История одной принцессы

Мало кому доводилось в жизни услышать подобное. Но в ту ночь жителей спального района, окружающего заброшенную стройку торгового центра, тех, кого чуть раньше не разбудили резкие хлопки, поднял на ноги крик. Надрывной, страшный, захлебывающийся нечеловеческий вопль, пробиравший до костей, студивший кровь в жилах. Кричала женщина. Кричала поистине ужасно. Так не кричат люди от страха. Так не кричат даже люди, которых режут заживо, нет. Тот крик был полон иной боли. Голос умолял. Голос звал, выл и хрипел что-то, срываясь, обрываясь и вновь возникая из ниоткуда. Он отражался от стен многоэтажек, заполняя собой все пространство. Казалось, сама ночь была соткана лишь из этого страшного звука, длившегося вечность. Она кричала. Сжимая в руках окровавленный воротник, размазывая кровь, смешанную со слезами и грязью по белому, безжизненному лицу. Она выла, бессвязно ворочая языком, словно потеряв дар собирать звуки в слова. Она касалась лбом его лба, приникала к груди, звала, умоляла и билась, билась, билась. Царапая свое лицо руками, впиваясь пальцами в волосы, она закрывала глаза, тряся головой, дабы прогнать жуткое видение. Худшее ведение. Но, открыв глаза, вновь и вновь видела лишь остекленевшие светлые глаза. Этого не могло случиться. Этого не могло! Не могло!.. - Не могло! – она даже не понимала, кричит наяву, или то был лишь звон в голове, грозивший разорвать ее черепушку, переполнив изнутри. – Нет! Нет! Нет! Кто-то одернул ее. Потянул на себя, что-то приказал, утягивая прочь. Она не слышала. Не понимала, зачем кто-то пытается увести ее, лишая последних секунд. Последних мгновений, в которые она жадно скользила взглядом по его лицу, осознавая, что видит в последний раз. Она ударила наотмашь. Упала на колени, проскользив ими по мокрому асфальту, и вновь вцепилась в одежды мужчины мертвой хваткой, не желая отпускать. - Он мертв! – в голосе человека, ворвавшегося в ее горькое беспамятство, слышалась дрожь. Ее снова оттянули прочь. Обхватили за талию, подняв над землей, пока она визжала, била ногами и руками, выкрикивая вновь и вновь его имя: - Хироки! Хиро! - Кира, он мертв! Нам нужно уходить! На шум вот-вот сбегутся, Масаоми в считанные минуты окажется здесь! - Пусть приедет! Пусть, какая теперь разница? Отпусти меня, я и шагу не сделаю прочь! Я не брошу его здесь! - Очнись же, дура ты клятая, - то был не толчок. Мужчина швырнул женщину прочь, в горечи своей не рассчитав силу, так, что та упала вновь. Она подняла на Мирадзаки Тадаши воинственный взгляд, готовая впиться в его лицо ногтями, если придется, если он продолжит упорствовать, но… - Его больше нет. Голос, вечно уверенный и строгий, голос человека, никогда не поддававшегося отчаянию, предательски дрогнул. В свете фонаря Кира увидела: по щекам ее друга бежали крупные слезы, но он изо всех сил старался остаться спокойным хотя бы отчасти, насупив брови. - Если Масаоми застанет тебя здесь – убьет на месте, даже слушать не станет! – всплеснул он руками. – А тебе, ёкай побери, есть ради чего жить! Или ты забыла? Или скажешь мне, что я не прав?! Решимость в ее взгляде померкла, слишком быстро сменившись мучительной горечью. Глаза вновь наполнились слезами, но она сморгнула их и опустила лицо. С силой царапая асфальт перепачканными ногтями, она дрожала всем телом. Открывала рот, чтобы сказать хоть что-то, мотала головой. Но с губ срывался лишь жалобный, беспомощный сип. Мирадзаки поднял ее под руку и буквально поволок в сторону парковки. Кира оглянулась лишь раз. Смотрела долго, спотыкаясь, почти не дыша. Пока ужасную картину не закрыл забор. Тадаши посадил ее на заднее сидение. Наказал спрятаться на полу машины, после чего накрыл всем, что нашел в багажнике и что могло сойти за камуфляж. Вовремя заметил, что сам успел перепачкаться в крови. Скинул пальто, бросил его на заднее сидение поверх нагромождений, после чего прошептал про себя, тяжело дыша: - Ками, помоги мне. Кира по лицу друга видела, как он собирал свое самообладание по кусочкам. Недалеко уже вовсю ревела сирена полиции. Слух раздражало назойливое жужжание двух пейджеров. Кое-как приведя себя в надлежащий вид на скорую руку, Тадаши трясущимися пальцами что-то ответил в устройстве связи, при этом чуть не уронив его раза два. Кира довольно быстро потеряла связь с реальностью, впав в тупой, серый ступор. Последнее, что она запомнила в тот вечер, были глаза друга, полные уверенности: «Сиди тут. Ни звука. Я должен появиться там. Показаться на глаза Масаоми, чтобы он не заподозрил... Я вывезу тебя отсюда, Кира. Во чтобы то ни стало, Ками клянусь. Только подожди немного». - Фукуи-сама, - женщина открыла глаза, расфокусированным взглядом уставившись на вошедшую в кабинет невысокую помощницу. Стрелки на часах показывали полдень. После долгой ночи раздумий и неожиданно нахлынувших воспоминаний, она чувствовала страшную сонливость. Но стоило лишь на секунду позволить себе прикрыть глаза, перед взором вновь и вновь вставала картина, полная алых тонов и уничтожающей горечи. А ведь прошло уже шестнадцать лет. Ровно шестнадцать… - Как вы и просили, я успешно переделала ваше расписание. Сегодня у вас дел больше не запланировано, - быстро доложила помощница, поймав