Двадцать девятое апреля — «худшая» дата календаря.
2 июля 2017 г., 21:15
Внезапно прозвонивший над ухом будильник заставил Чую сильно вздрогнуть и тут же спрятать свою макушку под подушку. Накахара собирался мирно проспать ещё минут десять, после же хорошенько отметелить Дадзая за то, что пристаёт к нему уже с утра. Однако нескончаемый звон с тумбочки, которая принадлежала Осаму, никак не прекращался, даже от злобного рычания мафиози.
По обыкновению своему выключал надоедливый будильник именно Дадзай, так как и заводил он его сам, и находился к нему всяко ближе. Впрочем, непонятно вообще, зачем эти двое пользуются данной вещью, ведь Осаму просыпается всегда раньше оповещения о том, что нужно вставать. И никогда это «золотое правило» не нарушалось, так что можно было вообще не заводить треклятый будильник, он попросту был не нужен. Однако Дадзаю, видимо, нравится этот вечный геморрой с тем, не забыл ли он поставить будильник, наоборот, отключил ли Осаму его на время выходных, и прочее, связанное с данной вещью.
Голова бедного Чуи раскалывалась на кусочки от ужасного звона в ушах, не спасала даже подушка, которой он безнадёжно пытался прикрыть ушки. Накахара, яростно прорычав, с подушкой на голове, одной рукой придерживая её, потянулся в сторону будильника, сильно хлопнув по выключателю. Завалившись обратно на своё пригретое местечко, мафиози развернулся на левый бок и, громко вздохнув, протёрся головой о мягкую подушку и попытался снова заснуть. Чуя прикрыл всё своё маленькое тельце тёплым одеялом, естественно, оттянув большую половину на себя. В виске пока несильно начинало пульсировать, что стало раздражать Накахару, из-за чего он оскалил зубы и потянул руку к голове, слегка массируя место, где болело.
Но внезапно Чую что-то сильно насторожило, отчего он медленно стал раскрывать глазки. Во-первых, будильник всегда выключал именно Дадзай, и это, конечно же, понятно почему. Однако в этот раз тот никак не среагировал на надоедливый звон. И если бы Осаму увидел, что Накахара трёт висок, то всяко бы стал массировать его сам. С нежностью и лаской, делая движения пальцами гораздо лучше и профессиональнее, можно сказать, чем сам Чуя. Накахара бы так, определённо, не смог. Потому что Дадзай проявлял бы больше любви в свои манипуляции, больше сострадания и нежности, чтобы боль немедленно прекратилась. Он бы слегка надавливал на висок, вминая под своими пальцами гладкую кожу Чуи, и одновременно с этим тёрся бы своим носом о рыжие локоны на затылке Накахары, вкушая приятный аромат от его волос, изредка одаривая маленькими поцелуями. Осаму закинул бы ногу на Чую, тем самым притягивая его ближе к себе, позже, когда закончил бы со своим массажем, опуская руки на талию Накахары и крепко-крепко его обнимая. Однако сегодня почему-то Дадзай не лез к Чуе. Не захватывал его в объятья и не желал ему доброго утра, ласково назвав Накахару Чуечкой. Такая «ваниль», естественно, не понравилась бы Накахаре, но всё же слегка согрела бы его ледяное сердечко. Чуя, конечно, в ту же секунду оттолкнул бы от себя надоедливого спутника, чуть ударив того локтем по ребру, а тот всё равно продолжил бы свои бесполезные попытки поласкаться с Накахарой с утра.
Чуя полностью раскрыл глаза, промычав себе под нос. Голова не переставала побаливать, принося дискомфорт Накахаре, и ему это совершенно не нравилось. Чуя живо вспомнил, какой именно сегодня день, и мгновенно донельзя помрачнел. Уголки губ немедленно опустились вниз, а брови были сразу же нахмурены. Из уст мафиози раздался стон с нотками раздражения, когда он перевернулся на спину, согнув руки в локтях поодаль подушки. Радовало Чую лишь одно — с утра к нему не лез треклятый Дадзай с обнимашками и целовашками, что заставило Накахару слегка расслабиться. Однако унять стресс целиком и полностью совершенно не удалось. В этот день вообще можно забыть про спокойствие, как про обычную неисполнимую мечту. Чуя повернулся лицом в правую сторону, где, по идее, должен был лежать Осаму, однако вместо него Накахара увидел лишь его подушку с небольшой открыточкой на ней. Чуя закатил глаза, тяжело вздохнув, и протянул руку в сторону бумажки. Раскрыв небольшую открытку, Накахара быстро пробежался глазами по одной-единственной фразе, выведенной большими, чуть наклонными буквами с завитушками: «Дорогой, с добрым утром!». Дадзай явно очень старался написать пожелание красивым и, главное, читаемым почерком.
По правде говоря, он потратил на это занятие достаточно много времени, часто переписывая незамысловатое пожелание, так как ему казалось, что всё выглядело ужасно. Осаму замечал каждый недочёт в своём текстике. То ему казалось, что буква выведена криво, хотя на самом деле это было вовсе не так, то ему казалось, что где-то размазалась ручка или линия получилась недостаточно ровной. Дадзай хотел, чтобы всё выглядело идеальным, и не сэкономил время и собственные нервы. Позже Чуя, конечно же, удивлялся, откуда в мусорном бачке взялось столько скомканной разноцветной бумаги. Кстати говоря, Дадзай сделал открытку самостоятельно, написав сначала пожелание на цветной бумаге, а позже приклеил её на плотный картон. Осаму очень старался и очень хотел, чтобы Накахаре понравилось, и чтобы он по достоинству оценил его маленький подарочек.
Однако от этой открытки, так по-детски сделанной, как показалось Чуе, Накахару тянуло блевать. Раздражало это вечное внимание со стороны своего спутника, он просто заполнял собой всё личное пространство мафиози, который не хотел тратить много времени на свою половинку Чёрного. Да, он никак не мог разобраться в своих чувствах и не мог понять, действительно ли любит Дадзая. Однако не уходил из его квартиры и, в общем-то, из жизни. Да, оставался грубым и холодным, но долька тепла всё же ютилась в его сердце и душе, но была глубоко спрятана. Чуя не мог пересилить себя и как-то проявить к Осаму нежность, оценить его старания сделать Накахару счастливым, утонувшим в любви. Чуя не понимал, как это надо делать, у него не было инстинктов и особого влечения к своей половинке Чёрного, его попросту не тянуло его целовать первым или ухаживать за ним. Накахара на самом деле не знал ничего о любви, не принимал её и не особо понимал. Нужен был лишь толчок.
Чуя осмотрел со всех сторон открытку, и она окончательно его выбесила. Глаза мафиози были полны гнева и раздражения, на лице тут же появился злобный оскал, а брови ещё сильнее нахмурились. Ярость пылала в душе Накахары. И ярость не к Дадзаю, а именно к своему дню рождения — к этой чёртовой открытке. Неспроста Осаму не было сегодня рядом с утра, неспроста эта записулька валялась на его подушке.
Дадзай не мог присутствовать на пробуждении Чуи и сразу его поздравить, поэтому оставил её, чтобы перво-наперво пожелать доброго утра своему любимому, порадовать его. Осаму ни в коем случае не хотел портить настроение Накахаре, а уж тем более злить.
От внезапной ярости у Чуи мгновенно запульсировало в виске сильнее, голова на сей раз просто раскалывалась, казалось, на кусочки. Плохое самочувствие подбавило гнева этому комку нервов, и он с ещё большей яростью изорвал в клочья открытку Дадзая, разбросав «конфетти» по всей кровати. Накахара приглушённо зарычал, хватаясь за волосы и дёргая их в разные стороны. А головная боль только усиливалась с каждой минутой. Чуя резко встал с кровати и сразу схватился за лоб одной рукой, а другой за бортик постели, так как начал падать и не мог удержаться на ногах, словно болью его парализовало. От резкого скачка у него ненадолго потемнело в глазах, из-за чего Накахара прошипел себе под нос ругательство, пока не восстановил зрение и координацию. Чуя тяжёлыми шагами прошёл до кухни в надежде, что там выпьет водички, и ему станет чуть легче.
Однако, даже не зайдя в кухню, мафиози остановился. У него вновь появилась ярость в глазах, дыхание участилось, и Чуя, кажется, пыхтел, как чайник. Хотя в данный момент он более напоминал быка с арены, которому матадор показал красный кусок ткани. Казалось, у Накахары из ушей и носа шёл пар. Мафиози весь побагровел, даже уши покрылись краской. Руки Чуи невольно сжались в кулаки, и ногти настолько сильно впивались ему в кожу, что от них оставались следы в виде месяцев. Накахара, шумно сглотнув и чуть покачнувшись в бок, прошёл в кухню и остановился около стола, со злостью осматривая праздничный завтрак. Дадзай, видимо, продумывал всё до мелочей.
