История одной принцессы

«Давно не получалось спокойно сесть и написать тебе. Звонить боюсь, ведь ты говорила о серьезных соревнованиях. Не хочу отвлекать тебя за зря, но думаю, то, что я хочу донести до тебя, важно. Ведь ты сама попросила меня приглядывать за ней. Ты ведь тогда уже знала, что что-то должно случиться? Что по какой-то причине Мирадзаки будет готова пойти на глупость. Пойти на саморазрушение. Я тогда не поняла, что ты имела в виду. Но теперь, вглядываясь в ее лицо я все отчетливее понимаю – она медленно, но верно становится… прозрачной. Может, все началось во время финального матча первого этапа отборочных соревнований? Тогда я своими глазами увидела, как человек, многие месяцы раскаивавшийся и просивший у меня прощения за содеянное ранее, чуть не решился переступить страшный порог вновь. Я не хотела верить, что Мирадзаки-чан вправду способна пойти на такое осознанно. Но я ведь не раз и не два стояла по одну сторону сетки с Ребеккой, когда возможность выдавалась. И мне знакомо это странное чувство. Даже предчувствие. И взгляд, изучающий, скользкий взгляд человека, готовящегося совершить непростительное. Ханна почти решилась на это, я уверена в том, что видела. Слава Ками, тем вечером все обошлось. Мирадзаки-чан пришла в себя так же быстро, как до того окунулась в слепую решимость. Думаю, триггером стало наше незавидное положение в тот вечер, мы ведь и вправду могли проиграть. Хотя, как знать, может свою роль сыграло и упавшее на пол кольцо… Сейчас, пока пишу эти строки, я начала задумываться. Возможно, предпосылки начались раньше. Сестренка, она ведь упала на фестивале и повредила ногу. В тот день Мирадзаки-чан отказалась от госпитализации. Сказала, что все в полном порядке. Но я клянусь тебе, я видела ампулы в ее сумке. Ты такие использовала, когда сломала большой палец на ноге, я это точно помню. Со дня фестиваля что-то едва уловимо изменилось в ней. Незаметное внешне, но ощутимое кожей. Я все чаще стала замечать пугающую пустоту в ее глазах. Я надеялась, что со временем, пока отборочные заканчиваются в других префектурах, она оклемается, придет в себя. Что займется ногой. Но этого не произошло. Мирадзаки-чан стала чаще раздражаться. Да, это тоже можно свалить на трудное время. Мирадзаки посвящает очень много времени разборам чужих игр и планированию наших тренировок, а вне площадки - голову от учебников совсем не поднимает. И пусть она увеличила команде нагрузку для подготовки ко второму этапу, никто и пикнуть не смеет. Все ведь видят – она себя совсем не жалеет. Со дня падения на эстафете она ни разу не позволила себе отсидеться в стороне и тренировалась наравне со всеми. Раньше Мирадзаки-чан не позволяла себе излишней резкости или даже саркастичности при работе с командой. Но сейчас в ее речи все чаще можно уловить желчь и злую иронию, так для неё нехарактерную. Естественно, команда тоже заметила перемены в капитане. Ее подруга, Ямоширо-сан, постоянно говорит, что вся проблема в нервах и недосыпе. Извиняется за нее, пытается с ней говорить. Пока что ее голос, вроде, пробивается сквозь растущую и расширяющуюся стену, которую капитан зачем-то стала выстраивать вокруг себя. Но надолго ли Ямоширо-сан хватит? Я допускала мысль, что все и впрямь не так серьезно, как мне могло показаться. Что права Ямоширо, и на дерзости Мирадзаки-чан с ее бледным видом не стоит обращать чрезмерного внимания. Но недавно я посмотрела на сделанную летом фотографию, где мы были все вместе на пляже. Нас тогда сфотографировала Вагнер-сан. И я поняла, что именно начало меня смущать во внешнем виде Мирадзаки-чан. Она похудела, Лив. Сильно похудела. Жаль у меня нет ее фотографии, чтобы сбросить ее тебе, но поверь моим словам, это очень заметно. Ты, вроде, упоминала о ее проблемах со здоровьем… И я уже не знаю, что мне думать. Я пыталась с ней заговорить по поводу самочувствия, на что она уклончиво переводила тему. Один раз даже ответила незнакомым мне ранее отчужденным тоном, намекая, что не хочет обсуждать это со мной. Я не уверена, что Ямоширо-сан вообще знает о болезни Мирадзаки-чан. И раз уж даже она не может пробиться сквозь упрямство нашего капитана – едва ли я смогу. Я чувствую себя беспомощной. Я не знаю, к кому могу обратиться. Учителя все видят своими глазами, но не вмешиваются. Лишь один раз ее повели к медсестре из-за сильного головокружения. Та попыталась отправить ее к врачу… А на следующий день женщину вызвали к директору. Школе не нужно, чтобы выигрывающая волейбольная команда лишилась своего капитана в разгар сезона. Я, признаться, в шоке. До сих пор думала, что подобное обращение в школах со спортсменами – какой-то сюрреализм. Но вот он сам во всей красе, и я в нем существую. Ответь мне, как сможешь. Буду ждать твоего звонка. Ты ведь знаешь Мирадзаки-чан куда лучше меня. Может, у тебя найдется ответ, как можно ей помочь?» Со щелчком закрылась раскладушка, исчез единственный источник света в темной комнате. Повернувшись на бок в кровати, Оливия уставилась в стену, ритмично ударяя пальцем по крышке телефона. В голове не было мыслей, разум повторял про себя звуки, доносившиеся снизу, из кухни. Так и не сумев заставить себя закрыть глаза, Фурия поднялась, отшвырнув плед на пол, приоткрыла окно, после чего накинула на плечи халат и вышла в коридор. Стоило на одну ночь остаться в доме приемных родителей, как кто-то решил внизу устроить ламбаду с посудой и металлическими крышками. - Ты опять поздно, - обронила Оливия, с лестницы заметив фигуру рослого мужчины, склонившегося у барной стойки над сковородой с пастой и креветками. Мужчина обернулся, сжав губами пучок лапши. - Ты еще не спишь? – пробасил бородатый здоровяк, втянув в себя макароны, и потянулся за тканевой салфеткой. – Натали так уже десятый сон видит, из пушки не разбудишь. Грабить будут – и того не заметит. - Дай бог. Иначе сидеть ей за превышение самообороны, пока копы будут воров по частям в водоканалах собирать, - фыркнула она, остановившись у столика и с любопытством заглянув в кастрюлю. Может, присоединиться к ночной трапезе? - Какого же ты мнения о своей тёте, - фыркнул мужчина, попытавшись взъерошить волосы на голове падчерицы. Но столкнувшись с убийственным взглядом осознал, что не стоит. Иначе по каналам пришлось бы искать его. Немного подумав, девушка оглянулась на лестницу, прислушавшись, после чего достала из кармана халата сигарету и, подобрав со стола спичечный коробок, закурила, игнорируя ошалевший взгляд отчима. - Не боишься, что пожарная сигнализация сработает? - Она все равно Натали не разбудит, - холодно отбила Браун, протянув сигарету отчиму. Тот тяжело вздохнул и, остановившись рядом с Фурией и опершись спиной о стойку, принял сигарету и затянулся. - Чего не спится? - Думаю, - коротко ответила Оливия. Они по очереди стали затягиваться от одного фильтра. – Нужно будет завтра поговорить с Натали. И, я боюсь, предмет этого разговора ей не понравится, - с дымом выдохнула девушка, вновь отдав сигарету. - Ты же не беременна? – изогнув брови, фыркнул мужчина. На что получил укол многозначительным взглядом, в котором читались сарказм, раздражение и что-то еще, крайне неприятное. «Кричащие взгляды – черта у них с Нат общая», - подумалось ему. -Уже пошутить нельзя, - добавил он, заметив, как девушка, махнув рукой на сигарету, налила стакан воды из кувшина и неспешно побрела обратно, в сторону лестницы. Дорогу ей неожиданно перегородила заспанная, взлохмаченная тренер Фурий. Само воплощение строгости и дисциплины стояло перед ней в розовой пижаме и тапочках-кроликах, беспомощно потирая глаза. - Что у вас тут за собрание в час ночи? – прозевала она. - Карл сигарету в доме закурил. Я пыталась его остановить, - безэмоционально обронила Оливия и, даже не замедлив хода, продолжила путь к своей комнате. Сонливость как рукой сняло с лица Эйртман. Медленно приняв облик свирепеющего цербера, она опасно двинулась вниз на запах дыма. - Карл, черт тебя дери! Сколько раз я говорила про курение в этом доме? Закрыв за собой дверь в комнату, Лив оперлась о нее спиной. К лешему импульсивные задумки на ночь глядя. Нужно все обдумать хорошенько завтра, а там видно будет. Подняв чашку к губам, капитан Финиксийских Фурий не смогла сдержать ухмылки, услышав отдаленный окрик: - Малая, чтоб тебя, это подстава! Эх, ну разве может быть семья лучше этой? *** В правом ухе через наушник гремела назойливая мелодия, поставленная на повтор. Но Мирадзаки не спешила ее выключать. Все лучше колючих, роящихся шершнями мыслей, мгновенно заполнявших ее голову, стоило воцариться тишине. Собственный разум будто играл против нее, жил своей жизнью, постоянно вытягивая из глубин души ее самые сильные страхи, ее опасения, и, не дай Ками, причины, по которым ей стоило бы остановиться. Дороги назад не было. Точка невозврата была