на себе прямой взгляд. - Спасибо, - выдохнула глава дома Фукуи. – Тогда можешь идти. Устрой себе выходной. - Знаю, возможно это не мое дело, - вновь заговорила женщина, неловко убрав за ухо выбившиеся из высокой прически темные пряди, - но что же такого случилось, что вы решились освободить целый день? - Просто хочу провести время с сыном, - она вдруг улыбнулась, тепло и ласково. Но в темных глазах ее читалась тень горечи. – Святая обязанность родителей ведь такова. Да и я, как мне кажется, заслужила отдых. Смутившись, девушка низко поклонилась, извинившись за любопытство, после чего поспешила покинуть кабинет главы клана. А та, поднявшись, повернулась лицом к окну и замерла, глядя в хмурое небо. Она долго стояла там, неподвижно, точно изваяние, стараясь успокоить взбудораженные круглой датой мысли. И тогда она вновь вспомнила Ханну. Их разговор у могилы Шиори и Хироки. И ее полные осознанности слова. - Что ж, пусть, - едва слышно проговорила она, кивнув каким-то своим соображениям. – Наверное, мне с самого начало стоило поступить именно так. Обернувшись, она взяла в руки смартфон и, посомневавшись еще секунду, набрала знакомый номер и стала ждать, когда гудки сменятся мужским голосом. Но абонент поднимать не спешил. В конце концов послышался голос женщины, предлагавшей оставить голосовое сообщение. Кира услышала звуковой сигнал, но не сразу решилась заговорить, подбирая слова. Ее звуковое сообщение началось с тяжелого вздоха: «Тадаши-кун, это я. Дело не срочное, ответишь, как сможешь. Но я хочу, чтобы ты внимательно прослушал это сообщение и правильно понял то, что я хочу до тебя донести. Я у тебя в неоплатном долгу, и я этого не забыла. Не забывала никогда. Я даже не надеюсь когда-либо вернуть тебе его сполна. Но хотя бы позволь мне поблагодарить тебя за все. Твой долг перед Акаши… Я оплачу его сама. Считай, уже оплатила, и это не обсуждается. Так будет правильнее всего, учитывая, что по большей части эти деньги Масаоми потратил на мои поиски, - речь прервал короткий ироничный смешок. – Такова моя воля и моё желание, за ним нет корысти. Так что не спеши строить из себя гордого барана, поверь, во мне гордости не меньше. А моя жизнь и уж тем более жизнь моего сына стоит куда больше даже столь баснословной суммы». *** - Еще десять ударов и меняетесь. Мика, корпус вперед, все еще становишься на пятки. Сакура, следи за тем, куда смотрят носки кроссовок, точнее удар будет. Рефлекторно повернув носок в направлении удара уже когда мяч летел над головой, Сакура с силой опустила на него ладонь. Стремительный удар прилетел Маруки аккурат в руки, благодаря чему она сумела дать обратно хороший пас. Тренировка шла полным ходом уже в привычном темпе. Разогрев, упражнения на пас, на прием, удары и комбинации, мини матчи три на три разными составами, полноценная игра малыми составами, после чего девчонки дружной толпой уходили в тренажерный зал. Закончив с упражнением, Сакура махнула рукой сенпаю и отошла к скамейке за водой. - Ты же знаешь, как я отношусь к водохлебству на тренировке, - скосив взгляд на рыжую рыкнула Охаши. Довольно добродушно, учитывая ее прежние манеры. К такому тону Ямоширо успела привыкнуть за пару месяцев. В команде его даже шутливо стали называть «ласковым». - Я горло смочить, - коротко ответила девушка, после чего сделала два коротких глотка. - И что, сегодня снова прогул? – отстраненно спросила Касанэ, пялясь в планшетку, оставленную Ханной. – Сколько, блин, можно прохлаждаться? - Ты же знаешь, она пытается хотя бы немного восстановиться. Или думаешь, без ноги она будет полезнее команде? - довольно резко ответила рыжая, вперив суровый взгляд во временного заместителя капитана. Они пару секунд сверлили друг друга глазами, прежде чем в их гляделки вмешалась Тобояши: - Не подеритесь только, я вас умоляю, - небрежно бросила она, плюхнувшись на скамейку. – Мы закончили, что дальше? - Хороший вопрос, при условии, что Мирадзаки обещала припереться к этому времени, - Касанэ нетерпеливо глянула на часы над дверью. – Подождем пять минут, а после… Резкий звук распахнутых с ноги дверей заставил всех оглянуться и замереть в недоумении. Секунда мертвой тишины. И вдруг с легким скрипом в зал вкатилась инвалидная коляска. К которой по рукам и ногам была намертво была привязана Мирадзаки, недовольно мычавшая в скотч, что склеивал ей рот. Не успел у команды пройти первичный шок, как за коляской в зал вальяжно ввалилась светловолосая высокая девушка в худи и спортивных серых штанах. Опустив ногу на одно из колес коляски, незнакомка замерла, окинув всех присутствовавших вызывающим взглядом, и громогласно выплюнула на родном японском: - Аригато-коничива, малолетки. Чего встали? Тренировку, вроде, никто не объявлял оконченной. Опешив, Аюме подавилась воздухом. Опасливо отступили на два-три шага со своих мест девчонки, разминавшиеся на ближайшей ко входу площадке. Растянулась в счастливой улыбке обрадовавшаяся Маруки. Даже Охаши, опасно хлопнув планшеткой о скамейку, позволила себе изобразить легкое негодование: - Это еще что такое? - Оливия! Сестренка! Что ты тут делаешь? – было ей вместо ответа со стороны рванувшей вперед либеро. Сменив чопорную строгость на диковатую