На столе стоял шикарный букет ярко-алых камелий — любимых Чуей цветов, между прочим. Камелии были помещены в очень красивую вазу с разными узорчиками белого цвета. Осаму прекрасно знал, что эта вещь была самой любимой у Накахары. Заметя как-то раз, что он с особой заботой вычищал её от пыли и грязи, которой, впрочем, на ней не было, Дадзай сразу скумекал, что для Чуи данная ваза священна. Возможно, она напоминала ему детство, так как ваза стояла дома у Накахары ещё с давних пор, она обычно находилась на самом видном месте. Чуя всегда просил быть с ней осторожнее, если кто-то случайно к ней прикасался и мог сдвинуть на миллиметр в сторону. На самом деле время от времени у Осаму появлялась чистой воды зависть к этой чёртовой вазе, ведь Накахара проявлял к ней гораздо больше любви и заботы, чем к Дадзаю, что особенно не нравилось Осаму. Сам Дадзай возненавидел данную вещь и всей душой желал, чтобы Чуя её случайно разбил, в который раз на неделе протирая вазу.
Однако сегодня Осаму сам до блеска натёр её и поставил во главе стола, окунув и распушив в ней душистый букет камелий. Казалось, сияние с вазы могло прожечь глаза. На столе также стоял с пылу с жару завтрак, всевозможно украшенный. Пройдоха-Дадзай знал практически всё о Накахаре, его вкусы в одежде, еде и прочем. Осаму приготовил своему любимому тамаго-яки, вырезав из рулета несколько небольших сердечек какой-то треугольной формы, чуть не аккуратные, но по виду очень аппетитные, положив поодаль них на тарелке свежих и сочных долек помидор, обсыпанных сахаром. Рядом стоял в любимой кружке Чуи свежезаваренный кофе, отдававший приятным ароматом по всей кухне.
Возился Осаму с завтраком для Чуи, верно, очень долго, пытаясь добиться хороших результатов и в кулинарном искусстве, и в сервировке. Однако Накахаре не понравилось ничего из того, что было на столе. Всё сводилось к празднованию его дня рождения, что совершенно не приносило ему радости. В этот день он испытывал неприязнь даже к собственной любимой вазе, к любимым цветам, которые Чуя даже нюхать не стал, хотя всегда это делал с большим удовольствием.
Пожалуй, цветы всегда приносили Накахаре радость своим запахом и внеземной красотой. С цветами мафиози сравнивал людей, подбирал, кому какой подходит больше, и это занятие доставляло ему тоже некое удовольствие. Можно считать, верно, что вазы и цветы — маленькая страсть Чуи, если не большая.
Сердечки вместо привычного омлета выбешивали, и от всех этих сюсей-пусей Накахару тошнило, к тому же аппетита у него совсем не было. Обычно в свои дни рождения Чуя ходит целый день голодным, пока в него насильно не впихнут хотя бы один кусок торта и не вольют несколько бокалов вина. И если Накахару в стельку спивают, то он уже даже до дома доковылять не может. Нет сил, к тому же мигрень мучает беднягу каждый год. Ужасная участь — терпеть весь этот смрад. И ведь никто не понимает, что праздновать Чуя не хочет, сколько бы он всем не объяснял. Они попросту его не слушают, всем мафиози лишь бы найти повод напиться. И в итоге Накахара страдает, и ему приходится ложиться на диване в офисе и слушать крики пьяных коллег за стенкой.
Конечно же, на столе, кроме еды и цветов, стояла ещё одна открытка, только уже побольше. Чуя даже читать её не стал, даже по тексту беглым взглядом не пробежался. Все те искрение пожелания и благодарности прошли мимо очей Накахары. А ведь Дадзай очень старался подобрать нужные слова, чтобы они запали Чуе прямо в душу и в сердце, чтобы он понял, что их отношения не игра, а построены на искренних чувствах Осаму к Накахаре. Дадзай писал сначала в черновике, несколько раз переписывал на цветную бумагу, разлинеивал, чтобы всё выглядело аккуратно и красиво, однако все труды его, верно, были напрасны. Чуя просто нагло скомкал в руках открытку с очень злым выражением лица, после же изорвал в клочья вновь, разбросав в разные стороны остатки подарка. А через некоторое время гнев ошпарил душу мафиози настолько, что он не смог держать себя в руках. Накахара вышвырнул в окно большой букет камелий и разбил свою любимую вазу, бросив со всей силы её в раковину. В направлении мусорного бака полетел завтрак, а горячий кофе был вылит в раковину, прямо на осколки вазы. Посуда последовала примеру сосуда для цветов и была в дребезги разбита, заброшенная в глубокую раковину. Чуя был настолько разгневан, что боль тут же стала как будто прожигать его, из-за чего он чувствовал себя отвратительно. Был подавленным и раздражённым, а о спокойствии и речи не могло быть. Стресс — спутник Накахары двадцать девятого апреля, и ничего с этим поделать нельзя было.
Чуя кое-как умылся и почистил зубы. Взглянуть на себя в зеркало он просто не смог, испугавшись ужасного монстра вместо себя. Накахара так же кое-как оделся, а расчесаться он даже не подумал. На кухни был полный разгром, который Чуя даже не удосужился прибрать. Честно слово, лучше бы ему дали выходной в день рождения… Однако кто ж позволит? К машине Накахара шёл тяжёлыми шагами, громко топая. В лице читалось уже не раздражение, а чистой воды усталость и безысходность. Чуя был уже сполна измотан этим днём и мигренью, только вот ни то, ни другое его не покидали. Правда, беда была ещё и в том, что с ужасной головной болью Накахара не мог вести машину, из-за чего ему пришлось до работы ковылять пешим ходом, что совершенно его не устраивало. Злиться уже просто не было сил, поэтому Чуя просто шёл, шаркая лакированной обувью, мрачным и с невероятно гнилым настроением. Вообще, время от времени Накахара подумывал даже суициднуться где-то, однако эти дурные мысли быстро перебивала неимоверная боль, отчего Чуя быстро забывал, о чём до этого думал. Накахара опустил голову, смотря на асфальт, но из-за этого только чаще сталкивался с прохожими, отчего пульсировало в виске сильнее. Боль доводила Чую просто до изнеможения, он хотел стонать и кричать на всю округу, рвать у себя на голове волосы, однако хоть как-то пытался держать себя в руках. Но всё равно бросал гневные и одновременно с этим очень печальные взгляды в сторону прохожих, которые с ним сталкивались.
Конечно же, Накахара уже знал, что если Дадзай не поздравил его самолично дома, то он со стопроцентной вероятностью сделает это в офисе Портовой Мафии. Не успел Чуя только сделать пару шагов от ресепшена, как с рукопожатиями на него набросилась толпа коллег, желавших поздравить Накахару, всучить ему по-быстрому какой-нибудь ненужный хлам и ждать шумного празднования ближе к вечеру.
Естественно, о вечеринке в этом году заботился Осаму, предупредив заранее о ней всех, сказав, что будет очень весело, конечно же, будет много алкоголя и вкусных угощений. У него было лишь одно условие — все должны сегодня поздравить Чую от всей души и вручить что-нибудь в подарок. Уговор есть уговор, спорить с исполнителем никто не стал, естественно.
Воспитанник Мори особо не стеснялся чувств к своей половинке Чёрного, поэтому об их отношениях знали практически все, однако болтать попусту и осмеивать эту парочку, конечно же, никто не стал, потому что в гневе Дадзай страшен, и злить его не стоит, иначе вкусишь всю боль, которую он может тебе доставить.
Обычно к Чуе в день рождения с самого утра прётся не такая большая, по его мнению, толпа желающих его поздравить, однако и эта выбешивала его сполна и сразу. Но сегодня случился какой-то наплыв, что Накахара терпеть не смог и попытался быстрее смыться от коллег, которые громко буквально орали на весь коридор ему поздравления, готовые уже чуть ли не подбрасывать его на руках в воздух, отчего у Чуи, несомненно, тут же усилилась головная боль, которая только начинала, казалось бы, стихать. Некоторые мафиози уже успели всучить ему подарки, благодаря чему у Накахары в руках образовалась нехилая такая куча презентов. Чуя бежал к своему кабинету как только мог быстро и совершенно не обращал внимания на изредка падающие из его рук подарки от коллег. Накахара чуть ли не выбил дверь, желая быстрее попасть в свой кабинет и спрятаться от надоедливых поздравлений. Однако внезапный громкий звук, похожий на выстрел, заставил Чую остановиться, успев пересечь только порог. Накахара машинально зажмурился и прижал к себе подарки, не поняв, откуда и почему раздался «выстрел». Он, конечно же, способствовал резкой боли в виске, отчего Чуя скорчил личико.
— С днём рождения, Чу-уя-я! — хрипло пропел Дадзай, видимо, подумав, что таким образом изобразит из себя певца тяжёлого металла, каких очень любил слушать Накахара.
Чуя раскрыл глаза и тяжело вздохнул, слегка расслабившись. Посмотрев себе под ноги, Накахара увидел небольшую кучу конфетти, видимо, вылетевшей из хлопушки. Не успел Чуя поднять взгляд, как на него набросился Осаму, зажав в крепких объятьях. Дадзай обхватил Накахару за предплечья, сомкнув руки у него на спине. В живот Осаму врезались небольшие коробочки для подарков, что изрядно мешали обнимать Чую сильнее, но это не испортило хорошего настроения Дадзая. Накахара снова глубоко вздохнул. Чую резко пробила усталость, и он даже не стал отталкивать от себя Осаму, а наоборот, положил голову на его плечо. Дадзай, убрав спадавшие на лицо его возлюбленного рыжие локоны, протёрся своей щекой о щёку Накахары, а позже туда же и чмокнул его, выпустив из объятий. Осаму теперь просто держал Чую за плечи, широко улыбаясь ему, смотря прямо в глаза. Однако улыбался Дадзай лишь пару секунд. Заметя в глазах Накахары грусть и, как ему показалось, отчаянье, уголки губ Осаму тут же упали вниз, а в очах появилось непонимание. Дадзай наклонил голову чуть в бок и внимательно смотрел Чуе в глаза, однако всё равно не понимал, почему он такой печальный в свой собственный день рождения. У Осаму участилось дыхание и появилось некое волнение. Он пробежался взглядом по всему Накахаре и заметил, что тот даже по-праздничному никак не одет. На нём была та же одежда, как и всегда, он даже новую шляпку не одел, что немного вспугнуло и напрягло Дадзая, он действительно заволновался. Вдруг что не так сделал?