пройдена еще когда она решилась ранить Кисе. А теперь вот еще один человек, которого она привыкла видеть дурашливо задорным, стал смотреть на нее с холодом и непривычной отрешенностью. Она не смогла объясниться перед Хаямой в тот вечер. Ну что она могла ему сказать? Какую ложь должна была выдать, попав в столь глупое положение? Что наблюдала за ними из интереса? Что помогала их менеджеру? Первое звучало как минимум странно, а второе можно было легко проверить. Ведь на фоне утечек информации во время Межшкольных едва ли сенпай поверил бы ей на слово. Пришлось сознаться. Вот так, с потрохами, наблюдая за тем, как недоверие и немая просьба во взгляде баскетболиста сменяются горечью, разочарованием и отвращением. Выражениями, столь чуждыми его лицу. - Ты поймал меня за руку, - с неожиданным даже для себя равнодушием пожала плечами Ханна тогда, глядя перед собой, в точку на уровне ключиц второгодки. – И оправдываться я не вижу смысла. У меня были причины на такой поступок, и я прекрасно осознавала, на что шла. И мне правда жаль, если это что-то меняет. - Нихрена это не меняет! – Ханна чуть не вжала голову в плечи, никак не ожидав, что Хаяма вот так повысит на нее голос. Хотя, его возмущение было понятным. Даже праведным. – Я доверял тебе! Я правда начал считать тебя другом. Я ведь все это время сам показывал… Рассказывал… - он запнулся, застыл камнем, позволяя осознанию произошедшего полностью овладеть собой. Ханна не смотрела ему в глаза. Но она прекрасно видела, как, развернувшись к ней спиной, баскетболист резким жестом вбросил тетрадь в недалеко стоявшую урну, а остальные вещи девушки небрежно опустил на землю. Словно подчеркивая свое нежелание даже смотреть на предательницу. - Больше не смей появляться на наших тренировках. Я предупреждаю лишь раз, - выплюнул он, до белых костяшек сжимая руки в кулаки. Он сдержал свою ярость. Пусть и не понимал, куда ее можно было выплеснуть. Ханне вдруг подумалось: будь она на его месте – придушила бы, точно змею, не задумываясь. Да, пусть парни так ни разу и не проиграли, но ее шпионаж стоил команде баскетбольного клуба многих потраченных впустую часов тренировок. «Похоже, Момои-чан я помочь больше не сумею», - единственная мысль, всплывшая сквозь горькое чувство стыда и унижения, показалась самой Мирадзаки крайне циничной. Но что она могла сделать? Лишь шагать дальше, шагать до конца, веря в то, что всё наладится. В самом конце, как в любой нормальной истории. Хаяма не выдал ее. По абсолютно непонятной для Ханны причине он не рассказал о личности предателя ни тренеру, ни команде, ни своему капитану. В воздухе завис пузырь напряжения, который мог лопнуть в любой момент и обдать ее помоями позора. После такого в школе жития ей не дали бы чисто из солидарности с баскетболистами. Но этого не случилось по милости второгодки. Может, он попросту пожалел ее? - Так значит, ты едешь в Токио на выходных? – Ханна подняла глаза от коробочки с бенто на Сакуру, опустившуюся за парту напротив и с аппетитом поглощавшую свой рис, зажаренный со свининой в терияки. Она то и дело читала что-то с экрана своего телефона, старательно сдерживая глупую улыбку. Но Ханна решила не придавать значения ее необычному поведению. Все чаще в последнее время бывшей Фурией завладевала апатия ко всему вокруг. - Да. Не была там уже пару месяцев, - кивнула в ответ Мирадзаки, продолжая катать палочками роллы по пластмассовому дну коробочки. Уже больше недели, со дня последней игры, она не могла нормально есть. Просто не хотелось. Вот и теперь собственный обед не лез ей в глотку. - Ну, хоть отца повидаешь… - Он уехал на две недели в Гонконг по делам, - сухо выдала Мирадзаки, сжав палочками пойманный ролл с тунцом. Нужно было съесть хотя бы еще один… - Тогда почему ты решила ехать именно сейчас? - Сакура подняла лицо от телефона, выразительно изогнув брови. - Отборочные Зимнего Кубка, - со щелчком кончики палочек стукнулись друг о друга, когда рол выскользнул из зажима и, ударившись о колено Ханны, упал на пол. Шумно выдохнув, девушка раздраженно бросила палочки в коробочку и нагнулась, дабы поднять испорченную еду из-под парты. - И кто играет в этот раз? - Мидорима-кун снова с Сейрин. Хочу на это посмотреть. Да и повидать старых знакомых. Может, смогу найти в них хотя бы немного… - Ханна оборвала себя на полуслове, покачав головой. – Неважно. Мне просто нужно съездить. - Кисе-кун тоже собирался на этот матч, - тихо, будто нехотя выпалила Сакура, отвернувшись к окну. На дворе стояла противная серость. Ветер то и дело хлестал по окнам так, что те сотрясались с тревожным гулом. Вот и сейчас рама неприятно вздрогнула под сильным порывом. В классе царила тишина. Сонная атмосфера завладела доброй частью одноклассников Ханны. А кто мог сопротивляться сонливости – сидел, уткнувшись носом в учебники. Люди уже начинали готовиться к приближавшейся серии предэкзаменационных проверочных. - Вот как, - бесцветно выдохнула Ханна. Встав со своего места, она отошла к двери, дабы выбросить пострадавший рол. Оттуда Сакура едва расслышала усталое: - Значит, нужно будет внимательно смотреть по сторонам. Ноябрь совсем разошелся. Все уроки, все тренировки проходили под шум проливного дождя и зверем вывшего ветра, поднимавшего в воздух ветки, мусор и тонны песка. Он хлестал мелкими каплями по щекам любого осмеливавшегося выйти на улицу. Вырывал из рук зонты, срывал шляпы, пробирал до костей. Через пару дней после матча с Горуден даже попытался пойти снег. Но, точно почувствовав искреннее негодование жителей Киото, погода быстро одумалась и вернулась к дождю, как к более привычному виду истязания людей. Уже смирившаяся с серостью, царившей в городе круглыми сутками под тяжелыми свинцовыми тучами, Мирадзаки была застигнута врасплох ярким солнцем, ослепительно воссиявшим над японской столицей на следующий день. - Ты на солнце не смотри, ветер там достаточно холодный. - Да, я смотрела прогноз. Возьму шарф, - застегивая сапоги на низком каблуке, откликнулась Ханна. Выпрямившись, она приняла светло-серое пальто из рук Виктора. - Звони, если что-то случится и не задерживайся допоздна. Не хочу лишний раз тревожить господина Мирадзаки, - продолжала наставлять Фуюми, сложив руки перед собой на юбке формы. - Фуюми, всё хорошо, - обернувшись к женщине, Ханна тепло улыбнулась. – Я ведь год, считай, сама прожила в другой стране. Теперь вот в Киото не пропадаю. Что может случиться? - Все что угодно? – неожиданно тяжело вздохнула горничная, покачав головой. В ее подобранные резинкой пряди уже начала заметно закрадываться седина. – Простите меня, госпожа Мирадзаки. До сих пор не могу свыкнуться с вашей самостоятельностью. Те два года, что вы отсутствовали, прошли слишком быстро. - Да уж, - запахнув пальто, кивнула волейболистка, принимая у дворецкого сумку. – Слишком… Ханна вышла из дома за несколько часов до начала первого из двух матчей, которые предстояло сыграть Шутоку и Сейрин прежде, чем столкнуться друг с другом. Причем, она до последнего сомневалась, на чей матч пойти. Кружа вокруг гордого здания спортивного комплекса, дабы убить оставшееся время, Ханна внимательно вчитывалась в сетку предстоявших матчей, открытую в телефоне. С одной стороны, Сейрин должны были сыграть с одним из «королей» Токио. С другой – матч Шутоку против Кирисаки Дайичи. Хотя название самой этой школы мало о чем говорило Ханне, фамилия Ханамии показалась ей знакомой. Похоже, именно с ними придется столкнуться Сейрин после Шутоку. Стоило хотя бы глянуть, что из себя представляла данная команда. «Мидорима-кун наверняка пройдет турнир чемпионов без проблем, чем бы не закончилась сегодняшнее столкновение с чудной парочкой, - поднеся большой палец ко рту, девушка чуть прикусила ноготь, задумавшись. – А вот что теперь могут Сейрин? Хватит ли им сил, чтобы…» Выдернутая из размышлений, Ханна встала на месте соляным столбом, услышав громкое восклицание и грохот, раздавшийся из-за угла пристройки спортивного комплекса. Спустя секунду мимо нее пробежал испуганный щенок хаски, за которым тут же выкатился… глобус. Внушительных размеров ёкаев глобус! Поддавшись порыву спасти милейшего вида пушистое создание, Мирадзаки сделала два широких шага вперед, двумя руками остановив шар Земной от движения по наклонной. Пес, даже не обратив на нее внимания, помчался дальше, заливая звонким лаем. Взяв самый неожиданный в данной ситуации предмет в руки, девушка проводила собаку растерянным взглядом. Ей показалось, или на щенке была надета форма Сейрин? - Надо же было ему под ноги кинуться. И откуда тут вообще собака взялась? – услышав негодование за спиной, девушка обернулась. Брови тут же вспорхнули вверх, стоило ей увидеть Такао Кадзунари, отряхивавшего оранжевую олимпийку от пыли. – О, так это же… Мирадзаки-чан? – он произнес ее имя с хорошо