ухмылку, блондинка поймала сестру, сжав ту в крепких объятиях: - Так, в сторону телячьи нежности. Ты портишь мне эффектное появление. «Это что… Та, о ком я думаю?» «Как будто нам лета было мало, помилуй нас Ками». «Не думала, что Мирадзаки может так достаться вообще от кого-либо», - по залу порхали шепотки, перемешанные с нервными смешками. Наблюдая всю эту картину, Сакура, тяжело вздохнув, со смирением покачала головой. Запоминающееся появление, можно ли было ждать от Браун другого? Учитывая то, как они встретились пару дней назад. В тот день Ханна не пришла на утреннюю тренировку, пропустила все уроки и, несмотря на ожидания, не явилась и вечером. Разгневанная Охаши готова была придушить обнаглевшего капитана собственными руками, чистя ее на все корки. Девчонки весь вечер обеспокоенно перешептывались. И лишь Сакуре, получившей странное сообщение еще с утра, удалось всех успокоить. Хотя она сама чуяла подвох, уж очень нехарактерными для Мирадзаки были подобные сообщения: «Здарова. В школу не приду, заболела. Ниже список лекарств. Деньги верну вечером». И целый список наименований. Которые вообще никак не были связаны с лечением простуды. Мази какие-то да витамины. Но делать было нечего. Срываться с уроков, зная, что подруга в порядке, не хотелось. Да и посоветоваться было не с кем – Нишики, как на зло, сорвался на неделю в Токио. Мол, должен был провести пару дней с матерью. Еще с таким серьезным видом об этом заявил, словно помер кто. «Никакой ответственности. Сначала не явился посреди прошлой недели из-за своего дня рождения – пришлось отмазывать. Теперь это. Можно же было и за выходные все дела порешать! Только богачи могут позволить себе такие причуды», - хмуро ворчала про себя Сакура, забегая в пятую по счету аптеку в поисках какой-то невероятно редкой мази. Еще и стоимость у нее была, словно делали ее на настойке рогов единорога и чешуи дракона. Хорошо, что при себе была личная пластиковая карточка. И уверенность в том, что подруга отдаст все сразу же. Не будь это Ханна, едва ли Сакура стала бы тратить деньги, которые ей выдали на месяц вперед. В голове вертелся десяток вопросов. Почему Ханна не решилась позвонить, дав о себе знать лишь скупой смс-кой? Почему не брала весь день телефон? И какую же болезнь она собиралась лечить согревающими и обезболивающими средствами? Неужто все дело было в ноге? Тогда при чем тут «заболела»? Ямоширо уже мечтала устроить однокласснице небольшую взбучку. Чисто приличия ради. Однако все резко встало на свои места, когда дверь неожиданно открыла не хозяйка дома. А раздражённая блондинка с молотком для отбивания мяса наперевес. - Готовить умеешь? – было рычащее вместо «здравствуй». - Д-да, - совсем растерявшись, Ямоширо напрочь забыла о своей неприязни к данной личности. Которой вообще не должно было быть там! - Прекрасно. Станешь на гарнир. И прежде, чем опомниться, рыжая уже кружилась на кухне с американкой, справляясь одновременно с двумя кастрюлями, духовкой и парой блюд на закуску. Ханна же, морально убитая за день в одиночестве с самой настоящей фурией, молча лежала с лангеткой поперек нового дивана, вставшего на место старой развалюхи. Откуда взялся новый диван стало ясно позже по рассказам Ханны. В вечер приезда Браун, открыв дверь предусмотрительно сделанной копией ключа, заметила отсутствие обещанного ремонта и тут же заказала доставку мебели. Со сборкой. В выходной день. Как много интересного услышали работники сервиса мебельного магазина, что заставило их выдвинуться по адресу незамедлительно, оставалось лишь гадать. Ханну жестко, но справедливо обругали сначала за состояние ноги, потом за своевольное принятие лекарств в ненормальных дозировках. После всыпали за худобу и усталый вид. В дополнение Оливия прошлась по дому, находившемуся в состоянии чуть ли не худшем, нежели при переезде. Но, как ни странно, Мирадзаки не стала спорить с ней. Должно быть понимала, что Оливия могла всыпать не только словом. Как поняла позже Сакура, Ханна поначалу пыталась оказать минимальное сопротивление. Однако оно быстро разбилось о непробиваемый характер Браун, напиравшей, точно бульдозер на поле. На кухне работали молча. Фурия порой без задней мысли просила что-то подать или нарезать. Наверняка она даже не подозревала о неприязни Сакуры к своей персоне. А убийственный взгляды волком мастерски игнорировала. Она была полностью сосредоточена на накрытии стола. Развернула самую настоящую американскую кухню на японском ужине. Жареную картошку палочками мешать – это уметь надо, конечно. - Лежать, я сказала, - Сакура чуть нож не выронила из рук, невольно вжав голову в плечи, когда за спиной раздался сей жуткий рык. То Ханна всего лишь попыталась сесть на диване, скинув ноги на пол. - Иначе я тебе точно обе ноги оторву за ненадобностью и засуну их в… - Да не могу я смотреть, как ты Са-чан эксплуатируешь. Дай я хоть с салатом помогу. - Нет, мелкая, ты речи японской не понимаешь, или что? – натянув на лицо поистине жуткую улыбку, смотревшуюся кровожадно на крайне злом лице, девушка опасно взмахнула ножом. – После того, как ты канкан на площадке с такой ногой умудрилась отпрыгать, даже думать не смей о том, чтобы по дому перемещаться самостоятельно. Иначе