Мало того, что Чуя был по-обычному одет, так ещё и так неопрятно! Шляпка съехала куда-то в сторону и чуть ли не падала с головы Накахары, из-под неё выглядывали спутанные от сна волосы, к тому же не расчёсанные. На рубашке не были застёгнуты все пуговицы, и в некоторых местах проглядывали кубики пресса. Жилетка и болеро, как можно было догадаться, не застёгнуты были вообще, что предавало больше неопрятности в образ Чуи. Один рукав на пиджачке Накахары был не до конца подогнут, к тому же болеро немного съехало. Кожаного ремня на Чуе Осаму вообще не заметил. А вот не застёгнутая ширинка сразу бросилась в глаза, несмотря на подарки, которые мешали разглядеть нижнюю часть одежды Накахары. Хорошему зрению Дадзая тут же кинулись видневшиеся красные боксеры Чуи, отчего он хотел рассмеяться, но печаль в глазах Накахары заставила его подавить в себе смешок. Вместо этого Осаму только отвёл взгляд в сторону и, сомкнув губы ниткой и приблизившись к Чуе чуть ближе, застегнул молнию на его брюках.
— Кхм, Чуя, давай помогу с подарками? — пробормотал Дадзай, вернув взгляд к полным грусти глазам своего возлюбленного. Сейчас Осаму чувствовал себя растерянно, ведь совсем не понимал, что происходит с Накахарой, и почему он такой печальный сейчас.
Дадзай протянул свои руки, чтобы забрать ношу из рук Чуи, однако тот, с отчаяньем и некой обидой в глазах, с силой бросил свои подарки в стену и, глубоко выдохнув, уселся за своё кресло на колёсиках, запрокинув голову о его спинку. Непонимающий, и чуть напуганный, и взволнованный Осаму осторожно последовал за Накахарой, пытаясь не издавать лишних звуков. В кабинете образовалась тишина, отчего Чуя, вздохнув, прикрыл глазки и слегка расслабился, поудобнее устроившись в кресле, вжавшись в его мягкую обивку. Дадзай подошёл сзади кресла и аккуратно и осторожно снял с Накахары шляпку. Взгляду сразу бросились спутанные рыжие волосы, однако колтуны не особо портили прекрасных медных локонов Чуи. Волосы отливали ярким рыжим цветом, к тому же были чистыми, и от них исходил чисто ядрёный аромат мужского шампуня.
Накахара всегда выбирает себе гели для душа и шампуни не с каким-то запахом цветочков или душистых трав, а именно с мужским ароматом. Иногда Осаму кажется, что Чуя боится, что его могут спутать с девушкой, и поэтому он пытается выделиться запахом. Однако Дадзаю это даже нравится — шампуни Накахара выбирает себе самые лучшие и самые вкусно пахнущие, и его не волнует, как дорого они стоят.
Осаму невольно наклонился к волосам своего возлюбленного и вкусил ошеломительный запах, от которого у Дадзая иногда кружится голова.
Осаму очень любит перебирать в руках рыжие локоны Чуи, накручивать их на пальцы, а потом подносить их к своему носу и нюхать исходящий от них аромат. Когда Накахара не сопротивляется, Дадзай вкушает его запах отовсюду, где только можно, ведь от Чуи всегда исходит божественный аромат, по мнению Осаму.
Дадзай обхватил Накахару за шею и наклонился к нему пониже как только мог, потёрся носом о его макушку и поцеловал его, долго не отрываясь от его головы. У Чуи уже просто не было сил отталкивать от себя надоедливого Осаму, бить его и прочее, что он мог ему больного сделать. Накахара просто раскрыл глазки и тяжело вздохнул, не поднимая головы. Осаму выудил откуда-то небольшой гребешок и стал аккуратными движениями расчёсывать своему возлюбленному чёлку, стараясь не доставлять ему боль и дискомфорт. Чуя поднял взгляд на Дадзая, и в его глазах высвечивалось выражение «Господи, да отстанешь же ты от меня когда-нибудь?». Осаму прикусил губу. Он живо убрал руки от волос Накахары и, положив на край стола гребешок, отошёл от своей половинки Чёрного и разместился на противоположной стороне стола от Чуи, грустно взирая на Накахару. Чуя с протяжным стоном плюхнулся на столешницу головой, специально сильно ею ударившись, подумав, что от этого хоть как-то ненадолго стихнет боль. Накахара вытянул руки вперёд, сомкнув их вместе в замок. Не поднимая головы, он еле слышно пробурчал себе под нос:
— Как же всё достало…
Уловив такие слова из уст своего возлюбленного, Дадзай живо помрачнел ещё сильнее, а жалость к Чуе нарастала с каждой минутой, хоть он и не знал, за что Накахару нужно было жалеть. Осаму уложил локти на столешницу, чуть опустившись на колени, тем самым повиснув на столе. Он тяжело, как и Чуя, вздохнул и протянул руку к макушке Накахары, начиная мягко его поглаживать.
— Чуя, что случилось? — взволнованно спросил Дадзай, убрав правую руку со стола, и лёг уже на него лицом, опустившись полностью на колени на полу. — Я что-то опять не так сделал?
У Осаму участилось дыхание, а сердце забилось в два раза сильнее. Дадзай шумно сглотнул, продолжая гладить Накахару по головке, осторожно перебирая в руках его рыжие локоны. Чуя резко поднял голову, отчего у него на мгновение потемнело в глазах. Он живо ухватился за лоб рукой и цыкнул себе под нос, брови живо совместились, а глазки Накахара зажмурил, чем напугал и так нервничавшего Осаму.
— Да всё не так! Всё не так! — отчаянно прокричал Чуя. Дадзаю показалось, что тот в любую секунду готов был заплакать. Да сам он тоже, только вот Осаму не понимал почему.
— П-прости, я не хотел портить тебе праздник… — пробормотал Дадзай, подняв голову со стола. У Осаму слезились глаза, и он безостановочно шумно сглатывал.
— Ну почему… Ну почему меня никто никогда не слушает?.. — Накахара поставил локоть на стол и теперь опирался о ладонь лбом, расширенными глазами смотря куда-то на столешницу.
— Я тебя слушаю! — негромко вскрикнул Дадзай, каким-то молящим взглядом уставившись на Чую.
— Нет… — покачал головой Накахара. С каждой секундой, казалось, у него расширялись глаза. — Ты никогда меня не слушаешь. Никогда, Дадзай! Ты даже не спросил, как я хочу отпраздновать день рождения…
— Я хотел утроить тебе сюрприз…
— Я не люблю сюрпризы, Осаму! Особенно связанные с моим днём рождения. Дадзай, я ненавижу свой день рождения! Ты даже не спросил меня, хочу ли я его праздновать! Ты испортил мне этот чёртов «праздник»!
Осаму опустил голову вниз. На стол упала слеза с глаза Дадзая. Он не смог сдержать, ему действительно было обидно и больно.
— Почему, Чуя? — вновь поднял голову Осаму. — Что не так? Я же… хотел сделать тебе приятно, х-хотел… чтобы ты был в хорошем настроении хоть сегодня…
— Всё не так… Сколько бы я всем не говорил, что не хочу праздновать день рождения, что меня раздражают все эти поздравления, а всякая ненужная ерунда, которую мне дарят в этот день, мне не нужна, меня всё равно не слушают. Почему именинника не хотят услышать и понять? Почему я должен всё это терпеть? Это уже какое-то проклятье. Дадзай, каждый год именно в этот день меня мучает страшная мигрень, а от шума и криков она только усиливается. Я испробовал кучу таблеток, но все они заглушают боль только на время или вообще от неё не избавляют. Мне плохо каждый год! И никто не понимает, что мне становится только хуже от криков! А я должен всё это выслушивать, все тупые поздравления, которые якобы специально для меня готовили. Да, я понимаю, что в Портовой Мафии ценится каждый, что важно отмечать дни рождения других. Но ведь всем ясно, что все эти праздники нужны лишь бы напиться. Именинники никому даром не сдались, и поздравляют их, чтобы просто побольше налили. Да, все знают мою страсть к хорошему и дорогому вину. Но сколько бы я им не приносил своего элитного алкоголя, дабы заткнуть коллег, они всё равно ко мне лезут. Мне не нужны их подарки и поздравления, мне ничего сегодня не нужно, кроме спокойствия. Я не могу уже кричать и ругаться. Дадзай, мне плохо и тошно, и никто этого не понимает. Я прошу всего лишь тишину, чтобы меня никто не беспокоил. Не трогайте меня, свой праздник меня раздражает и портит мне настроение. Я не могу так больше… Никто не понимает меня, и только подливают масла в огонь, а у меня ведь страшная головная боль. Дадзай, прости, я превращаюсь в зверя. — Чуя сильно сжал свою чёлку. — Прости, я не смог себя контролировать, я разбил вазу, вышвырнул за окно цветы, разорвал твои открытки и выкинул в мусорку завтрак. От одного упоминания о моём дне рождении я впадаю в бешенство и не могу держать себя в руках. Я не знаю, почему так происходит. Я не понимаю, почему меня преследует именно в этот день каждый год мигрень, и почему от неё я никак не могу избавиться. Но всё, что связано с моим днём рождения, меня бесит и выводит из себя, подбавляет мне боли. Оставь меня, ты уже достаточно сделал, спасибо…
Чуя глубоко выдохнул после своей длинной речи, почувствовав облегчение от того, что наконец полностью излил душу и хоть кому-то разъяснил, почему у него такая ненависть к собственному празднику. К тому же радовало то, что его даже не перебивали и, возможно, слушали внимательно. Хотя какое «возможно»? Дадзай слушал, затаив дыхание и не упуская ни единого слова мимо ушей, в голове пытаясь построить новый план празднования дня рождения Накахары, как именно он хотел его отметить. Однако пока что в голову не приходила ни одна путная мысль, и оставалось только довериться случаю. Осаму поднялся с колен и, сжав руки в кулаки, вскинул голову и посмотрел Чуе прямо в глаза своими полными слёз очами.