читаемой осторожностью. Должно быть, опасался, что неправильно вспомнил. - Такао-кун! – волейболистка приветливо улыбнулась, кивнув. – Твой беглец? – спросила она с смешком, чуть коснувшись крупного шара подбородком. - Если ты про глобус, - обреченно кивнул он в ответ, качнув в руках странного вида деревянной конструкцией, которую девушка поначалу не заметила вовсе. – Вот непруха. Подставка не выдержала столкновения с асфальтом. А признаваться Шин-чану в том, что его сегодняшний талисман не дошел до зала, кажется смерти подобным. Особенно сегодня, - парень не сумел сдержать вымученного выдоха: - На повозке подвези, глобус подними. Эка важна персона, напарник еще, называется. - Неужто еще не привык к его заскокам? Больше полугода прошло, - подойдя ближе, Ханна жестом предложила поменяться грузами, после чего внимательнее всмотрелась в распавшуюся подставку. Судя по выемкам в дереве, ее можно было попробовать собрать обратно. Вопрос только, как донести до места всю конструкцию, не доломав окончательно? - Привыкнуть к такому невозможно. Парни всё еще умудряются спотыкаться о его талисманы, а я… Имею же я право быть недовольным хоть иногда? – пожал в ответ баскетболист плечами, внимательно наблюдая за движениями девушки, стоя в обнимку с глобусом. – Порой он бывает до ужаса невыносим. - А представь, когда таких шесть. Да в одном помещении, - нервно хихикнула Ханна, сведя брови домиком у переносицы, что придало ей вид почти отчаянный. - Их главный тренер не уволился, часом? – поддержав нервный тон, фыркнул Такао, с удивлением отметив, как пропало веселье с лица девушки. - Он попал в больницу с сердечным приступом. - Оу… - и почему в его голосе промелькнуло столько понимания? - Слушай, давай я помогу дотащить до верха по частям, а там уже соберем? - выдала Ханна, взглянув в лицо парня. Тихо, точно воры, прокравшись на лестничную площадку с глобусом в руках, они решили попытаться собрать его там же, в безлюдном месте, дабы не шокировать Мидориму по чем зря. Мало ли как он отреагировал бы на вид разбитого талисмана? Еще кондратий хватит суеверного. Но как бы Ханна не пыталась пристраивать детали клятого Лего на максималках, сколько бы силы не прикладывал баскетболист, уже опаздывавший к общему сбору, деревяшки рассыпались в руках, точно заговоренные. Казалось бы, деваться некуда, нужно сдаваться с поличным. Глядя на нервно подрагивавшую усмешку Такао, который наверняка уже представлял расправу над собой, Мирадзаки начала подумывать взять всю вину на себя и кинуться искать новый глобус по округе. Когда вдруг за дверью послышались шаги. - Ну наконец-то. Где тебя ёкаи носят… - на лестницу вышел темноволосый старшеклассник грозного вида. Ханна довольно быстро вспомнила: он был капитаном команды Шутоку. Раздраженный пропажей кохая, он вдруг потерял свой воинственный настрой, стоило его взгляду остановиться на глобусе, валявшемся отдельно от деревянной подставки, которую Такао беспомощно держал в руках. Минута молчания. Не говоря ни слова, старшеклассник исчез за дверью. Казалось бы, к чему была немая сцена? Но буквально спустя еще две минуты он вернулся с мотком узкого скотча в руке и, сунув его в руки первогодки, тихо буркнул: - Чтоб был через пять минут, - после чего удалился вновь. Видать, все в команде успели выучить, насколько важны были для бомбардира его талисманы. Конечно! Не хватало парням из Шутоку, чтобы в столь важный день чудаковатый школьник думал не о мяче и бросках, а откуда в него прилетит кара небесная за пренебрежительное отношение к матушке судьбе. - Жить захочешь, не так вывернешься, - констатировала Ханна, посмотрев на итог их с Такао совместных стараний. Глобус вновь стоял в своей подставке, словно так и было с самого начала. Если не присматриваться, скотч можно было не заметить вовсе. - Что ж, рад был повидаться, но сама понимаешь… - парень поднял многострадальный талисман и прошел в коридор, пока Мирадзаки придерживала ему дверь. – Пожелай нам удачи, что ли? – прыснул он вдруг, обернувшись у поворота к раздевалкам. Ханна хмыкнула, мотнув головой, но ответить не успела. - Такао, идем, - высокая фигура каравеллой выплыла из прохода, ведшего к уборным. Мидорима даже не взглянул на своего товарища по команде. Он с пугающе сосредоточенным видом сверлил взглядом пространство перед собой. Девушка было подумала, что он не заметит ее, не остановится. Но он остановился. Должно быть, увидел краем зрения, что Такао был не один или же услышал их диалог ранее. Ханна поймала на себе серьезный взгляд бомбардира Шутоку и на секунду растерялась. Не думала она, что придется встретиться со старым знакомым вновь так скоро да в подобной обстановке. Ханна не помнила, видела ли когда-нибудь вечно уверенного в своих силах хладнокровного бомбардира таким… Решительным? Раздразненным? Возбужденным? Незнакомому выражению в его глазах сложно было дать определение. Одно лишь было ясно: Мидорима жаждал поскорее выйти на площадку. И нет, Кирисаки Дайичи не станут проблемой для раззадоренного баскетболиста из Поколения Чудес. Он сметет их, как пыль, чего бы то не стоило. Ох и нарвались же Сейрин, разбудив в Мидориме спавшего глубоким сном зверюгу, голодного до побед. В воздухе повисла неловкая тишина. Такао выжидающе смотрел то на вставшего на месте зеленоволосого баскетболиста, то на замершую с лицом человека, застигнутого врасплох, девушку. Оба бывших ученика средней Тейко смотрели друг на друга в упор, не моргая. Сценка могла закончиться чем угодно. Мирадзаки подумывала даже выдать какую-нибудь шутливую дерзость. Но в тот момент ее колкие слова попросту не достигли бы Мидоримы, растворившись в ауре сосредоточенности, что его окружала. - Удачи, Мидорима-кун, - неожиданно даже для себя обронила Ханна, улыбнувшись как-то беспомощно, но совершенно искренне. - Буду держать за вас кулачки. В ответ баскетболист коротко кивнул, чуть поправил очки, съехавшие на кончик носа, и сделал первый шаг в сторону раздевалки. Мирадзаки уже разворачивалась обратно к лестнице, когда услышала: - Сегодня мы точно не проиграем. Она оглянулась, удивленная, но парни уже скрылись за углом. Еще через пару мгновений до слуха донесся щелчок закрывшейся двери раздевалки. И, казалось бы, не могло быть ничего удивительного в столь банальной фразе. Но Ханна, поддавшись приятному чувству душевного удовлетворения, тихо засмеялась, покачав головой. Мидорима Шинтаро, неисправимый, казалось бы, единоличник, и вправду сказал "мы". **** Любой нормальный подросток наверняка предпочел бы провести свободный вечер выходного дня в компании друзей или же дома, за фильмом или книгой. Более ответственные ровесники Ханны, должно быть, не упускали ни одной минуты для повторения теории и сидели, уткнувшись в учебники, готовились к зимним экзаменам. Даже девчонки из клуба, вроде бы, собирались остаться на выходных у Маруки, дабы учиться без продыху. Мирадзаки тоже попыталась открыть историю Японии, пока ждала автобус на остановке. Но строчки никак не хотели усваиваться в голове. А мысли вновь и вновь возвращались к небольшой сцене, которую Ханне посчастливилось увидеть после матча. Сама игра закончилась весьма неожиданным поворотом. Сейрин и Шутоку, набрав одинаковое количество очков, разошлись на ничьей. Ханна улыбнулась, поймав себя на приятной мысли. Фраза «победила дружба» вдруг приобрела новый приятный окрас. «И все же Кагами Тайга просто поразителен», - крутилось в ее голове вместе с самыми яркими моментами матча, когда она, прихрамывая, неспешно покидала здание спорткомплекса. Бесконечные нагрузки на ноги во время летнего лагеря не прошли даром для Кагами. Ас Сейрин стал прыгать еще выше, и летняя травма больше не давала о себе знать. Айда-сан… Для своего возраста она была удивительно находчивым тренером. Но не только Тайга, вся команда Сейрин потратила много сил, чтобы продвинуться вперед, укрепить старые навыки и обзавестись новыми. Изменения в их игре бросались в глаза так же, как бросился незнакомый Мирадзаки игрок под номером семь. Теперь молодая команда, чуть было не пробившаяся на национальные игры в прошлом году, начинала казаться не просто «темной лошадкой». Сейрин превращалась в угрозу для сильнейших. И эта мысль приводила Мирадзаки в восторг. «Лишь бы только они без проблем выиграли свой следующий матч, - опустив руку в пальто, девушка достала из кармана телефон. Не обнаружив на нем ни одного сообщения, она уже подумывала набрать Сакуру, чтобы поделиться с ней впечатлениями от увиденного. И тогда за ветвями вечнозеленого декоративного кустарника, выглядевшего несколько неуместно на фоне сбросивших листву деревьев, послышались громкие голоса. Звонкие, мелодичные, эмоциональные. Именно такие, какими Ханна их помнила лучше всего. Какими она так хотела услышать их вновь. Волейболистка выглянула из-за зарослей и