точно свяжу. Ямоширо с удивлением взглянула на перепачканную в панировку и муку капитана Фурий. И вдруг поймала себя на предательской мысли: блондинка была восхитительна. Ведь Сакура никогда бы не смогла справиться с подругой вот так. Силой принудить к послушанию. В то время как за каждым словом Браун ощущалась нешуточная угроза. Такая, как она, небось и вправду уложить может в нокаут. Во имя здравия, конечно же. Но в то же время было так странно наблюдать несносную, ненавистную девушку, сумасбродную и неуправляемую в роли запыхавшейся в кухонной духоте хозяйки. Если существовала золотая середина между жестоким разгневанным демоном и заботливой матерью, то Оливия Браун была ее воплощением. Опустив лицо и продолжив нарезать лук, рыжая позволила себе улыбнуться. Наконец до нее начали доходить слова Ханны, которыми та описывала капитана Фурий. Однако осадок все еще оставался. Пока Ямоширо раскладывала все по тарелкам, Оливия сама перенесла стол и стулья ближе к дивану, чтобы Ханне с перебинтованной ногой не пришлось вставать. Ужинать сели все вместе и довольно долго ели в полнейшей тишине. Лишь палочками щелкали о тарелки. Ямоширо нехотя, со скрипом, но все же готова была признать: она рада появлению капитана Фурии. Той, которую так сильно презирала с того матча в средней школе. Той, с кого начались осложнения Ханны с голеностопом. И той, что теперь на ее глазах пихала ложку Мирадзаки в рот, точно маленькому ребенку, пока та отворачивалась, утверждая, что не хочет есть. - Ты мне то же самое днем говорила. Я тебя тогда не трогала. Но сейчас, если ты не откроешь рот, я богом клянусь: я это все пережую и скормлю тебе через трубочку, пока рыжая будет тебя держать. - Да как же, будет Са-чан тебе помогать! Разбежалась, - пренебрежительно бросила бывшая Фурия, кинув уверенный взгляд на подругу. Но тут же растеряла веру в свои слова, увидев, как Сакура ехидно улыбнулась. - Ну так что? Сама? Или помочь? - угрожающе покачала ложкой с едой Оливия, пиля Ханну тяжелым требовательным взглядом. Та шикнула с искренним недовольством, но ложку из ее рук взяла. - Предатели. - Ты нам еще спасибо скажешь, - отбила Оливия. – Приятного аппетита. Немного посомневавшись, Ханна, сменив ложку на привычные палочки, взяла кусочек отбивной и нехотя опустила его в рот. Видя лицо подруги, Сакура ощутила укол обиды. Как будто ей грязь на блюде подали, а не говядину, маринованную по фирменному рецепту семьи Ямоширо, ну! Но выражение той резко изменилось, стоило горячему мягкому кусочку оказаться во рту. - Очень вкусно, - тихо обронила она, мягко улыбнувшись, но не поднимая глаз. – Я даже подумать не могла, что и впрямь такая голодная… - Организм играет с тобой, - бряцнув металлическими палочками об опустевшую вмиг тарелку, Оливия встала и отошла к раковине. – Говорили же тебе врачи, что при обострении ты начнешь терять способность к трезвой оценке собственного состояния. Мозги – не шутка. А ты еще и обезболивающим заливаешься. Где, кстати, те ампулы? Хочу посмотреть хоть, что ты себе колешь. - Они закончились, - тут же выдала Ханна. Ее глаза чуть расширились, выдав легкий испуг. - Скорее всего в малом кармане спортивной сумки или в большом кармане школьной, в косметичке, - тут же услужила Ямоширо. Мирадзаки посмотрела на нее с искренним возмущением, точно на предательницу, но рыжая лишь плечами пожала. В тот миг помощь Браун казалась благом для самой Ханны. Пусть та и сопротивлялась так активно. На какое-то время одноклассницы остались одни. Ямоширо молча, с подозрительно довольным видом доедала свою порцию ужина, чувствуя на себе упрекающий взгляд подруги детства. Опустив наконец тарелку, Сакура поставила локти на столешницу и, положив на ладони подбородок, прямо посмотрела на Ханну с выражением садистического удовлетворения. - Наконец-то на старуху нашла проруха, - промурлыкала она, видя негодование в синих глазах. – Может, хоть она заставит тебя перестать гробить себя так отчаянно. - Ее вообще здесь быть не должно, - возмущенно зашептала Мирадзаки, оглядываясь на лестницу. – Признавайся, это ты ей написала? - Да если бы я знала, как будет выглядеть ее приезд и имела на руках ее номер – она бы появилась тут еще в августе, - невинно протянула Сакура, пододвинув поближе блюдо с тунцом. – Характер у нее, конечно, будь здоров. Но готовит вкусно. Сверху послышался лязг разбившегося стекла. Школьницы замерли в недоумении, с напряжением ожидая продолжения. И оно не заставило себя долго ждать. Сверху послышался грохот, перемешанный с отборной бранью на двух языках. - Ты бы еще себе морфий колоть начала! – рычала Браун, спускаясь обратно, размахивая при этом жестяной коробочкой с ампулами. – В край мозги растеряла? Тебе, помимо болезни и ноги, наркотической зависимости не хватает для полного счастья? И это при твоем диагнозе? Если тебе так сдохнуть хочется, я тебе это сейчас устрою. Бесплатно, без смс и регистрации! - У-у, я чувствую, мне пора, - протянула Сакура, тихонько поднимаясь из-за стола. - Ну, доброй ночи… - Эй, ты же не бросишь меня так? – с мольбой спросила Ханна, но подруга уже спешила к двери, где ее ждали сапоги и сумка. Грохот шагов Браун раздавался все ближе. - Эй! Одеваясь, Сакура видела, как