отменно целуется, только его вечно к этому надо принуждать.       Опечалено вздохнув, Дадзай отправился проверить напоследок подарки, которые он хотел завтра вручить своему маленькому любителю шляп в течение дня. Убедившись, что священный пакет надёжно спрятан, дабы рыжий на него, не дай Бог, не наткнулся, что разноцветные ленточки, в которые были обвязаны подарки, целы и невредимы и находятся в хорошем состоянии, Осаму со спокойной душой отправился в страну сновидений, решив не ждать своего любимого портового мафиози, который мог ещё долго околачиваться в ванной комнате. Тем более Дадзаю завтра нужно встать пораньше и уйти из дома совершенно незамеченным, что он, безусловно, умеет делать хорошо. Ведь завтрашний день должен пройти на высшем уровне, быть может, тогда Осаму, наконец, сделает Чую счастливым, что тот смягчится, не будет больше так ужасно холоден к Дадзаю.