— Я всё исправлю, обещаю, — почему-то прошептал Дадзай.
Накахара лишь покачал головой, смотря прямо в глаза Осаму. Однако в тех не потух тот огонёк надежды, который пару секунд назад ярко загорелся в очах Дадзая. Он не сдастся, не отступит и сделает всё, чтобы Чуя стал по-настоящему счастливым. И не только в день рождения. Осаму вдохнул полную грудь воздуха, шумно сглотнул и с твёрдым намерением исправить всё вышел из кабинета Накахары, стараясь закрыть дверь как можно тише, не хлопнув ею, чтобы, не дай Бог, у Чуи не разболелась голова сильнее.
Накахара, оставшись в одиночестве со своими мыслями, стал пробегаться взглядом по своему кабинету. На потолке сталкивались друг с другом шарики разного цвета, по полу были разбросаны кучи конфетти и разноцветные кружочки из-под хлопушек, ленточками и гирляндами был обвешан весь кабинет Чуи, и от всей этой яркости, от которой уже просто рябило в глазах, Накахаре стало ещё хуже. Чуя, желая скрыться от всей этой праздничной атмосферы, встал со воего кресла и направился прямиком к кожаному дивану у стены, который единственный не был ничем украшен и не изменял своему чёрному цвету. Накахара уже просто валился с ног от бессилия и головной боли — единственной вещи, которая могла его сломить. Чуя буквально упал на диван с протяжным стоном. Хоть Накахара только недавно встал, однако всё равно у него было неконтролируемое желание снова лечь спать. Усталость брала над ним верх. Стоило Чуе только прикрыть глазки и устроиться поудобнее на диване, как он мгновенно заснул, несмотря на жуткую боль. К слову, лёг спать вчера Накахара довольно поздно, проторчав пару часов в ванне, пытаясь снять с себя лишний стресс, что у него всегда получалось плохо. Тут даже ароматизированные ванны с лепестками роз не помогали, да и тяжёлый металл на полную громкость тоже не приносил никакого умиротворения Чуе.
***
Накахара сладко дремал, чувствуя под собой что-то безмерно мягкое и пушистое. Вплотную с Чуей лежал кто-то ещё, обвивая своими длинными руками его талию. Некто поглаживал Накахару. Лежал он полубоком к Чуе и покрывал мягкими поцелуями его щёку, плавно переходя к шее. Накахара не сопротивлялся и широко улыбался с закрытыми глазами, ему явно нравились все эти ласки со стороны Некто. В конце своей дорожки из поцелуев неизвестный оставил ярко-красный засос на гладкой коже Чуи и, вернувшись к его щеке, стал тереться об неё носом, широко улыбаясь и жмуря глаза. Накахара повернул голову в сторону Некто и начал медленно раскрывать глазки. Как только те были полностью распахнуты, Чуя увидел перед собой улыбавшегося во все тридцать два зуба Дадзая, который уже полностью лёг на бок к Накахаре и свободной рукой взял его за щёку, мягко поглаживая скулу большим пальцем. Невольно Чуя сам потянулся поближе к лицу Осаму и захватил его в нежный поцелуй, начиная слегка сминать его губы. Не прошло и мгновения, как Дадзай тут же стал отвечать своей половинке Чёрного на поцелуй, так же мягко и нежно сминая его губы. Осаму убрал руку с щеки своего возлюбленного и обхватил ею Накахару за шею, придвинув его ближе к себе, углубив тем самым поцелуй. И Чуя ни капли не стеснялся того, что первый начал целовать Дадзая, и ему было это, в общем-то, не важно. У него было желание, которое подавить было нельзя. И Накахара не пытался этого сделать, Накахара поддался искушению и не боялся своего поступка. В этот момент он чувствовал любовь, нежность, страсть. Чуе нравились все эти ощущения. Сердце у Накахары наполнилось той любовью, которой он был обделён, которую не чувствовал раньше. Но сейчас Чуя её ощутил, он сам её дарил Дадзаю и получал не меньше взамен. Напоследок Осаму просто чмокнул Накахару в уже сомкнутые губы и перевернулся обратно на спину, хватая носом побольше воздуха. Чуя дышал Дадзаю ближе к уху, что немного щекотало его. Накахара улыбался, он действительно чувствовал себя счастливым. Оба молчали, но здесь не нужны были никакие слова. В тишине, прерываемой лишь громкими вздохами и шумными сглатываниями, Чуя приблизился к щеке Осаму и легонько поцеловал его, отрываясь от щеки с улыбкой ещё шире. Дадзай вновь повернул голову в сторону Накахары, мягко улыбаясь, а карие глазки его сияли. Осаму полностью всем телом перевернулся на бок и обхватил второй рукой Чую за талию, приблизив ближе к себе, сжимая его крепко-крепко в объятьях. Накахара взял Дадзая за скулу, легонько сжав. Чуя и Осаму потёрлись носами и чувствовали себя безмерно счастивыми, а самое главное — любимыми. Оба внимательно смотрели в глаза друг друга и видели то сияние, от которого сердца бились сильнее и, кажется, отбивали ритм в унисон друг другу. Дадзай потянулся за поцелуем, но тут же его разорвал. Осаму приподнялся с места и сел, подзывая Чую взглядом сесть так же. Последовав примеру Дадзая, Накахара приподнялся с чего-то мягкого, более напоминавшего сахарную вату, как показалось Чуе. Осаму подполз к Накахаре за спину и обхватил его шею руками, всем телом приблизившись к Чуе. Дадзай расположил свои ноги поодаль ног Накахары и приблизился своей щекой к щеке Чуи, чуть надавливая на ту, зажимая в объятьях Накахару крепче. Оба смотрели вдаль — на небо цветом, как при закате. Оказывается, они находились сейчас на облачке. Поэтому Чуе показалось, что он был на сахарной вате — оно было на неё похоже. На удивление, Накахара и Осаму не проваливались под облаком, оно прекрасно их удерживало и было очень-очень мягким и воздушным. Вокруг Двойного Чёрного летали другие облака, некоторые из них были большими, другие же до жути маленькими. Почти все что-то напоминали и изображали. Чуя и Дадзай общались словно силой мысли и понимали друг друга без слов. И обоим было так хорошо, что сердца трепетали.***
Проснувшись, Накахара почувствовал, что укрыт чем-то мягким, хотя когда он ложился, то даже плащом не накрывался. Чуя перевернулся с бока на спину и раскрыл очи. Сразу же бросился ему в глаза ярко-синий плед, под которым мафиози и лежал. И Накахара узнал его, он видел этот плед дома у Осаму в шкафу. Чуя невольно слегка улыбнулся, укрывшись пледом до самого подбородка и нежась в тепле и мягкости данной ткани. На удивление, голова уже не так сильно болела, что, несомненно, обрадовало Накахару, так как терпеть ужасную мигрень — занятие не из лёгких. Чуя выудил из-под пледа руку и потянулся ею к своему лбу, начиная немного сминать кожу под пальцами в перчатках, делая самому себе лёгкий массаж. Накахара облегчённо вздохнул, машинально повернув голову в сторону стола. Первым делом ему в глаза бросилась бутылка воды, а рядом с ней — блистер для таблеток. Чтобы рассмотреть, что там ему принесли, Чуя медленно приподнялся, кряхтя себе под нос, и присел на диване. Плед слега скатился с него, и Накахара вновь вернул его к своему телу, укрывшись в тёплую ткань с головой. Чуя встал с дивана и начал медленно подходить к столу, попутно осматривая кабинет. Рябившего в глазах конфетти уже на полу не было, только изредка можно было заметить, что оно валялось где-то в уголке, откуда его всяко невозможно было вытащить. Шарики и гирлянды тоже уже не присутствовали, подарков и след простыл, и кабинет снова стал обычным, без всяких лишних украшений, что, без сомнений, порадовало Накахару, отчего он облегчённо выдохнул. На столе Чуя заметил таблетки от сильной головной боли. Машинально он взял их в руку и стал осматривать, невольно проговорив в уме, что таких раньше не видел и не использовал. Терять ему в любом случае было нечего, поэтому без всяких церемоний он закинул себе одну таблетку в рот и сразу же запил её водой из-под рядом стоявшей бутылки минералки. Накахара зачесал чёлку и глубоко выдохнул, запрокинув голову назад. Вернув взгляд к столу, Чуя приметил там ещё и небольшой пакетик, в котором, скорее всего, лежало именно то, что можно было съесть, так как на нём был изображён логотип известной компании по быстрому приготовлению еды. Накахара потянулся к узелку пакета, дабы развязать его и утолить своё любопытство, коего, к слову, в день рождения у Чуи никогда не было — обычно он в этот день раздражительный ко всему или ведёт себя, как сонная муха. Быстро развязав узелок на пакете, Накахара живо распахнул его, и внутри оказалась лапша в коробочке, от запаха которой у Чуи невольно потекли слюнки, так как он сегодня даже не позавтракал. Хотя обычно в день рождения он может голодать целый