Оливия, отвешивая Ханне легкие, но довольно унизительные тычки в лоб, продолжала неистовствовать, качая коробкой у той перед лицом: - А я-то все думала, куда они пропали. А это наша героиня посчитала себя неприкасаемой и чертовски везучей. Ты хоть понимаешь, что перевоз таких веществ карается по закону? Чем ты думала, я уже устала спрашивать. Ты ответь мне, как провезти их умудрилась? Совершенно забыв о деньгах, Сакура немного послушала монолог Браун. Ну точно музыка для ушей. Учитывая, что Ханна, растеряв весь свой норов, в ответ лишь мычала что-то неловкое, не спеша дерзить. Ямоширо бы так и ушла без денег, спохватившись разве что дома, если бы ее у калитки не догнала Фурия, выбежавшая на улицу в совсем легкой одежде. - Хэй, ты забыла, - ничего не говоря, она сунула ей стопку купюр в руки. – Малая какое-то время побудет дома. Предупредишь там учителей, чтобы проблем не было. Если что, я напишу. - Знаешь, немного грубо вот так раздавать указания совершенно незнакомому человеку, - дерзнула заметить Сакура, вполне готовая к тому, что Фурия и на нее попробует накинуться. Но та лишь посмотрела на Ямоширо, точно школьница сказала что-то крайне глупое. - Ты же вроде ее подруга детства. У меня как-то не возникало сомнений в том, что ты поможешь Ханне. Или я не права? Сакура приоткрыла рот в удивлении, но не нашлась, что ответить. Лишь тупо качнула головой, на что получила хлопок по плечу и небрежное: - Вот и отлично. Спишемся… - Послушай, - неожиданно даже для себя, Сакура вдруг подалась вперед, протянув руку в останавливающем жесте. – Браун-сан, я хотела спросить кое-что. - Ну чего еще? – недовольно потерев открытые всем ветрам плечи, с недовольством пробурчала Оливия. - Во время ужина ты что-то обронила о болезни Ханны и… - неуверенно начав, Ямоширо медленно выдохнула, будто собираясь со смелостью. Нет, Фурия не сможет ей отказать. Она обязана была знать все о том, от чего Ханна так отчаянно продолжала ее ограждать. – Я хочу знать всё. Оливия ответила не сразу. Казалось, американка даже про холод забыла, задумавшись над услышанным. По ее лицу можно было прочесть сомнение, наверняка Мирадзаки содрала с нее обещание молчать. Однако Фурия не могла остаться в Японии надолго, дабы присматривать за нерадивой Ханной, и она прекрасно это осознавала. - Ладно, - обронила она тише, кивнув. – Но не сейчас. Встретимся позже – тогда и расскажу. Немного растерянная и несколько обнадеженная, Сакура покинула дом подруги и не видела ее с того дня. Двое суток прошло, начали беспокоиться учителя и даже завучи, возлагавшие на новую жемчужинку школы свои неподъемные надежды. Пришлось рассказать какую-то околесицу про простуду, дабы никто и мысли не допустил, что Ханну, возможно, не стоит больше выпускать на площадку в шедшем сезоне. И вот обе Фурии наконец добрались до спортивного зала школы к вечерней тренировке. Оливия на своих двух, а Ханна, попытавшаяся настоять на том, чтобы пойти пешком, в виде бедной пленницы. Только рот зачем было заклеивать? Пока Браун отвлеклась на разговор с сестрой, а другие продолжали пялиться на неожиданную гостью, Ямоширо проскользнула к коляске и отклеила скотч от лица Мирадзаки. - И что такого ты умудрилась ей сказать? – с нервным смешком спросила рыжая, наблюдая за тем, как связанная одноклассница принялась отплевываться. - Сказала, что она ведет себя, как мамочка. Ей такое сравнение не пришлось по вкусу, - с нескрываемым недовольством проворчала бывшая Фурия, бросив сверлящий взгляд в спину Браун. – Слушай, развяжи, а? По-братски. - Чтобы меня рядом с тобой усадили? Э, нет, - уперев руки в бедра, протянула Сакура. - Подруга, называется, - беспомощно насупилась Ханна, отвернувшись. Заметив по-детски обиженное выражение на лице Мирадзаки, рыжая не сумела сдержать тихого смеха. - Приятно снова видеть тебя такой, Ханна-чан, - выдохнула Ямоширо, смиловавшись наконец и развязав нехитрый узел. - Только подниматься не вздумай, - тут же послышался голос бдящей Фурии, на что Ханна смиренно подняла руки. Повернув за колеса свою коляску к площадке, Ханна окинула взглядом всех присутствовавших и, набрав в легкие побольше воздуха, во все гланды воскликнула: - Не обращайте на нас внимания, продолжайте разминаться. Через двадцать минут разобьетесь на команды и сыграете короткую партию. - Что, никаких убойных тренировок в честь появления очередной американской гостьи? Или не царское это дело: капитану знаменитой команды заниматься какими-то школьницами? – с сомнением в голосе фыркнула Аюме, скосив глаза на Браун. Но тут же невольно попятилась, встретившись с прямым, пронзительным взглядом. - Ты права, мне нет до вас никакого дела, - опасно сверкнув глазами, осекла Оливия, деловито скрестив руки на груди. – И что мне здесь понадобилось – не вашего ума дела. Не зазнавайтесь, малолетки. Тобояши вернулась на площадку, про себя сыпля ругательствами. Подкатив ближе к Браун на коляске, Ханна присвистнула, изогнув брови: - Полегче, кэп. Не нужно наводить тут атмосферу воинственности по чем зря. Она не хотела тебя задеть. - Чтобы задеть меня нужно постараться, - фыркнула Браун, после чего повернула голову, ответив на немигающий, пристальный взгляд молчавшей все это время Охаши Касанэ. – Опа, а