заметила, как Момои, прижимая к пышной груди уже знакомого щенка хаски, пыталась спрятать его от разгневанного чем-то Мидоримы. - Дай его сюда! – упорствовал бомбардир. - Зачем? - Я его брошу в кольцо. - Не-е-ет! – взвизгнула менеджер Тоо, еще сильнее сжав комочек шерсти в объятиях. Кисе с усмешкой наблюдал за действом, как-то странно поглядывая на пса. И тогда к ним вдруг присоединился еще один голос: - Извините, это моя собака, - тихо возвестил Куроко, незаметно подошедший к группе школьников. И никто даже не дернулся от неожиданности. Видать, иммунитет к его внезапным появлениям со времен Тейко еще не был утрачен. Ханна немного понаблюдала за ними со стороны, решив остаться невидимым зрителем. Она не смогла сдержать смешка, когда увидела, как Момои грохнулась в обморок, не выдержав дозы умиления, стоило Куроко-куну взять хаски на руки. Ханна видела, как Кисе заботливо усадил менеджера себе на плечи, что-то говоря в спину спешившего удалиться Мидоримы. Волейболистка не слышала, о чем они говорили. Почувствовав, как в груди разлилось приятное тепло от вида старых друзей, Мирадзаки отступила от своего наблюдательного поста. «Похоже, у Куроко-куна дела идут куда более гладко, - опустив книгу в сумку, девушка подняла глаза на приближавшийся к остановке автобус. – Что ж, я рада. Правда рада, что, решившись остаться при своих взглядах на игру, он словно вытягивает их одного за другим. И как я могу сомневаться после такого в целительной силе победы над привыкшим побеждать? В подобные моменты хочется верить, что я всё же выбрала правильный путь». Ханна подняла глаза на номер автобуса и замерла в нерешительности, мгновенно возвратившись в реальность. Она ждала вовсе не этот транспорт. Однако, недолго думая, волейболистка все же шагнула внутрь, позволив автобусу увезти ее в сторону, почти противоположную дому. Раз уж судьба велела, стоило воспользоваться шансом. И без того она слишком давно не посещала то место. *** Слабо освещенное кладбище было погружено в тишь, соответствовавшую подобному месту. Из земли повсюду, куда глаза не кинь, обглоданными костями из земли торчали каменные алтари. В воздухе царил приятный аромат масел. Под ногами – ни соринки. Ни одна травинка не пробивалась сквозь кладку, которая была в несколько раз старше отца Ханны, судя по некоторым датам, отмеченным на незнакомых плитах. С двумя скромными букетами в руках, Ханна подошла к алтарю своей семьи. - Здравствуй, мам, - улыбнувшись уголками губ, она опустила один букет на холодную плиту. После чего достала из сумки благовония, умелыми движениями зажгла ароматическую палочку и установила в емкости с рисом. Сложив ладони вместе, она прикрыла глаза и медленно выдохнула. Тишина объяла ее ледяными пальцами. Одинокая, холодная, но в то же время необъяснимо приятная, приносящая душе покой. Как если бы Ханна вновь почувствовала на себе взгляд матери. Правда та, скорее всего, была бы крайне недовольна ею. Мирадзаки тихо рассказывала о том, что произошло с ней с прошлой встречи. Порой она извинялась перед безмолвным алтарем. За то, что не берегла себя и свое здоровье. За то, что перестала хорошо питаться и вовремя ложиться спать. Казалось бы, такие мелочи. Но Ханна знала: Мирадзаки Мари ввалила бы ей по первое число, узнав хотя бы о том, что она практически перестала готовить себе сама, перебивая голод всем, что в магазине под руку попадалось. Что уж об остальном говорить? Ханна быстро потеряла счет времени. Солнце давно уж скрылось за верхушками деревьев. Перестали мелькать вдалеке, за забором, фары машин. Успели потухнуть и остыть благовония, а она все стояла с поднятыми в молитвенном жесте руками и изливала душу человеку, за общество которого готова была отдать все на свете. Холодный камень – все, что осталось. Чем не еще одно напоминание о том, почему она продолжала бороться так отчаянно? Короткая, неуловимая мысль о том, что вот так пришлось бы говорить с Сеем, вызвала у Ханны испуг, который неожиданно разросся до самой настоящей паники. Наклонившись, девушка закрыла рукой рот, чувствуя, как тело пробила мелкая дрожь. Нет, о таких глупостях и думать нечего. Она не потеряет его, не отпустит. Один из ее самых страшных кошмаров никогда не станет реальным. Ноги едва не подогнулись, став ватными. Девушка опасно пошатнулась, но устояла, сделав шаг назад. Кое-как успокоившись и умерив тяжелое дыхание, волейболистка крепко обняла себя за плечи, опустив побледневшее лицо. - Сама видишь, как это для меня важно, - одними губами проговорила она. – Потому… Я не отступлюсь. Сзади послышались голоса, потревожившие покой девушки. Они окончательно вытянули Ханну из диалога с алтарем, заставив обратить на себя внимание. Похоже, нашлись еще любители разгуливать по кладбищу после захода солнца. - Мне нужно идти, - извиняющимся голосом прошептала волейболистка, посмотрев на имя матери, выбитое в камне. – Постараюсь больше не пропадать надолго, чтобы ты не волновалась понапрасну, ладно? – повернувшись к алтарю спиной, Ханна сделала пару шагов, но остановилась. Помедлила секунду, прежде чем обернуться и произнести с улыбкой, полной раздирающей душу боли: - Я люблю тебя, мам. Фигуры в отдалении разговаривали, обмениваясь короткими резкими фразами, точно выстрелами. Там, в тусклом кругу света спиной друг к другу стояли мужчина и женщина. Она смотрела на каменный алтарь, а Он замер в паре шагов от нее в напряженной позе. Ханна намеревалась перед уходом возложить цветы и на могилу Акаши Шиори. Еще в прошлый свой приход девушка приняла решение, что будет навещать обе могилки. Едва ли глава семейства часто ездил в такую даль. А после истории со старым семейным алтарем семьи Мирадзаки Ханна подумала, что было бы неплохо присматривать и за чужим ей местом. Ведь потревожь кто покой Шиори-сан, Сей наверняка бы очень сильно расстроился. «Интересно, а этот черт из табакерки хотя бы раз сюда приходил?» - с легким отвращением подумала Ханна. И тогда вдруг поняла, что ее путь лежал ровно туда, где стояли те двое. Она замерла в паре шагов, скрывшись в тени высокого алтаря, и прислушалась. Зря, видать, она на Акаши Масаоми грешила. Второй раз уже заставала его здесь. Вот только… Неужели ей не показалось, и второй фигурой была Фукуи Кира? И как глава Красного дома еще не накинулся на нее, осмелившуюся посетить могилу его семьи? Казалось бы, такой удобный момент для устранения врага и повод прекрасный. Но нет. Статный мужчина в дорогом темном пальто быстрым шагом направился к западному выходу с кладбища, ни разу не оглянувшись. Ханна провожала его взглядом до тех пор, пока его фигура не растворилась среди каменных зарослей окончательно. Теперь все внимание волейболистки было приковано к Кире. По традиции установив на плиту благовония, она небрежно опустилась на холодную плиту, после чего достала из кармана пачку сигарет. - Подумать только, - послышался тяжелый вздох, - раньше я сетовала на то, что ты баловался ими. А теперь сама принесла эту дурь. Твои любимые. Пришлось поискать, знаешь ли, - раскурив одну сигарету, она положила ее, тлеющую, рядом с благовониями, после чего закурила вторую. Ханна почувствовала себя неловко. Не стоило ей нарушать уединения Киры. Никто не имел права вмешиваться в личное пространство человека в момент крайней уязвимости. В момент, когда он, раскрывая душу и оголяя старые раны, обращался всем сердцем к тому, кого так не хватало. Но глубокий женский альт вдруг проговорил: - Не прячься, девочка, выходи. Не то точно во мне дырку взглядом просверлишь. - Фукуи-доно, простите, - Ханна вышла на свет фонаря, тускло освещавшего небольшое пространство вокруг себя. Приблизившись, она чуть поклонилась: - Я не хотела вас тревожить. Просто проходила мимо. - Дурное совпадение лежать им на одном кладбище. Но так уж судьба велела, - многозначительно произнесла женщина, выдохнув с дымом. – Хочешь? - Нет, спасибо, - выпрямившись, Ханна изумленно уставилась на протянутую ей пачку сигарет. – Я не курю. - Это правильно, - кивнула Фукуи, сбросив в подготовленную емкость пепел. – Я тоже эту дрянь не переношу. Но слишком хорошие воспоминания навевает. Позволив словам раствориться в тишине, Ханна, немного посомневавшись, все же спросила: - Почему вы здесь, Фукуи-доно? - Здесь, девочка, покоятся мои друзья, - выдохнула с клубом дыма женщина, коснувшись холодного алтаря, принадлежавшего семье, что подвергла ее страшным гонениям за неведомые грехи. - За прошедшие шестнадцать лет я впервые оказалась здесь всего пару месяцев назад. И теперь дня не проходит, чтобы меня не тянуло сюда. Словно я могу таким глупым образом нагнать упущенное время. - И потому Акаши-сама ушел так просто? Не поймите неправильно, Фукуи-доно. Однако зная об отношении ваших семей… - Мы приехали сюда вместе после переговоров, - ошарашила Кира, пожав плечами. Заметив