день, не обращая внимание на редкое бурчание в желудке. Накахара живо стёр со своего лица слюни и забрался внутрь пакета, быстро выудив оттуда коробочку лапши вместе с палочками. Чуя поудобнее уселся в своём кресле с мягкой чёрного цвета обивкой в тон всему кабинету Накахары и стал осторожно раскрывать пачечку с готовой едой, вовсю вкушая приятный аромат. Чуя даже не стал использовать прилагавшийся соус и быстро-быстро, словно его кто-то торопил, съел всё, не оставив ни одной макаронинки или маленького кусочка какого-нибудь овоща. Накахара в блаженстве облизнулся и плюхнулся обратно на спинку кресла, чуть скатившись с него вниз. Чуе стало так хорошо, что он не верил своему счастью. Таблетки мало-помалу начинали действовать, что не могло не привести Накахару в дикий восторг, который он пытался всеми силами заглушить и оставить только в душе, чтобы он не отображался на его лице. Еда из местной забегаловки, которую обычно заказывает на обед Дадзай и ест на пару с Чуей, была настолько вкусна, коробка была ничем праздничным не украшена — просто обычная пачка для еды, совсем не напоминала Накахаре про день рождения, так как была совсем невзрачной на вид. Чуя недолго ещё повалялся в кресле, пока ему вдруг не стало душно. Накахара встал со стула, оставив на нём лежать синий плед, подчёркивающий цвет глаз Чуи. Накахара живо направился к окошку, однако, бросив мимолётный взгляд на зеркало, висящее на стене неподалёку, Чуя приостановился. Накахара грустно посмотрел на своё отражение, замечая, как ужасно он сегодня выглядел. Почему-то сейчас бросался в глаза невзрачный видок, все те колтуны спутанных волос, незастёгнутая рубашка и прочий ужас. От собственной неопрятности Чуя ужаснулся, в голове поругав самого себя за столь халатное отношение к своей одежде. К слову, белая рубашка была ещё и мятая, и непоглаженная. Накахара тут же стал прихорашиваться, приводя себя в достойный вид. Он взял со стола забытый Дадзаем гребешок и начал усердно расчёсывать себе волосы, не жалея себя, изредка выдёргивая собственные рыжие волоски. Конечно, от резких движений расчёской пульсировало в виске, однако боль была уже не столь сильна, что вызвало у Чуи искреннюю радость, на лице красовалась лёгкая улыбка. Накахара, покончив с волосами через достаточно долгое время, так как гребешком было не очень-то удобно и эффективно расчёсывать, смог со спокойной душой надеть шляпку, предварительно поправив чёлку и остальные медные локоны, чтобы они красиво лежали из-под головного убора. Далее Чуя стал поправлять свой мятый воротник на рубашке, в то же время заметив, что он забыл сегодня надеть любимый кожаный чокер, который, как могло показаться, Накахара не снимал даже ночью, хотя на самом деле он так не делал, однако берёг данную штучку и одевал каждый день, красуясь перед всеми модной, по его мнению, вещицей. Чуя поправил портупею, застегнул все пуговицы на рубашке и жилетке, вернул на место чуть съехавшее болеро и подогнул его рукавчик. Кожаный ремень отсутствовал вообще, но это даже, наверное, было к лучшему, ведь без такого же кожаного чокера смотрелся бы Накахара, как он сам подумал, не очень. Когда уже одежда была целиком и полностью поправлена, и Чуя стал выглядеть опрятно, чему сам обрадовался, то Накахара стал внимательно себя осматривать. Обычно в день рождения Чуя не бросает даже мимолётный взгляд на зеркало, однако сегодня случился какой-то переворот. Несомненно, всему способствовал Дадзай. Именно он, пока Накахара сладко спал, принёс ему из дома плед, не пожалев собственных сил, чтобы добежать от офиса до квартиры и обратно. Осаму как можно тише и быстрее, пока Чуя не проснулся, снял отовсюду гирлянды и шарики, подмёл пол, избавив его от конфетти, вернул правообладателям их подарки, добился разрешения от босса дать Накахаре меньше работы сегодня, позволив сполна отдохнуть. Дадзай составил новый план празднования дня рождения Чуи — решил сбагрить всех мафиози, желавших перетереть за здоровье Накахары, вечером в ресторан, чтобы они там сами отметили праздник без именинника, а сам бы Чуя остался дома в тишине и спокойствии, когда закончит с отчётами. Честно говоря, Осаму изрядно запарился со всеми этими делами, бегая туда-сюда и обратно, однако для своего возлюбленного он не экономил собственных сил и времени, желая добиться того, чтобы сделать Накахару счастливым, чтобы праздник был именно таким, как он хочет. Дадзай, конечно же, позаботился о том, чтобы Чуя хоть что-нибудь съел, заказав ему обычную, самое важное — никак не праздничную еду. Хотя сам Осаму пообедать не успел, ведь дел было невпроворот. Накахара, покрутившись перед зеркалом ещё пару минут, таки заметил одну очень интересную вещь на своей шее. На гладкой коже ближе к ключице красовался ярко-алый засос, явно оставленный совсем недавно. Не прошло и мгновения, как Чуя вспомнил, что во сне Дадзай оставил ему точно такую же «отметку» на шее. Накахара невольно улыбнулся и даже хихикнул, прикрыв рот ладонью, поняв, что события во сне частично были взяты с реальности. Видимо, мягкое облако на самом деле было диваном и одновременно с этим — пледом. Возможно, Осаму наяву проделал такую же дорожку из поцелуев и завершил её багровым засосом. Чуя даже не стал прикрывать свою «отметину», наоборот, распушив в разные стороны воротник рубашки, чтобы было его как раз-таки видно. Накахара сам не понимал, почему вдруг ему стало приятно видеть на себе засос, почему он не хотел его скрыть. Быть может, разобрался в своих чувствах? Чуя, закончив красоваться перед зеркалом, вернулся к своему креслу, уже и забыв, что хотел открыть окошко, чтобы в кабинете было не так душно. Накахара, усевшись поудобнее, придвинулся к своему рабочему месту и машинально глянул на часы. Мгновенно глаза Чуи чуть расширились, когда он понял, что было уже около трёх часов дня. Накахара стал быстро перебирать варианты, как так быстро могло пройти время, ведь он, как сам думал, совсем недавно только на работе и появился. По правде говоря, Чуя опоздал минут на сорок, так как без машины до офиса добираться было довольно трудно, тем более что он еле перебирал ногами, пока шёл до здания Портовой Мафии. Прикинув дальше, что, возможно, слушал поздравления коллег, бегал по офису и беседовал с Дадзаем тоже около сорока минут или получаса, Накахара всё равно не мог понять, почему по часам наступил уже полдень. Далее он подумал, что мог заснуть часа на два, а может быть, даже на три, хотя, скорее всего, спал Чуя гораздо дольше. А поправляться перед зеркалом он мог и полчаса, сам того не заметив. Губы Накахары сжались ниткой, когда до него дошло, какой он соня. Однако каким-то немыслимым образом, проспав так много времени, он всё равно хотел снова завалиться на удобный диван и вновь попасть в пучину сновидений. Но, бросив взгляд к краю стола, Чуя заметил совсем, на удивление, небольшую стопку бумаг. Накахара живо придвинул их ближе к себе, уже попутно осматривая, что на них написано. Среди бумаг были и некоторые отчёты с последних заданий, и договора, которые попросту нужно было подписать в нужных местах, а также самой первой лежала бумажка с указаниями, что Чуе нужно будет сделать. Естественно, писал «послание» именно Дадзай, однако в этот раз он не выводил аккуратно буквы, не делал на них всякие разные завитушки и сердечки со звёздочками, местами ручка была размазана, да и сами буквы были кривоваты. Вновь ничего не напоминало о дне рождения, ни о какой праздничной атмосферы и речи не шло, что, без сомнений, радовало Накахару. В душе он, конечно же, сполна оценил старания Осаму. Ненадолго Чуя задумался, оперевшись локтем о стол, а голову положил на ладонь, чуть наклонившись в бок. Накахара просто вновь потерялся во времени, пропав в стране собственных грёз и мечтаний. Почему-то вдруг появилось неконтролируемое желание встретиться с Дадзаем, накинуться на него и долго-долго целовать. У Чуи от всех этих сладостным мечтаний тянуло внизу живота, и он, кажется, медленно возбуждался от собственных грёз. В кабинете Накахары стены отнюдь не персиковые, однако это не помешало ему мечтательно на них смотреть. Чуя представлял себе, как Осаму его целует, ласкает, а он его награждает громкими и протяжными стонами, от которых, несомненно, Дадзай возбуждался, и уже готов был свалить Чую, и вжать в кровать. Накахара даже не замечал боли в виске, которая, впрочем, уже