вот и интересный экземпляр, - чуть тише проговорила Оливия, наклонив голову слегка набок в любопытстве. – Хорошее телосложение. Ты о ней говорила? - Ага, - с довольством кивнув, Ханна повысила голос, дабы докричаться до связующей сквозь гам тренировки: - Касанэ-сан, присоединись к девчонкам. Мы хотим глянуть на всех вас в игре. - Мы вам не кобылы на базаре, чтобы нас оценивать, - прошипела третьегодка, но спорить не стала. Скинула с себя спортивную байку и, подтянув к коленям наколенники, вошла на площадку. Капитаны Финиксийских Фурий наблюдали за тренировкой волейболисток Ракудзан молча, не комментируя. Лишь иногда голос повышала Ханна, объявляя следующий этап тренировки. Во время короткой партии капитан клуба не отпустила ни единого замечания, внимательно глядя на игру напарниц. Что заставляло невольно напрячься. - Навивает воспоминания, - вдруг протянула Мирадзаки, подняв лицо на задумавшуюся Фурию. – Только тогда в коляске сидела ты. Где ты, кстати говоря, ее взяла вообще? - Не твоего ума дела, - отмахнулась Оливия, опершись рукой о столб, на котором была закреплена сетка. – У этой Охаши силы немерено. При этом я прекрасно вижу: ее потенциал раскрыт не полностью. - Ты, как всегда, видишь больше моего, - качнула головой Ханна. – Но пусть ее кандидатуру предложила я, ты подумай хорошенько, онэ. Характер у нее тот еще. - Кто бы говорил, - с пренебрежением выдала Лив, криво усмехнувшись. – Есть у меня уже опыт в укрощении строптивых, не считаешь? - Твоя правда. Мирадзаки любо дорого было взглянуть со стороны на результат тяжелых тренировок. Их командная игра наконец приобрела форму, близкую к идеалу. Они были на сто процентов готовы продолжать свою борьбу. Готовы были победить в ней. Вот только… - Я все еще не могу понять, отчего прошлый матч дался нам так тяжко, - выдохнула Ханна позже, когда Браун, попрощавшись с сестрой и Сакурой (как рыжая умудрилась разговориться с Браун и не побиться с ней оставалось лишь гадать), вывезла ее с территории школы. – У нас практически не осталось слабых мест. Но стоило встретить крепких блокирующих, как игра посыпалась в мгновение ока. - Самостоятельно, значит, догадаться не получилось, - Ханна отчетливо слышала в голосе Фурии разочарование. – Не смотри на меня так удивленно. Я просмотрела последний ваш матч, пока летела сюда. И сразу поняла, что не даром мне Широ бросилась писать. - Погоди, что?.. – подавилась воздухом Мирадзаки, но Фурия проигнорировала ее вопрос. - Вся проблема в том, что ты думала не о победе. Все твои мысли были направлены на способы избежания проигрыша. Это разные вещи, - философским тоном выдала Браун, покачав головой с откровенным разочарованием. – Смотреть на это было больно почти физически. Талантливый молодой капитан в критический момент будто потерял в единицах интеллекта и, испугавшись, забыл, что такое использование сильнейших сторон своих подчиненных в неожиданных комбинациях, - Оливия язвительно фыркнула, опустив глаза на Ханну. - Малая, ты же раньше выдумывала действительно поразительные вещи, прямо посреди игры. Какой бы тяжелой не была ситуация, ты не боялась раскинуть мозгами. А теперь, стоило проигрышу замаячить перед носом, ты чуть не ушла в себя, судорожно ища легкий выход из ситуации. Не даром ведь твой взгляд так бегал по перебинтованным коленям их аса. – Ханна посмотрела на Оливию с непониманием, на что та плечами пожала: – Что? Мне повезло, что в нужный момент тебя камеры взяли крупным планом. В моменты слабости у тебя на лице написаны абсолютно все мысли. Да и Широ потом мои догадки подтвердила. Она сказала, что в какой-то момент ты ей до жути напомнила одну нашу знакомую, обожающую грязные игры. Но это же вообще не твой стиль игры. Мирадзаки почувствовала себя неловко. Из уст Оливии всё звучало так, будто она чуть не предала свои собственные принципы. Но ведь всё было не так! - Я всего лишь старалась придумать выход, исходя из ситуации. - Ты старалась найти выход, исходя из страха проиграть, и только из него, - ровным тоном осекла Браун, скосив взгляд зеленых глаз вниз, на Ханну. – Помнится, кто-то мне уже рассказывал о человеке, свернувшем на путь страха и кончившем плохо. Хотя ты клялась, стуча себя кулаком в грудь, что не станешь наступать на те же грабли. - Брось свои дурацкие сравнения, я – не Сей, - излишне раздраженно выплюнула Ханна, опустив лицо. - Тогда прекрати лажать, чтоб тебя. Ты ведь даже не пытаешься отрицать, что всерьез задумалась о подобном стиле игры, черт, - остановившись у перехода, Браун достала из кармана пачку сигарет. Послышалось разочарованное цоканье. Кажется, сигареты неожиданно закончились. – Ты – капитан. Ты несешь ответственность за своих подопечных. И я говорю не только о навыках и физической подготовке, ты отвечаешь и за общую репутацию… Вашу ж мать, это просто смешно, что я должна объяснять это тебе. - Если бы речь шла просто о волейболе… - едва слышно выдохнула Ханна, собрав на подлокотниках пальцы в кулаки. - Да-да, у тебя есть замечательное оправдание для того, чтобы вести себя, как угодно, - заметив на дне потемневших глаз тень гнева, глухого к голосу разума, Браун усмехнулась, нарочито покачав головой. – Видишь? Ты разозлилась. А значит, я угодила в