изумленное лицо школьницы, она усмехнулась, покачав головой. – Еще на празднике летом мы с ним наконец выяснили отношения. Не то, чтобы помирились. Но, вроде как, поняли друг друга. А это уже немало. - Но как? – чувствуя, как все нутро закипает от непонимания, от абсурдности ситуации, Мирадзаки всплеснула руками. - Как вы можете так спокойно относиться к человеку, который столь яростно желал вам смерти? Который причинил вам столько боли? - Спрашиваешь так рьяно, словно ответ тебе нужен не только из простого любопытства, - Ханна вздрогнула, точно от укола, стоило Кире впиться в нее внимательным, хитрым взглядом. - Простите, - потупилась она, неловко взявшись одной рукой за предплечье другой. – Не знаю, что на меня нашло. - Расслабься, девочка. Здесь я никто. Тебе ни к чему соблюдать этикет сейчас. Только не здесь. Это место чисто от подобной банальности, ведь перед смертью все равны. Пусть так оно и остается, - женщина небрежно махнула рукой, отгоняя от себя то ли дым, то ли слова Ханны. – Спрашивай, что хочешь. Наверняка у тебя масса вопросов. Мирадзаки подошла ближе и остановилась за спиной Киры, уставившись на алтарь дома Акаши, испещренного именами. Своей историей их род уходил корнями глубоко в века, для нее это никогда не было секретом. Удивительно, что на камне вообще еще оставалось место. А может он был вовсе не первым? - Акаши Масаоми, - мысли сами стали обращаться речью. Ханна чувствовала, что не стоило так просто доверять свои размышления главе дома Фукуи. Тем более женщине, что так хотела породнить своего сына с ней, дочерью Мирадзаки Тадаши. Но в тот миг волейболистке захотелось поверить. Не главе дома Фукуи, сжавшей в сильном кулаке огромную семью, полную отпетых преступников и полных отморозков. А бледной, усталой женщине, чье лицо в тусклом свете казалось осунувшимся. – Он всегда был таким? - Каким таким? – изогнув брови быстро переспросила Кира, подняв глаза на лицо Ханны. Она словно провоцировала школьницу на откровенность, а та и не пыталась сопротивляться. - Упрямым. Слепым. Через чур требовательным, жестоким, бесчувственным, безразличным даже к самым близким! - Ханна выплевывала слова, словно грязь, попавшую в рот, наращивая темп речи с каждым словом. Замолкнув, она обернулась, дабы еще раз удостовериться, что их разговора больше никто не слышал. Вот было бы неловко, вернись Акаши-сама по какой-либо причине именно в тот момент. - Откуда в тебе столько ненависти к нему, девочка? – неожиданно серьезно спросила Кира, все еще глядя с прищуром. – Зная Тадаши и его воспитание, не стала бы его дочь без причины осыпать подобными словами будущего свекра. Что он тебе сделал? - Он сделал не мне, - уже даже не пытаясь скрыть злости в голосе, выдавила сквозь зубы Ханна, с силой сжав пальцы в кулаки. – Но я все равно едва ли смогу простить ему его грех. Женщина видела, как желваки заходили на лице девушки, вперившей озлобленный взгляд в холодный камень. Повисшая тишина завладела мертвенно холодным местом. Где-то в ветвях деревьев попробовал голос ворон. И пусть птица встрепенулась в ветвях на приличном расстоянии от них, его карканье показалось грому подобным. - Ты любишь сказки, Ханна-чан? – неожиданно спросила женщина спокойным голосом, словно стерев все, сказанное школьницей до того. - С-сказки? – переспросила волейболистка, изумившись столь резкому повороту разговора. - Истории, рассказы, - кивнула Кира, потушив сигарету о дно своей импровизированной пепельницы. – Я хочу рассказать тебе одну такую историю. Об одном мальчике. Которому, наверное, просто не повезло родиться. Ханна не нашлась, что ответить. Она продолжала молча изучать взглядом расслабленную, ссутуленную фигуру женщины. А та, неожиданно потянувшись и опершись ладонями о холодную плитку за спиной, подняла голову к небу и неспешно завела свой рассказ: - Много-много лет назад, в одной очень богатой семье в начале необычайно холодной весны родился долгожданный первенец. Отец его, державший в своих руках огромную власть, имевший силу влиять даже на правительство, страшивший всё теневое общество Японии и всех своих недругов, был несказанно рад подарку судьбы. Но радовался он по-своему. Прошло совсем немного времени, прежде чем отец семейства плотно взялся за обучение наследника. Стоило ребенку освоить азы речи, глава семьи начал усиленно вколачивать в него то, что не каждому взрослому было под силу усвоить. Он не делал скидок на то, что нашему герою, Мальчику, и пяти лет от роду не исполнилось. У отца были грандиозные планы на сына. Казалось, он распланировал жизнь ребенка по часам еще до его рождения. У Мальчика никто не спрашивал, чего он хотел, о чем мечтал, что ему нравилось, а что нет. У него не было права на голос. А мать Мальчика, запуганная и измученная главой семьи до беспамятства, не спешила вмешиваться, дабы защитить своё чадо. Ребенку не позволяли отвлекаться от трудного, объемного, бесконечного обучения. Поначалу его даже отгородили от социума, боясь плохого влияния сверстников. Его буквально заперли в стенах семейного особняка. Когда пришло время – наняли учителей, которым позволялось применять любое наказание, если Мальчик не усваивал урок так, как того требовал его статус. Статус первенца. Психология, языки, литература, древний японский, математика, химия и прочее. К семи годам Мальчик знал куда больше, чем дети в два раза старше его. Он был молчалив, чрезвычайно удобен, послушен и закрыт в себе. И любой приказ отца он выполнял без пререканий. Как знать, дожил бы до расцвета собственной юности бедный ребенок. Воспитанный в таких условиях человек в принципе не может вырасти полноценным. Особенно по меркам общества, начавшего особо быстрое развитие. Может, он наложил бы на себя руки, не выдержав нагрузки или одиночества. Может, сошел бы с ума, как знать. Но по велению судьбы, на втором году жизни нашего Мальчика, в его доме вновь раздался плач младенца. В богатой и известной семье родился второй сын, его младший брат. К удивлению Мальчика, на второго ребенка родители обращали куда меньше своего нездорового внимания. С ним не были так строги, ему позволяли выходить за пределы дома. Более того, его устроили со временем в детский сад, потом в обычную школу. А позже и вовсе позволили заняться бессмысленным, как Мальчику казалось, увлечением. Его брат вступил в баскетбольный клуб. Женщина вдруг прервала свой рассказ. Она неожиданно засмеялась. Тихонько, лишь было видно, как подрагивали ее плечи: - А ведь какая ирония... - заметив растерянность на лице Ханны, все еще не понимавшей, к чему повелся сей рассказ, Кира ухмыльнулась. Скрестив ноги, она вдруг скинула туфли и, оставшись в капроновых колготках, стала растирать замлевшие пальцы. – Я думаю, ты поймешь, о чем я, к концу. Так на чем это… ах, да. Она медленно вздохнула, закинув голову и прикрыв глаза, прежде, чем продолжила приятным тоном: - Дети росли. Младший, - назовем этого героя так, - на которого откровенно махнули рукой, рос беспризорником и шалопаем. Он предпочитал веселье учебе, друзей и их повадки привычным для Мальчика строгим манерам, смех всепоглощающей тишине, в которой так привык находиться наш главный герой. Пока старший ребенок с кровавыми мозолями на пальцах переписывал очередной древний талмуд какого-то очень мудрого дядьки, дабы отточить идеальный подчерк, его брат веселился со слугами на газоне. Пока Мальчик, терпя боль в уставших руках, оттачивал мастерство игры на скрипке и фортепиано, его брат носился с друзьями по площадке с тяжелым мячиком, зарабатывая синяки и рискуя травмироваться. Пока старший, будучи уже подростком, стоял подле отца, учась у него мудрости общения с опасными и влиятельными людьми, не позволяя себе сесть по двенадцать часов подряд, его брат отдыхал с классом у морского берега и кадрил девчонок. Казалось, всё шло к тому, что Мальчик возненавидит своего младшего брата из ужасной, но такой понятной зависти. Но этого не произошло. Ведь Младший с раннего возраста относился к Мальчику с удивительным трепетом и уважением. Он смотрел на него, как на своего героя, принимавшего на себя все удары ответственности. И любил его столь сильной братской любовью, какую редко можно встретить в других семьях. Когда отец, в очередной раз недовольный достижениями старшего сына, отпускал его к себе в комнату, раскрашенного синяками и ссадинами от разных предметов наказания, Младший всегда приходил к нему и старался развеять тьму, что пыталась сгуститься над головой Мальчика, поглотить его. Шумный, когда нужно отвлечь. Тихий, когда нужно было просто помолчать рядом и крепко обнять. И невероятно смелый, он в возрасте десяти лет уже кидался между старшим и их отцом, в попытке заслонить брата от незаслуженных наказаний. Зачастую выставляя напоказ свое наигранное недовольство балагуром-братом, наш Мальчик