окончательно, на удивление, стихала от хороших таблеток, найденных Осаму специально для своего возлюбленного. Фантазия Чуи настолько расшалилась, что он даже не замечал, как еле слышно постанывал, специально сильно наклоняя голову, как бы подставляя невидимому Дадзаю свою шею, представляя, как тот нежно целует его гладкую кожу, всасывает, оставляя багровые засосы, в некоторых местах прикусывает, но тут же сразу зализывает «увечья», отчего Накахара даже изредка прогибался в спине от приятных ощущений. Чуе казалось всё настолько реальным, что он вообще не понимал, что это Накахар сам и напридумывал, и на самом деле рядом с ним Осаму не было. Со стороны могло показаться, что Чуя довольно много выпил крепкого вина, что его немного штормило, однако Накахара просто слишком мечтательный человек, как его иногда называет Дадзай, шепча эти слова ему на ушко, и сразу же, естественно, получает оплеуху. И дошло всё до того, что Чуя просто свалился с локтя и плюхнулся на стол, благодаря чему тут же пробудился. Сначала Накахара долго не мог прийти в себя, не понимая, что вообще сейчас произошло. Чуя поднял голову со столешницы и, несильно сжав край стола двумя руками, стал безостановочно моргать. Глубоко выдохнув, Накахара начал внимательно оглядывать кабинет, как будто не понимая, где он находился. Придя в себя и вспомнив, чем сейчас занимался, скорее всего, продолжительное время, Чуя томно вздохнул. Накахара даже побоялся взглянуть на часы и посмотреть, сколько прошло времени с того момента, как он последний раз проверял время, перед тем как провалиться в пучину сладостных мечтаний. Чуя вновь бросил взгляд на лежавшие перед ним отчёты и договора, снова тяжело вздохнув. Конечно, он понимал, что со всей этой бумажной работой он справится в два счёта, однако особого желания выполнять порученную ему обязанность не было, отчего Накахара взгрустнул, наклонив голову вниз. Чуе хотелось сейчас заниматься не таким скучны делом, как заполнение отчётов и прочего, а он желал прямо сейчас, чтобы в кабинет ворвался Дадзай и стал, как обычно, наглым образом, по мнению Накахары, приставать к нему, за что в этот раз не получил бы пощёчины. Вместо этого Осаму был бы награждён долгожданным поцелуем. Нежным-нежным, как сам Дадзай любит. И Чуя подумал, что, наверное, настолько бы удивил своим поведением Осаму, что тот бы, возможно, даже впал в ступор, зависнув и долго не отвечая на поцелуй. Тогда Накахара подзывал бы его открывать рот шире, обхватил бы Дадзая за талию или шею, притянул бы ближе к себе и стал бы гладить его, забираться под пиджак и рубашку, трогать бинты и пытаться их всеми силами содрать, оголяя Осаму. Однако Дадзай не появлялся и даже, похоже, не собирался. Чуя томно вздохнул, взяв в руки инструкцию с указаниями. Накахара улыбнулся и, казалось бы, засиял глазами, взглянув на почерк своего спутника. И даже если буквы были написаны чуть кривовато, не слишком красиво, Чуе было плевать, от одного упоминания об Осаму он хотел улыбаться. Дикая головная боль прошла, не оставив о себе и следа. Накахара больше о ней не думал, забыл, как страшный сон. Как те страшные сны, где он убивал Дадзая. Больше в памяти никогда не всплывут эти ужасные воспоминания, тот пробирающий до мозга костей холод и боль, которую Чуя чувствовал даже во сне, от которой ему было даже хуже, чем от мигрени. Накахара наконец разобрался в своих чувствах, понял, что по уши влюбился в свою половинку Чёрного и теперь немедленно хотел ей в этом признаться. И со стопроцентной вероятностью можно было сказать, что Осаму был бы счастлив, услышав из уст Чуи такие простые, но искренние слова «Я люблю тебя». Дадзай улыбнулся бы во все свои белоснежные тридцать два зуба, показав широкую и безмерно радостную улыбку, от которой сердце Накахары трепетало бы. Так легко можно было сделать Осаму счастливым — просто сказать ему, что его любят и ценят. Чуя внимательно читал инструкцию, которую ему оставил Дадзай, он вглядывался буквально в каждое слово, в каждую букву. Накахара старался не помять бумажку с указаниями и берёг её, готов был даже пылинки сдувать, как с любимой, в прошлом, вазы. Чуя ужасно корил себя, что так ужасно и по-хамски поступил с открытками Осаму, в которые он, наверное, всю душу вложил. Да, Накахара уже перед ним извинился, но он подумал, что звучали его слова сухо и не искренне, и Чуя понимал, что тогда вообще не хотел приносить извинения за содеянное перед Дадзаем. Сейчас Накахара больше всего на свете желал обнять Осаму и нашептать ему на ушко, как он искренне раскаивается перед ним и жалеет, что так ужасно поступил с маленькими подарочками Дадзая. Однако Осаму не появлялся, а вот выходить из своего укрытия Чуе не хотелось, да и тем более он не знал, где сейчас искать Дадзая. Но через мгновение Накахаре в голову пришла идея просто позвонить Осаму на мобильный и всё высказать. Однако Чуя, порыскав в своих карманах, телефона так и не нашёл, хотя всегда его кладёт именно туда, так как мобильный должен быть всегда под рукой. Накахара тяжко вздохнул, поняв, что наверняка его телефон забрал с собой Дадзай, дабы надоедливые знакомые не беспокоили Чую своими сообщениями, в которых искренне желают ему здоровья и счастья, да денег побольше. Однако Накахара унывал недолго, так как не мог не восхититься Осаму. Тот всё продумал буквально до мелочей, не забыл ни про какую незначительную деталь и устроил Чуе праздник такой, какой он и хотел, — в спокойствии и тишине. Накахара почувствовал умиротворение. Никто из коллег его не беспокоил и не врывался по делу и без в кабинет. В одиночестве Чуе было одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что никто не мешал наслаждаться тишиной и спокойствием. Плохо — потому что рядом не было Дадзая. Пусть бы он просто сидел в уголочке и тихо наблюдал за Накахарой, внимательно его оглядывая с ног до головы, или, наоборот, шумел и мешал — Чуе было бы всё равно, главное, что Осаму был бы вместе с ним. Накахара спокойно заполнял отчёты, никуда не спешил и не торопился, изредка отвлекаясь и смотря куда-то в сторону или в окошко, задумываясь о чём-то своём. Хотя не о чём-то, а именно о Дадзае. Осаму плотно засел в голове Чуи, и теперь его просто невозможно было оттуда вытащить, да и не было надобности. Накахара медленно писал, старался выводить буквы красиво, подражая Дадзаю, его почерку, как в его открытках. Чуя просматривал все документы, внимательно вчитывался, стараясь не отвлекаться, ведь Осаму ясно написал в инструкции с указаниями, что, хоть работы ему дали мало, но он должен выполнить её качественно. Накахара подумал, что, наверное, Дадзай долго вымаливал у начальства разрешения дать Чуе меньше работы, и если Накахара и ту сделает плохо, то Осаму голову снесут, чего, несомненно, Чуя не хотел. Не желал подводить Дадзай, он ведь так старается для него. Не жалеет, верно, сил, что Накахара безусловно оценил высоко. Закончив с работой неизвестно через сколько времени, так как на часы Чуя не смотрел, Накахара зевнул. Почему-то очень хотелось вновь лечь на удобный диван, укрыться тёплым пледом и заснуть, вернувшись к тому воздушному сну, где Чуя вместе с Осаму был на облачке. Накахара, хоть и спал-то совсем недавно, вновь хотел, чтобы Морфей забрал его в своё царство. Возможно, желание спать было побочным эффектом от таблетки, которую Чуя выпил, дабы жуткая мигрень больше не беспокоила его. Впрочем, Накахара даже не стал сопротивляться собственной потребности в сне и, не долго думая, вновь накинул на себя ярко-синий плед и направился прямиком к любимому дивану. С шумным вздохом Чуя улёгся на мягкой мебели и, немного поёрзав, дабы удобно устроиться, на удивление, сразу же заснул.***