точку, даже если ты сама себе в этом не признаешься. Скрываясь за благой целью, оправдываясь так перед самой собой, неужто ты готова скатиться настолько, чтобы решиться уничтожить морально или физически кого угодно, лишь бы… - Хватит! – незнакомым Браун тоном вдруг рявкнула Мирадзаки, сжав подлокотники так сильно, что костяшки дрожавших от злости пальцев побелели. – Я не хочу это выслушивать. - Рано или поздно тебе придется посмотреть в глаза правде, малая. Вопрос лишь в том, как много ты успеешь наломать дров к тому моменту, - тяжело вздохнув, Оливия опустила ладони на ручки коляски. Светофор загорелся зеленым. – Эй, гляди-ка. А не твоя ли ас случайно вон там? - Да, Охаши иногда ходит этой дорогой через частные дома. Так короче путь к станции, - Ханна медленно выдохнула с облегчением, когда Браун сменила тему. Впереди и вправду маячила спина высокой волейболистки, шедшей неспешно, пружинящей походкой. - Окликнешь? Хочу поговорить. - Ты всё же решилась? – подняв лицо вверх, дабы видеть Браун, Мирадзаки чуть изогнула брови в удивлении. – Слишком быстро. - А чего медлить, когда экземпляр так неплох? Вопрос в том, готова ли ты с ней расстаться. - В следующем году это не будет иметь значения. Да и не факт, что Натали ее одобрит, не думаешь? Лицо Охаши, услышавшей неожиданное предложение, не сумел бы перенести на холст ни один художник. Столь бурную смесь удивления, недовольства, своеобразной радости и недоверия в принципе мало кто мог изобразить на своем лице столь выразительно. - Да ты шутишь, - сощурившись, она уставилась на Ханну так, словно готова была придушить ту при малейшем намёке на лукавство. – Вот так неожиданно и приглашение в Америку? Может, еще и остров подарить посулишь? Но капитан волейбольного клуба Ракудзан лишь плечами пожала: - Я говорила серьезно, когда обещала показать тебе вершины в благодарность за помощь, Кас. И как твой капитан, сумевший наконец рассмотреть тебя и твою игру в полной мере, я могу сказать: тебе незачем возвращаться в национальную сборную. Они ведь вышвырнули тебя, зачем вновь радовать их своими талантами? Бери выше. - И ты с этим согласна? – Охаши перевела взгляд на Фурию, опершуюся локтями о спинку кресла Ханны. - Покажешь хорошие результаты на национальных – я лично прорекламирую тебя Натали. Глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в Америке. - Только английский подтянуть не забудь, - с легкой улыбкой добавила Ханна. Четкого ответа Фурии тогда не получили. Не умела Охаши выражать радость. И уж тем более благодарность. Но Мирадзаки было достаточно того, что она сумела удивить непробиваемую третьегодку. Это лишь укрепит ее верность бывшей Фурии – на то и был расчет. Идея возникла как-то сама собой. Ханна предложила Браун посмотреть на сильного игрока в составе своей команды, та не стала отказываться. Ее глаза всегда умели зреть в корень, ей несложно было посмотреть на потенциального рекрута. И, судя по всему, увиденное ей понравилось. - Вечер сегодня хороший. Может, погуляем подольше? Тут парк недалеко есть, - предложила вдруг Ханна мечтательным тоном, когда они уже подходили к дому. - Ну конечно, не ты же коляску толкаешь, - пробубнила в ответ Оливия, на что тут же получила справедливое замечание: - За тобой должок, так-то. Или забыла, кто тебе помогал до больницы добираться в Финиксе? - Как будто тебя кто-то просил, - закатив глаза, Оливия отставила коляску, принявшись искать ключи по карманам. - По долгам нужно платить, - послышалось нараспев. - Может, хватит использовать мои фразы против меня, а? Фурию не пришлось долго уговаривать. Захватив из дома новую пачку сигарет и кошелек, она вернулась к Ханне. Уже через пятнадцать минут они гуляли по скромному, но уютному парку, служившему еще и площадкой для детей. Благо в тот вечер – из-за холода или же из-за позднего часа – она пустовала. И две волейболистки в полной мере могли насладиться тишиной и уютом вечерней мглы, шустро опустившейся на землю. Ветер нехотя, будто брезгуя, перекатывал то, что осталось от опавшей листвы. Где-то за домами послышался вой сигнализации, перемежавшийся с яростным лаем собаки. Мимо по дорожке, спрятавшейся в кустарниках криптомерии, прошлась парочка студентов. Устроившись на неприметной скамейке в глубине парка, под сенью облысевшего, раскидистого клена, Ханна с толикой белой зависти проводила влюбленных взглядом. Хорошее место. Осенью, когда старый клен, обретя рыжий окрас, буквально полыхал, переливаясь в золоте солнечных лучей, тут было особенно красиво. - Единственное, за что не люблю Хонсю – холодные зимы, - проворчала вдруг Оливия, кутаясь в ветровку, не способную полностью защитить от редких порывов ветра. - Холодная? – Ханна обернулась, удостоив Браун взгляда, полного сомнения. – Тут снег сравним с концом света. Ты, видать, в Акихабаре не была. - И не особо туда спешу. Короткий разговор вновь оборвался, не имея путей к продолжению. Мирадзаки, сморенная тихим вечером, никак не могла придумать, о чем было бы уместно спросить Браун. Вопросы про Фурий казались глупыми – Ханна всегда могла узнать, как у них дела, в переписке. О Натали спрашивать не имело смысла: едва ли Оливия кинулась бы расписывать новости из жизни своей тети. А интересоваться