научился любить создаваемый им шум. Он был действительно благодарен Младшему, который, подрастая, стал чаще отказываться от времяпрепровождения с друзьями и по ночам тихонько заглядывал к Мальчику с доской для шоги и сворованными с кухни сладостями. Подобные вечера и его вечно улыбавшийся брат стали для Мальчика единственной отдушиной, за которую он держался мертвой хваткой и к которой всегда мог обратить свою искалеченную душу. Старший выучил со временем, что рядом с ним всегда был тот, с кем он мог не притворяться выштрудированным манекеном. Ходят слухи, что этот Мальчик даже улыбался когда-то… Время шло, Мальчик стал Юношей. Два брата, перетерпевшие естественные возрастные изменения, окончательно стали отличаться друг от друга, точно лед и пламя. Лишь цвет светлых глаз намекал на их родство. Строгий к себе и окружающим, спокойный, точно монолитная плита, холодный, как лед, рассудительный и смышленый, наш Юноша стал идеалом для своего неуемного отца. Но в то же время, несмотря на все старания строгих родителей, каким-то чудом он все равно остался человеком. Благодаря младшему брату, который всегда был рядом. Как же Юноша был благодарен Младшему за его выходки, когда тот делал что-то назло строгому отцу, не боясь никаких наказаний. Просто в отместку за старшего брата. Не было картины приятнее, чем красное, натуженное лицо обычно холодного отца, рвущего глотку над широко улыбавшимся младшим сыном. Как же Юноша был благодарен за их ночные походы на крышу родового дома с доской для шоги и вредной едой, пронесенной Младшим в дом исподтишка. Как же старший радовался, когда братишка притворялся больным, чтобы скрасить его серые будни, оставаясь дома с ним. Жить, чувствуя поддержку, было несравненно проще. Глядя на Младшего, хотелось верить, что когда-нибудь личный ад Юноши закончится, и тогда наверняка он сможет изменить порядки в их старой, до маразма консервативной семье. Вот уже наш Юноша окончил старшую школу с идеальными оценками. Перед ним были открыты все пути. Но университет выбрали за него, что не было удивительным. Изумило всех решение младшего брата Юноши. Тот, получив в составе прославившейся команды несколько высоких наград за успехи в любимом спорте и уставив ими все полки в комнате, неожиданно отказался от продолжения карьеры баскетболиста. Показав изумительное упорство и смекалку в старшей школе, он сумел хорошо сдать все экзамены на последнем году обучения. Младший поступил в тот же университет, что и его брат. Университет – не школа, преподавание в прежних условиях птичьей клетки из золота было затруднительным. Потому Юноша наконец получил разрешение полноценно выбраться на волю. Пусть братья учились на разных курсах, пусть сложно было представить дружбу между тихим и пугающе серьезным третьекурсником и заводилой первогодкой, но они всегда умудрялись оставаться неразлучными. Младший стремился достигнуть успехов в учебе, старший помогал ему по особо сложным предметам. Их отец, видя, что сыновья пошли по «нужному» пути, поумерил свой пыл. Даже пыжился при дорогих гостях от самодовольства и гордости. Правда, лестных слов всегда удостаивался лишь наш Юноша. Младшего сына для мужчины словно не существовало. Признаться, тот и не жаловался на отсутствие извращенной отеческой любви. Все шло как по маслу, как было задумано. Жизнь наконец приобрела ту хрупкую, тихую стабильность, о которой наш герой всегда мечтал. Он угождал отцу, но в то же время начал раскрываться окружающим благодаря влиянию брата. Он даже друзей завел, что было ему, одиночке, не свойственно. Но, как в банальном бульварном романе, тишь на поверхности омута их жизни уничтожила женщина. Юноша влюбился. Впервые в жизни. По-своему, неумело и странно. Он никогда не знал любви родительской или той, о которой пишут в книжках, не попавших в его длинный литературный список. Единственным любящим человеком для него всегда был брат, и когда всем его вниманием завладела одна единственная особа, он поначалу даже не понял, что с этим делать. Прошло немало месяцев, прежде чем девушка, ко всеобщему удивлению умиляясь наигранной строгостью Юноши, за которой он прятал смущение, ответила ему взаимностью. Учеба в университете приближалась к концу, Юноша уже планировал будущее рядом с ней. И когда он почти осмелился рассказать отцу о ней, тот опередил его неожиданной новостью, разбившей его надежды в прах. В богатом-богатом доме планировался большой праздник. Отец нашел Юноше достойную невесту, которую тот никогда не видел прежде. То был первый за двадцать с лишним лет случай, когда Юноша сорвался на отца. Младший с ужасом наблюдал за той картиной и вспоминал позже, становясь цветом с бумагу. О том, как их отец молча выслушал смелую речь не покорившегося его желанию сына. Что-то опасное промелькнуло во взгляде главы дома. Что-то едкое, холодное, склизкое. Тогда он отпустил своего сына, предупредив, что его отцовская воля, исполнится так или иначе. Но Юноша, полный решимости, лишь хлопнул дверью, гордясь собственной смелостью. На следующий день Юноша не увидел своей возлюбленной. И через день. И после. Одиноким и раздавленным он получил свой диплом. В серых буднях, срываясь даже на брата, он приступил к своим обязанностям будущего главы дома. Растерянный, уничтоженный, он не понимал, что могло произойти. Отчего могла исчезнуть та, ради которой он готов был пойти против отца? Ответ пришел позже, неожиданно. Через два месяца, когда судьба столкнула их вновь в дверях больницы, он узрел весь ужас произошедшего. Девушку избили. Сломанные ребра и рука, сходившие гематомы, шрам на лице – случившееся не нуждалось в озвучивании, чтобы быть понятым. Более того, как выяснилось, над ней надругались в тот вечер, при этом осведомив, что подарочек пришел от несостоявшегося свекра. Потому она с ужасом в глазах оттолкнула Юношу, строго наказав исчезнуть из ее жизни. С тех пор они больше не виделись. В богатом-богатом доме сыграли свадьбу. Но разве мог Юноша простить невинной девушке, что по принуждению стала его супругой, своего горя, пусть та и не знала ничего о нем? Прекрасная, как цветущая сакура, она стала быстро увядать рядом с Юношей, ставшем Мужчиной, который потерял часть себя и навек возненавидел пьянящее чувство влюбленности. Как возненавидел и свою жену. В порывах ненависти лишь брат оставался для него голосом разума. Лишь он извинялся за старшего перед его несчастной женой. Лишь он веселил ее, когда выдавалась возможность собраться всем семейством. Но Мужчина простить ей появления в своей жизни просто не смог. И даже когда умер его ненавистный отец, все стало лишь хуже. Жена осталась воплощением последней воли усопшего. Последним, что осталось от человека, так сильно истерзавшего душу и тело Мужчины. Потому всю свою злость он срывал на ней, хрупкой и слабой здоровьем, едва сдерживаясь от физического насилия. А ведь он понимал: его жена не была виновата. Этот брак, возможно, разрушил и ее жизнь, и продолжал разрушать его жестокими словами и поступками. Но каждый раз попытка извиниться превращалась в очередную брань. Мужчина все чаще замечал, но страшно боялся себе признаться, как же сильно стал походить на собственного отца. Зарывшись с головой в работу, приняв бразды правления, он мгновенно убедил всех подчиненных отца, что является не слабее своего старика. Он был также быстр на решения и, если того требовала ситуация, на расправу. Семейное дело процветало, богатства и влияние ширились, пусть и накалялись отношения с их вечными недругами. Семьей, известной своими связями с Якудзе. Младший брат все также был рядом, хотя времени они друг с другом стали проводить гораздо меньше. Младший как мог старался развеять мрачный настрой Мужчины, пусть порой приходилось это делать чуть ли не насильно. Он единственный мог завести его в какое-нибудь непотребное заведение, мог напоить до постыдной икоты, мог заставить бросить все и просто уехать с ним куда-нибудь в лес верхом на дорогих лошадях, где, отстранившись от всего мира, они могли часами играть в шоги и говорить, не боясь быть услышанными. Они тихо вспоминали все то немногое хорошее, что было в детстве, когда они оставались вдвоем. Вспоминали проделки Младшего, вечно доставлявшего хлопоты всему семейству, и долго-долго могли говорить на темы, далекие от насущной реальности. Мужчина обещал брату, что однажды извиниться перед своей женой, клялся, что сможет полюбить ее детей, в хмельном порыве с пеной у рта утверждал, что не будет так строг со своим наследником. Ни один ребенок не должен был пережить того же, что пережил он сам – в этом он был убежден больше, чем в звучании собственного имени. Прошла пара лет. Старые раны начали затягиваться, настало затишье. Враги исчезли из поля зрения. Младший брат так и вовсе стал часто возвращаться домой, весь светясь от