Накахара увидел знакомую фигуру ещё с дальнего конца большого облачка, немедля кинувшись прямиком к ней. Дадзай стоял спиной к Чуе и, видимо, наблюдал за движением других облаков, проплывавших над ним. Нежно-розовый цвет пушистых облачков радовал глаз Осаму, а чистый воздух привносил свежесть в его лёгкие. Дадзай глубоко вдыхал носом, чуть запрокинув голову назад. Лёгкие мгновенно наполнялись кислородом, и Осаму чувствовал себя птичкой, хотелось даже расставить руки в разные стороны и слегка раскачиваться из стороны в стороны, представляя полёт. Закатное небо было ярким, отчего глаза Дадзая сияли, хотя солнца поблизости не наблюдалось. Осаму напевал себе приятную мелодию, кажется, о любви. Шагов сзади было неслышно, так что Дадзай не был готов к тому, что на него кто-то набросится. Осаму немного испугался, вздрогнув, когда на нём со спины уже висел Чуя, обвивая руками его шею, а ногами талию. Дадзай машинально обернулся и с облегчением выдохнул, поняв, что висел на нём именно Накахара. Не прошло и мгновения, как Осаму уже широко и лучезарно улыбался, глядя Чуе прямо глаза в глаза. Руки Дадзая схватились за бёдра своего возлюбленного, мягко их поглаживая и прижимая за них Накахару сильнее к себе. Чуя улыбался так же широко, как и Осаму, приближаясь к его лицу, уже врезаясь своим носом в нос Дадзая. Наклонив голову чуть в бок, Накахара легонько коснулся губ Осаму, но тут же от них оторвался. Дадзай потёрся носом о нос Чуи, тут же накрыв своими губами губы Накахары. Мгновение, и Осаму уже сделал шаг вперёд. Секунда, и он уже вместе с Чуей падал вниз. Накахара в страхе раскрыл глаза, пытался оторваться от чужих губ, однако Дадзай не выпускал его, перевернулся к нему, обхватил за талию и крепко-крепко зажимал в объятьях. Осаму нежно целовал Чую, чуть поглаживал по спине. А Накахара боялся и подрагивал, но глаза от удовольствия он всё равно закрыл, но теперь прижимался к Дадзаю сильнее, искал защиту. Спустя минуту пребывания в воздухе… они упали обратно на облачко, напоминающее сахарную вату. Не разбились. И теперь Осаму вжимал Чую в мягкую поверхность, а тот с силой впивался в его шею в месте, свободном от бинтов, острыми ногтями, однако обхватил ногами талию Дадзая и с каждой секундой углублял поцелуй.***
Стараясь не скрипеть дверью, Осаму тихо вошёл в кабинет к Накахаре и увидел его вновь мирно спящим на диване под пледом. Дадзай невольно улыбнулся, умилившись такому обезоруженному и незащищённому Чуе. Накахара слегка посапывал, почем-то Осаму было приятно его слушать. Грудь Чуи медленно и красиво вздымалась, на его личико было такое безмятежное спокойствие, что на Накахару хотелось смотреть и смотреть. Дадзай присел на самый край дивана, что, могло показаться, он просто летал в воздухе. Чуя перевернулся с правого бока на левый, и Осаму уж было подумал, что разбудил своего возлюбленного, однако тот, сильно вдохнув воздух, подложил ручки под голову и, устроившись поудобнее в новой позе, продолжил сладко сопеть. Дадзай так восхищался Накахарой, ему так нравилось смотреть на него спящего, видеть его расслабленные черты лица, такое же расслабленное тело, чуть приоткрытый рот, из которого изредка срывались шумные вздохи. Осаму заворожённо смотрел на Чую и улыбался, стараясь не моргать. Дадзай осторожно поглаживал Накахару по предплечью, а тот, на удивление, тоже улыбался, отчего Осаму готов был накинуться на Чую и крепко зажать в объятьях, однако сдержал в себе дикое желание, и лишь приблизился к губам Накахары, и совсем невесомо его поцеловал, вовремя остановившись, чтобы не разбудить Чую. Дадзай, встав с дивана, аккуратно и осторожно взял Накахару на руки. Чуя, на удивление, не просыпался, а лишь сильно прижимался к груди Осаму. Подогнанная машина Накахары уже ждала их около офиса. Дадзай не стеснялся перед всеми пронести Чую на руках, зная, что насмехаться над ними никто даже не подумает, да всем, в общем-то, было даже плевать, кто с кем встречался — это их личная жизнь, до которой никому другому дела быть не должно. *** Просыпаться Накахара стал уже, когда находился на мягкой постели Осаму. Перевернувшись на спину, Чуя сильно вдохнул воздух, чуть запрокинув голову назад и прогнувшись в спине, и начал медленно, но с неким блаженством раскрывать глазки. Рядом уже расплывчато виднелся Дадзай, нависающий над Накахарой и внимательно его осматривающий. Чуя мило улыбнулся, полностью раскрыв глаза, когда разглядел над собой Осаму. От этой улыбки Дадзай немного растерялся и тут же отпрянул от Накахары, сев рядом с ним, выпрямив спину и уставив взор перед собой в стену, и сковал руки в замок, положив их на свои бёдра, Осаму выглядел слегка напуганным и взволнованным. Чуя ещё немного понежился на кровати, а позже медленно поднялся с неё, попутно уже пытаясь размять тело от долгого лежания. Накахара сделал круговое движение головой, дабы размять шею, а после стал разминать руки, сгибая их в локтях над головой. Далее Чуя снова прогнулся в спине, как кошечка, да к тому же так красиво, что Дадзай, бросивший машинально взгляд на звуки со стороны, шумно сглотнул, чувствуя, как стал медленно возбуждаться. Осаму немедленно отвёл взгляд от Накахары, стараясь держать себя в руках и не повернуться к Чуе вновь и не начать его целовать. Дадзай подумал, что к Накахаре сегодня лучше не стоит лезть. — А если из торта вытащить свечки, то будет считаться, что он принесён просто так, а не… — Осаму театрально откашлялся, — по случаю? Дадзай с расширенными глазами обернулся к Чуе, дабы увидеть его реакцию. У Осаму участилось дыхание, и чувствовалось, что он очень волнуется. Дадзай не хотел сказать ничего из того, что могло расстроить Накахару или привести его в бешенство. Осаму старался подобрать нужные слова, однако ему показалось, что он только всё испортил. — М? — отозвался Чуя, закончив с разминкой. Накахара наклонил голову в бок и сначала смотрел на Дадзая с неким непониманием, а спустя пару секунд мягко улыбнулся, глядя Осаму в глаза. Чуя опёрся руками о постель, дабы подобраться ближе к Дадзаю, и положил ему голову на плечо, и легонько об него потёрся щекой. — А как же я загадаю желание, если свечек не будет? Несколько минут Осаму находился в ступоре и не отрывал взгляда от сияющих синевой глаз своего возлюбленного, почти не моргая, и молчал, не произнося ни слова. Но придя в себя, Дадзай сильно заморгал, однако не отводил взора от Накахары. Поняв всю суть слов Чуи, Осаму мило улыбнулся и почувствовал что-то странное в животе, словно бабочки порхали. Дадзай наклонился пониже к Накахаре и прижался к его лбу своим лбом. — Только ты закрой глаза, хорошо? Ждать даже не пришлось — Чуя мгновенно прикрыл очи и стал шарить по телу Осаму в поисках его рук. От каждого прикосновения к себе Дадзай чуть вздрагивал, и ему нравилось, что Накахара его трогал, ему нравилось, как он его трогал. Найти руки не составило бы особого труда, однако Чуе просто очень хотелось прикасаться к Осаму, поэтому он нарочито медленно водил руками сначала по спине Дадзая, переходя к упругому заду, легонько сжав его в ладони, а после Накахара огладил бедро своего спутника и уже потом таки добрался до его забинтованных рук, зажимая в своих руках его ладони. Осаму прерывисто дышал и пытался подавить в себе желание застонать, однако это у него не совсем получилось, и он громко сглатывал и просто не мог сдержать хоть и тихий, но всё же стон. Чуя еле слышно усмехнулся, но без надменности в голосе. Крепко сжав руки Накахары в своих, Дадзай встал с кровати. Чуя последовал его примеру. Осаму внимательно смотрел на Накахару и пространство перед собой, боясь, что тот может с закрытыми глазами на что-нибудь напороться или с чем-то столкнуться. Дадзай также попутно спрашивал, не подглядывает ли Чуя, а тот, широко улыбаясь, качал головой и проговаривал «Нет, конечно». Когда Осаму и Накахара уже добрались до кухни, Дадзай обхватил Чую за талию, отчего тот улыбнулся ещё шире, чем раньше — ему нравилось, когда Осаму его прижимал к себе. Отправившись к холодильнику за тортом без свечек, Дадзай оставил Накахару у прохода в кухню, и тот прикрыл глаза рукой, дабы уж точно не подсмотреть. Осаму поставил достаточно большой торт на стол и стал рыскать по ящикам в поисках спрятанных раннее свечек, которые, впрочем, он быстро нашёл, на радость себе. Дадзай аккуратно вставлял все до единой двадцать три свечи по периметру всего сделанного специально на заказ шоколадного торта. — Чуя, есть зажигалка? — оторвал взгляд от торта Осаму, с надеждой в глазах смотря на Накахару. Чуя, стоявший, оперевшись о проём и прикрывавший одной рукой глаза, другой рукой начал шариться в своих карманах, быстро отыскав нужную вещь. Накахара вытянул руку, чтобы Дадзай забрал зажигалку. Осаму подошёл ближе к Чуе и ухватился за ладонь Накахары, долго не выпуская её из своей ладони. Ему нравилось держать Чую за руку, нравилось его трогать. Дадзай машинально стал поглаживать его руку по бархатной перчатке большим пальцем. Осаму хотелось снять с Накахары эту чёртову перчатку и начать мягко целовать ему руку, касаясь губами его гладкой кожи. Однако, поборов в себе это желание и вернувшись в реальность, сильно вздрогнув, словно ему вдруг стало холодно, Дадзай забрал зажигалку и отпустил руку Чуи, поблагодарив его за помощь. Осаму осторожно стал зажигать каждую свечечку, и по кухне прошёл не очень приятный запах гари. Огонёчки пламени красиво и легко извивались на кончиках свечей, и эта картина могла заворожить любого. Дадзай улыбнулся. Было уже поздно, и на улице уже довольно стемнело, так что язычки пламени красиво освещали пространство кухни и были яркими-яркими, прямо как рыжие локоны Накахары. — Открывай глаза, Чуя, — тихо попросил Осаму, едва ли не шёпотом. Накахара послушно выполнил указание и изумился, увидев на столе шоколадный, как он любит, торт с красивыми свечками на верхушке. Чуя смущённо и невероятно мило посмотрел своими синими и сияющими глазками на Дадзая, улыбнувшись ему, показав свои красивые белоснежные зубы. Осаму просто не верил своему счастью, так же как и Накахара, впрочем. Чуе было так хорошо, он чувствовал тепло, трепетную и искреннюю любовь, радость, порхание сотен-тысяч бабочек у себя в животе. — С днём рожденья те-ебя-я, — тихо-тихо пропел Дадзай, наклонив голову чуть в бок, глядя на неподдельную радость на лице своего возлюбленного, от которой он просто не мог ровно дышать. — С днём рожденья те-ебя-я… С днём рожденья, милый Чу-уя-я… С днём рожденья те-ебя-я… Накахара просто не смог сдержаться и накинулся на Осаму, зажав его в самые крепкие объятья, обхватив его талию руками. Опешивший Дадзай пару секунд вновь находился в ступоре, однако, как только пришёл в себя, обхватил Чую за шею и наклонился к нему пониже, столкнувшись щекой с его головным убором. Накахара тут же потянулся к своей шляпке и живо её со своей головы снял, бросив куда-то в сторону небольшого дивана, стоявшего у стола. Чуя слегка потряс своими рыжими локонами и тут же вновь прильнул лицом к груди Осаму. Дадзай по-доброму усмехнулся и наклонился к волосам своего возлюбленного, вкушая исходящий от них запах. Кудряшки Накахары были уже хорошо расчёсаны, и выглядела причёска Чуи более чем опрятно. От волос исходил приятный аромат, и Осаму ещё долго не отрывался от локонов Накахары, пока тот сам не выпустил Дадзая из объятий. Чуя уселся поудобнее на кухонном небольшом диванчике, со всех сторон начиная осматривать шоколадный торт. Пахло от него божественно, по мнению Накахары. Глазурь красиво подтекала по бокам торта, и перед Чуей красовалась выведенная белой глазурью надпись «Дорогому Чуе», выведенная чуть наклонными буквами. Накахара залюбовался прекрасным творением кондитера, украшенным красивыми свечками, припасёнными Осаму. Чуя с улыбкой вздохнул и обернулся в назад — к Дадзаю, который стоял у Накахары за спиной и с волнением вжимал в бортик дивана свои ладони. Чуя жестом призвал Осаму наклониться, и тот послушно выполнил просьбу. Дадзай не стал наклоняться прямо к самому лицу Чуи, и Накахаре пришлось вытянуться, чтобы достать до губ Осаму. Чуя захватил Дадзая в нежный и долгий поцелуй, несильно сминая губы Осаму, но доставляя Дадзаю и самому себе немыслимое удовольствие. Накахара легонько сжимал Осаму за щёки руками, наклоняя ближе к себе. Дадзай в блаженстве постанывал Чуе прямо в рот. Осаму просто не мог поверить, что, наконец, завоевал сердце Накахары, что смог добиться долгожданного поцелуя, когда начал Чуя. Дадзай готов был буквально взорваться от восторга, но он не понимал, что такого особенного сделал своему возлюбленному, что он так резко изменил к нему отношение. — Дадзай, у меня нет слов… Ты… Ты сделал мой праздник именно таким, как я хотел! Я… так тебе благодарен… Ты потратил на меня столько сил, денег, своего личного времени, хотя я так ужасно к тебе относился… Дадзай, мне так стыдно, — лёг Осаму на плечо лицом, что слова были еле слышны. — Прости меня, пожалуйста, за всё плохое, что я тебе делал, мне… — шумно сглотнул, — так жаль, правда! Я не ценил ни тебя, ни твоих подарков, ничего из того, чего хорошего ты мне делал. И мне чертовски перед тобой стыдно! — вскинул голову, внимательно смотря в глаза мафиози. — Спасибо тебе, ты сделал этот день не самым худшим в году, мигрень меня не так сильно мучала, твои таблетки действительно помогли мне! Где ты только их достал?.. Дадзай, я провёл этот день так, как хотел! Я… не знаю, как же тебя отблагодарить за то, что ты мне сделал… Но могу сказать одно… — Чуя подобрался к самому уху Осаму, убрав за него прядь волос. — Я люблю тебя, — прошептал Накахара и нежно поцеловал Дадзая в мочку уха. *** Чуя сидел на коленках у Осаму, а тот с лучезарной улыбкой давал испробовать ему первый кусочек торта. Шоколад был настолько приторный, что от него немедленно хотелось пить. Дадзай подумал о вине, только когда сам Накахара стал его кормить с ложечки, однако пока не спешил вставать за ним, наслаждаясь прекрасным моментом. Чуя изредка облизывал губы Осаму от шоколадного крема, а тот, в свою очередь, с превеликим удовольствием целовал Накахару, когда специально пачкал ему губы, называя его хрюшкой. И Чуя театрально обижался на Дадзая, однако как только Осаму касался его губ и целовал, попутно слизывая крем, то Накахара живо успокаивался и в блаженстве отвечал на поцелуй своего спутника, легонько прикусывая тому губу. — Я, кажется, кое о чём забыл… — проговорил Дадзай, оторвавшись от губ своего возлюбленного. Чуя недоумевающе на него посмотрел, склонив голову на бок. Осаму стащил с себя Накахару в сторону и направился к выходу из кухни, обернувшись на Чую и широко улыбнувшись, прежде чем выйти. Дадзай скрылся в тёмной комнате, но уже буквально через пару минут вернулся с небольшим подарочным пакетом в одной руке, а в другой он держал закрытую бутылку вина. Первым делом был, естественно, открыт алкоголь. Повозиться пришлось долго, однако благородный вкус горячительного напитка окупил весь этот геморрой с открытием бутылки. Конечно же, Осаму и Чуя, прежде чем начать пить элитное вино, предварительно чокнулись, а после того, как испили горячительный напиток, сразу же продолжили целоваться, долго не отрываясь от губ друг друга. *** — Я, конечно, хотел подарить тебе кое-что другое, однако в последний момент передумал и решил… — Дадзай специально сделал долгую паузу, чтобы посмотреть, как изнемогает от любопытства его возлюбленный, — и решил тебе подарить вот это, — Осаму достал из подарочного пакета большие наушники, сразу надев их Накахаре на уши. — Ну, если я буду тебя там… — Дадзай смутился, сомкнув губы ниткой, — доставать… Стоящий рядом с Осаму Чуя усмехнулся, придвинувшись ближе к Дадзаю и обхватив его шею руками. — Не будешь, — улыбнулся Накахара и потёрся своим носом о нос Осаму, когда он наклонился ниже к нему. — Ну вдру-у-уг, — театрально растянул Дадзай и сразу же полез ещё раз в пакет, достав оттуда небольшую коробочку. — А к наушникам должен, к тому же, прилагаться новый телефон, верно? Я всё тебе там настроил и… прости, я не удержался… — Осаму отвернул взгляд в сторону. Раскрыв коробочку и вытащив из неё мобильник, Чуя включил телефон, и на главном экране высветилась их совместная фотография. Правда, на ней Накахара выглядел хмуро и недовольно, словно обижен на весь мир, а в частности — на Дадзая. — Надо будет перефотографироваться, — поднял взгляд Чуя, улыбнувшись Осаму. *** Под тихую и спокойную мелодию, исходящую из нового телефона, Накахара и Дадзай плавно двигались в танце. Осаму держал Чую за талию, изредка его за неё поглаживая. Накахара обхватил шею Дадзая и удобно устроился у него на груди, стараясь уловить биение его сердца сквозь толстый пиджак и рубашку. Влюблённые медленно двигались по кухне, чувствуя тепло, исходящее друг от друга, любовь. Наконец Осаму сделал Чую счастливым, утонувшим в любви и ласке, за что Накахаре хотелось сполна отблагодарить своего спутника. — Дадзай… — тихо позвал Чуя, сразу подняв взгляд на свою половинку Чёрного. — М-м? Накахара внимательно всматривался в карие глаза Осаму и, после долгой паузы, встал на носочки и взял Дадзая за подбородок, легонько тот сжав. — Я тебя… — буквально выдохнул в рот Осаму, — хочу… Чуя закинул ногу на Дадзая и захватил его в поцелуй, жадно впиваясь в его губы. *** На следующее утро на дисплее нового телефона Накахары красовался снимок, где Чуя мягко целует сонного Осаму в щёчку.Конец.