счастья, что не осталось незамеченным. Мужчина же, начавший наконец смиряться со своей судьбой, узнал, что его жена забеременела. Пара месяцев – и вот врачи сообщили радостную новость: мальчик. Его первенец и наследник, его шанс исправить все ошибки собственного отца, уничтожить неизгладимый след, что он оставил на нем огромным количеством шрамов. Его жена, обычно выглядевшая измученной и подавленной, стала чаще улыбаться. Иногда Мужчина мог застать ее мурлыкающей какую-нибудь мелодию себе под нос и с нежностью поглаживавшую чуть округлившийся живот. И от этой картины смягчалось даже его очерствевшее сердце. Дела шли, как по маслу, пока однажды дети вражеского клана не попытались отобрать у Мужчины часть его бизнеса, организовав нападение на важных партнеров. В угоду своим старейшинам. Быстрый на решения, Мужчина решил ответить на насилие насилием. И даже когда главная ветвь вражеского клана отреклась от тех, кто совершил набег, и попыталась извиниться, Мужчина с позором выгнал их из дома. И враг затаил обиду. В тот день… Женщина судорожно выдохнула. Она смотрела на свои пальцы, нервно сминавшие края пальто на коленях. Громко сглотнув, точно проглотив что-то острое, чуть не застрявшее поперек горла, она продолжила пугающе ровным тоном: - В тот день Младший пытался его переубедить. Впервые за всю свою жизнь братья сцепились, стали браниться, пуская в ход страшные слова, которые никогда не сказали бы друг другу прежде. И в принципе не сказали бы, но… К мужчине в дверь стучалась клановая война, за которую он был в ответе. А его младший брат, последний год ведший себя несуразно мягко с членами семьи врага, внезапно ворвался к нему, довольный, как слон. Хотел поделиться чем-то... Мужчина начал орать, срывать на нем усталую злость и негодование. А Младший неожиданно ответил. Такие истории редко заканчиваются добром. По желанию богов, Мужчину настигла страшнейшая из возможных кар. Рассорившись с самым важным и любимым в его жизни человеком, он выгнал его прочь, так и не выслушав. В следующий раз Мужчина увидел брата мертвым на заброшенной стройке. Его убил старший наследник вражеского клана. Которого нашли там же, превращенного неведомым в кровавое решето». Женщина с силой сжала кулаки. Казалось, она вот-вот пропорет аккуратно подточенными ногтями кожу на ладонях. Мирадзаки чувствовала себя растерянной. Перед ней на голом камне сидела глава грозного клана, неожиданно сжавшаяся, сделавшаяся меньше и дрожавшая всем телом. От злости ли, от боли ли… Она неуклюже обняла себя одной рукой, словно стараясь унять дрожь. И к изумлению волейболистки, всего минуту спустя она сумела вернуть себе не только хладнокровие, но и элегантную стать, сев прямо и распрямив плечи. Голос ее приобрел более привычные уверенные нотки. Пусть и не покидала его тоскливая ирония: - Тогда Мужчина, убитый… Нет, уничтоженный, растерзанный, разорванный горем заживо, словно с цепи сорвался. Он в кратчайшие сроки расправился с другими старшими наследниками врага, чем привел того в страшное бешенство. Он, можно сказать, обезглавил клан-гидру, не добравшись разве что до старика главы. В горе своем Мужчина, ослепленный местью, совершенно забыл про беременную жену и, не отдавая себе отчета в том, что творит, начал свою кровавую расправу, окончательно и бесповоротно развязав войну. Но если материальных врагов он сметал с наслаждением, без сожаления, точно зверь, порой своими же руками, не чураясь крови, не боясь ареста и расправы над собственной семьей, то тот враг, - женщина, - которой он бы с наслаждением самолично сломал шею, которую он винил в соучастии в убийстве брата, успела скрыться, заметя все следы за собой. Последней оставившая входящий звонок на телефон Младшего, она будто растаяла, испарившись. Хотя многие улики на месте преступления кричали о том, что она была там. Была и видела, как убивали брата Мужчины. Он искал. Искал, точно одержимый зверь, искал по всему миру ту, которая, по его мнению, была виновата в смерти брата, которая заманила его в ловушку. Искал, поклявшись, что кровь будет литься до тех пор, пока ее собственная семья ее не выдаст. Даже не подозревая, что те, по своим причинам, искали ее столь же яростно. Потеряв то единственное хорошее, что у него было, потеряв единственную ценность своей жизни, он готов был умереть и затянуть за собой в ад жену с новорожденным сыном. И как знать, чем бы все закончилось, если бы его жестко не одернул старый друг, с которым они учились вместе в университете. Женщина вдруг коротко улыбнулась уголком губ, бросив многозначительный взгляд на Ханну. Однако сразу же обернулась обратно к алтарю. - Мужчина так и не свершил своей мести. Выведенный из омута безумия другом, он выдвинул компромисс вражескому клану, на который те пошли с откровенным облегчением. Слишком много было потерь с обеих сторон. Семьи, всегда поддерживавшие богатый-богатый дом, потеряли своих детей. Даже друг Мужчины, который вообще никак не относился к старой аристократии или к мафии, понес невосполнимую потерю. Война прекратилась. Но Мужчина так и не смог простить. Жену, в глазах которой он до последнего дня ее жизни видел отражение усмешки давно почившего отца. Женщину из клана врага, что сгубила его брата. Сам клан, что принес ему эту беду. Друга, что заставил отказаться от мести. И самого себя за то, что не сумел победить свою гордыню в роковой вечер и не удержал брата дома. Не извинился за глупые и грубые слова. Не дал ему выговориться. Он же хотел сказать что-то важное. Наверняка ведь ворвался, весь светясь от счастья, в серебристых глазах плясали огоньки… Которые Мужчине больше никогда не суждено было увидеть. Горе сводило Мужчину с ума долгие годы. Разрываемый чувством вины и утраты, он попытался облегчить боль самым странным способом. Он избавился от всего, что было связано с его братом, стремясь спрятаться, скрыться от малейших напоминаний о своей беде. Он изничтожил все его фотографии и портреты, выбросил медали и кубки, сжег дипломы за различные достижения, распалил камин старой доской для шоги, избавился от одежды и прочих вещей. Как будто младшего брата никогда не существовало. Наверное, сын Мужчины до сих пор не знает о том, что у него был когда-то дядя, который не чаял души в своем племяннике, тогда еще не родившимся на свет божий. Мужчина, сковав сердце стальными цепями, отказался от чувств, посчитав, что даже самые светлые из них не стоят подобной агонии. Он ничего не почувствовал, когда его жена скончалась. И не позволил проявить чувства сыну. Как я слышала, еще с младенчества Мужчина стал методично выбивать душу и эмоции из собственного ребенка. Нет, он не был с ним так же жесток, как его собственный отец когда-то. Мне кажется, он даже смог исполнить одно из обещаний брату и полюбил мальчика. Но своей, извращенной, потерявшей все краски любовью. Любовью, из-за которой он и решился оградить ребенка от чувств, завалив того усиленной учебой. Ками-сама, бедный мальчик… Радует хоть, что ему разрешили заниматься любимым делом, насколько я знаю, верно? В темных глазах блеснул странный, хитрый огонек, когда Кира повернула голову вновь: – Должно быть, Мужчине и сейчас ужасно больно видеть точно такие же награды за тот же вид спорта на полках. Радует, что ему хватило ума не выбивать эту почву из-под ног ребенка. Он все еще скучает по брату, я точно это знаю. Однако, как море обтачивает камни, стирая острые углы, так жизнь вытерла его эмоции, оставив лишь сухой расчет и трезвое мышление, которое он больше никогда не терял с тех пор. Медленно поднявшись, женщина достала из риса потухшее благовоние, после чего поменяла его на новое. Зажгла огонек бережно, словно прикасалась к чему-то живому и страшно хрупкому, убрала с камня дотлевший окурок. Сложив руки вместе, она замолчала, замерла на пару мгновений, после чего подняла свою сумку и повернулась к Ханне, слушавшей всю ее историю молча, впитывая ее, точно губка. Хотя все услышанное едва в голове укладывалось. - Меня могут считать мягкотелой. Даже мой собственный сын удивляется моему желанию простить Масаоми его грехи. Но лишь ему я готова дать второй шанс после всего. Просто потому что знаю всю историю, от начала и до конца. И знаю, что виновата, пусть отчасти и вовсе не так, как думал этот упрямый дурак. Я просто не могу. Деля с ним одно горе, я не могу злиться на него всерьез. Он… Они оба… Мы четверо – жертвы обстоятельств и глупостей наших родных, за которые почему-то вынуждены теперь расплачиваться вы, наши дети. И вот итоги наших ошибок в ваших руках, девочка. Так что мне остается лишь молиться у могилы старых друзей о том, чтобы вас троих не постигла наша судьба, и просить у тебя прощения за такое страшное наследие. Ханна вздрогнула, чуть отступив, когда глава клана Фукуи склонила перед ней голову в поклоне. Пусть он длился недолго, но девушка явственно почувствовала, как вспыхнуло румянцем лицо из-за ощущения неловкости. - Я все готова отдать за то, чтобы ваша история закончилась по-другому. Потому что никакой бизнес, никакие деньги или обиды не стоят пролитой крови. Единственное, чего я желаю, наконец увидеть тот счастливый конец, о котором так мечтал его брат. Вот за что уж точно умереть не жалко. Подул ледяной ветер, взметнув темные, и без того растрепанные волосы женщины. В тусклом свете одинокого фонаря, она выглядела призраком, замученным и бесконечно уставшим. Казалось, рассказанная история высосала из нее оставшиеся силы. Но в то же время ее лица не покидала легкая улыбка. Поделившись с неожиданным слушателем своей горечью, Фукуи Кира наконец сбросила со своих плеч тяжкий груз хотя бы от части. Почувствовав, как ее переполняет гордость за оказанное Кирой доверие, Ханна вскинула подбородок и кивнула, ответственно выдав: - Я не подведу, Фукуи-доно, можете не сомневаться. Но… - девушка вдруг прервала себя на полуслове, задумчиво посмотрев в сторону. Она сомневалась, стоило ли выдать то, что крутилось на языке. Но после всего сказанного, всего услышанного, разве имели смысл хоть какие-то недоговорки? – Я хочу, чтобы вы знали одну вещь. - Какую же, дитя? – вполне серьезно спросила Кира, внимательно глядя в синие глаза, вновь поднятые с дерзостью и решительностью, что была очень характерна для Мирадзаки Тадаши в юности. - Да, отец согласился на мой брак с Сейджуро из-за долгов. Но выйду я за него не по приказу, не по воле старших. А потому, - Ханна выдохнула, запнувшись на полуслове, но тут же окончила фразу смело и убежденно: - Потому что люблю его. Сильнее, чем кого-либо, как бы избито это не звучало. Потому… Простите. Нишики-кун прекрасный человек, правда. Один из лучших, с кем я когда-либо была знакома. Но я рискну дерзнуть и ответить вам твердым отказом за своего отца. Мне не стать частью вашей семьи, простите, - Ханна глубоко поклонилась, с трепетом ожидая ответа. И она не ошиблась, доверив Кире свою правду. Женщина изумленно вскинула брови, глядя на фигуру девушки, склонившуюся перед ней. Да, она лично видела сына Масаоми лишь пару раз, в остальном успела составить собственное впечатление по слухам и докладам людей, которым могла доверять. И никак не ожидала, что дочка Мирадзаки, вспыльчивостью, упрямством и дерзостью пошедшая в своего отца, с легкостью согласится на подобное. Она помыслить не могла, что в сухой контракт на огромную сумму могли быть вплетены чувства. Удивительно сильные и до боли знакомые ей самой. - Вот оно как, - накрыв лицо пальцами, Кира покачала головой. – Подними голову, девочка, тебе не нужно кланяться. А мне не за что тебя прощать. Твоя честность, признаться, поразительна. Береги это качество, как зеницу ока, но помни: далеко не всегда правду будут рады услышать. Правда – инструмент тонкий, будь с ним осторожней. Подняв голову, Мирадзаки неуверенно кивнула, чувствуя, как отчего-то зарделись уши. Женщина, к которой она относилась с пренебрежением многие годы теперь поучала ее, точно мудрый учитель, глядя с теплотой матери. Волейболистка почувствовала в груди неприятные уколы стыда. - Я тебя услышала, Мирадзаки Ханна, - продолжала тем временем Кира. - Я не собираюсь ставить твои чувства под сомнения. Я вижу твою искренность и благодарна тебе за нее, - обернувшись в последний раз, Фукуи Кира с улыбкой, полной смирения и непонятного для Ханны умиротворения, кивнула своим мыслям: - Думаю, мне пора. Приятно было поговорить с тобой, Ханна. - И я была рада видеть вас, Фукуи-доно, - Ханна проводила женщину легким коротким поклоном. Но тут же, неожиданно даже для себя, остановила ее окликом, своевольно слетевшим с губ: - Но позвольте спросить последнее! - Я слушаю тебя, - женщина стала вполоборота, поймав несколько неуверенный взгляд школьницы. - Наверное, я лезу не в свое дело, но всё же… - набравшись решимости, Ханна выдала скороговоркой: - Отчего за вами на самом деле охотились ваши же родные? - Значит, ты не догадалась, - женщина прикрыла глаза, чуть опустив лицо. Рот ее дрогнул в тени горькой усмешки, темные пряди легли ей на лоб. Причудливо опустились на ее лицо тени, выделив высокие скулы и узкую линию губ. Едва скрывая нотки горького ехидства, она выдала, опасно сверкнув глазами: - Это я выпустила полную обойму в любимого первенца бывшего главы клана. В своего родного старшего брата. *** Остаток выходных прошел, точно в тумане. Ханна едва помнила события, последовавшие за рассказом Киры. Мутным пятном остался в памяти матч Сейрин против команды самого подлого из «некоронованных королей», который она смотрела в трансляции. В голове отложилось лишь, что новый дуэт света и тени сумел выбраться из паучьей сети непозволительно жестокого Ханамии Макото. Эх, его бы ум да в нужное русло… Дабы не беспокоить Фуюми своим отсутствующим видом, Ханна активно делала вид, что погружена в повторения к контрольным и экзаменам, пока в голове варился и переваривался рассказ главы клана Фукуи. Рассказ вместе с ответами и недостающими элементами в общей картине прошлого отца и Акаши Масаоми, принес чувство горечи. Мирадзаки все не могла принять, что подобная история, больше похожая на драму автора-садиста, имела место в реальности. Ей было жаль. Жаль Киру, потерявшую друзей и потратившую большую часть своей молодости на бегства. Жаль Акаши Хироки, которого она не знала, но который в ее представлении и по рассказам был человеком широкой души. Человеком, не заслуживавшим подобной участи. И, как не странно, ей было жаль отца Сейджуро. В очередной раз приходилось признать – не существует абсолютного зла. У всех есть свои причины. И мужчина, казавшийся выточенным из камня, неживым в твердости и непреклонности своего характера, не стал исключением. По спине пробегали мурашки от мысли, что у кого-то детство могло быть еще хуже, чем у Сея. Но что-то еще не давало покоя Ханне. Чувство, что она что-то упускает. Непонятный зуд, требовавший вновь и вновь прокручивать историю в голове. Что-то не сходилось. Оставалась какая-то недосказанность. Одна маленькая деталь, никак не вписывавшаяся в представленную ей картину. Ханна стиснула пальцами переносицу, чувствуя, как голова идет кругом. Нет, нужно было срочно заканчивать вариться в чужом соку. То горе было вовсе не ее. Не стоило позволять собственной эмпатии доливать топливо в пожар ее собственных проблем. То были дела прошедших дней, Ханне же следовало думать о будущем. Которое пока что стояло под большим знаком вопроса. Пусть она и дерзнула отказать Кире в ее предложении, волейболистка прекрасно понимала, что не имела на то права. Ведь долг ее семьи все еще не выплачен. И если она в своей борьбе потерпит поражение… - Ситуация сдохни или умри, - прорычала девушка сквозь зубы, доставая спортивную сумку с заднего сидения такси. Она, может, и добралась бы от станции до дома своими силами, не такой уж тяжелой была сумка. Только вот Ханна неправильно рассчитала дозу обезболивающего, которое стоило взять с собой. Потому всю дорогу до домика в Киото приходилось передвигаться, скрипя зубами. Она чувствовала, как отекала нога в кроссовке, как шнурки стали давить язычком обуви на больной участок ноги. Нужно было поскорее принять лежачее положение и зафиксировать лодыжку. И без того она через чур напрягла ногу во время своих похождений по Токио. - Хорошо еще, что от Фуюми скрыть получилось, - пыхтя, ворчала Ханна, отходя от такси. Киото по-прежнему радовало проливным дождем. Длинная челка липла к лицу, закрывая взор. И не убрать же, когда обе руки заняты сумками. Подняв ногу на первую ступень крыльца у самого своего дома, Мирадзаки, едва видя путь перед собой, чуть споткнулась о край ступеньки. Она тут же выставила ногу вперед, дабы не упасть плашмя, но мгновенно пожалела об этом. Вскрикнув от боли, она опасно качнулась в сторону, уронив спортивную сумку. Девушка хотела сохранить свое положение, приняв удар на колено больной ноги, когда вдруг под ее рукой возникла неожиданная живая опора. Промокшая до нитки, она была готова боготворить неизвестного, внезапно пришедшего ей на выручку. С чужой помощью поднявшись на ноги и забравшись на крыльцо, Мирадзаки оперлась плечом о дверной косяк, вставляя в замочную скважину ключ, лежавший в кармане. - Спасибо, я… - лишь тогда она наконец подняла глаза на своего спасителя. И обомлела, чувствуя, как все нутро опускается в пятки. Ох, лучше бы ей свалиться в грязь лицом, чем чувствовать на себе столь жуткий, злющий взгляд глаз цвета спелых олив. - Я смотрю, мелочь, ты в край долбанулась? Здоровье конское? Или ног лишних дофига?! - перед ней, промокшая насквозь, в потертой серой спортивной куртке, с пакетом продуктов в руках коршуном нависла капитан Финиксийских Белых Фурий. – Бегом в дом, мать твою!