здоровьем матери Браун вообще самоубийству было подобно. Закинув голову назад, Ханна прикрыла глаза, нахмурившись. Невольно ей вспомнился один из вечеров в Америке, проведенных наедине с Оливией. Их было немного, и они все были запоминающимися. Но именно тот, полтора года назад, был особенным. Тогда, в пригороде Финикса, у обочины узкой, потрескавшейся от вечного зноя дороги среди кактусов и скупой растительности, они сидели вдвоем также, молча, рассматривая ряды низких домиков. Тогда и повод казался Мирадзаки странным. Точнее, повода не было вообще. Просто Браун предложила пройтись с ней после тренировки. *** Отделившись от команды, пошедшей праздновать очередную победу в клуб, Ханна с Оливией отправились в долгий путь. Сначала они сели в автобус, который увез их из центра в жилые районы, ровными квадратами разделенные на кварталы. А оттуда пешком, вдоль высокоскоростной трассы, за которой виднелась бескрайняя пустыня, щетинившаяся колючими кустарниками и высокими кактусами. Они вышли к одинокому, выжженному солнцем знаку автобусной остановки. Казалось, автобусы уже давно потеряли дорогу в тот богом забытый уголок города. Но уже через десять минут в сгущавшихся сумерках показались фонари потрепанного жизнью транспорта. Пусть на дворе уже стоял вечер, и летняя жара успела спасть, в автобусе все еще трудно было находиться без открытых нараспашку окон. Устроившись в самом хвосте транспорта, девушки ехали с час по пустынной местности. Ханна с интересом рассматривала необжитые территории, заросшие колючими растениями, выглядевшими, точно рыже-зеленые колтуны пересушенных волос на каменной лысине. На какое-то время обзор закрыл выросший за окном каменистый холм. Дорога разрезала его на две части, отчего путникам открывался вид лишь на каменный срез, поросший лишайником. Но стоило проехать чуть дальше, как глазам предстала приятная картина, достойная коллекции профессионального фотографа. Перед Ханной раскинулась холмистая долина, очерченная вечером в темные тона. И тени от облаков бежали по ней невесомыми призраками, заставляя песок и камни переливаться, точно шелк. Полюбоваться вдоволь видом тогда не удалось. Очередной холм вырос перед окнами автобуса. Мирадзаки повернула голову к другому окну и заметила пролетевшую мимо зеленую табличку. На которой белыми буквами было написано название городка, ожидавшего их там, впереди. «Блэк Каньон Сити». Когда волейболистки вышли из транспорта, Оливия быстрым шагом засеменила к ряду приземистых одноэтажных домиков, каждый с небольшим двориком и гаражом. У кого-то во дворе росли кустарники и низкие деревца, прижившиеся в весьма своеобразном климате. Кто-то развел подобие каменного сада. Как будто камней вокруг было мало… Тьма окончательно легла на пустыню. Зажглись редкие фонари, единичные прохожие исчезли вовсе. Уютно загорелись окна в домах. Были слышны голоса через открытые форточки, а одна семья и вовсе вынесла ужин к уличной скамейке, что могла качаться, как качели. Засмотревшись на причудливый элемент интерьера, Ханна не заметила, как резко остановилась Оливия. Тюкнувшись в ее спину лбом, девушка подняла на Фурию обеспокоенный взгляд, ожидая какой-нибудь подколки. Но Браун промолчала. Выбрав на узкой полосе высушенной травы место, она небрежно постелила свою мастерку и уселась на нее, вытянув вперед ноги. Заметив, как Оливия похлопала рукой возле себя, Мирадзаки без вопросов плюхнулась рядом, скрестив ноги по-турецки. В голове была масса вопросов, крайне удивляло странное поведение Браун. Но Ханна не стала торопить. Она видела, как ходили желваки на безразличном лице Лив, заметила, как едва заметно она то поджимала, то расслабляла губы. Словно вела какую-то борьбу с самой собой. Наконец медленный, долгий выдох ознаменовал победу. Немного порывшись по карманам, Оливия достала оттуда неоткрытую пачку любимых сигарет. Ханна смотрела на знакомые до боли движения, что теперь казались неким успокоительным ритуалом. Потянуть за красную полоску целлофан, поднять крышку, достать сигарету, зажать ее губами и раскурить от зажигалки… Ханна невольно вздрогнула, осознав, что Браун держала в руке не привычную автоматическую зажигалку, а коробок со спичками. Хотя Мирадзаки была уверена: зажигалка была при ней. - Видишь вон тот дом? - сквозь громкое стрекотание вечерних насекомых послышался приглушенный голос Фурии. Она указала головой в сторону здания через дорогу. Ханна кивнула. Расположившийся перед ними домик в довольно тихом районе, далеком от скоростной трассы, казался новостройкой. Высокие окна блестели чистотой, мебель на мансарде так и кричала о своей новизне. - Еще год назад тут было пожарище. Не хотели мы продавать эту землю. Натали – из чувства ностальгии. А я – из острого отвращения. Много лет я не могла себя заставить хотя бы приехать вот так. - Продавать? Подожди, ты хочешь сказать?.. - Именно тут мы с матерью поселились сразу после того, как приехали из Японии. Самые страшные, отвратительные два года в моей жизни. Глаза Ханны расширились от удивления, которое та просто не способна была скрыть. Наконец до нее дошла цель всей поездки. Стало даже как-то не по себе. Пусть Ханна и желала узнать о прошлом Оливии, но сейчас, когда грозная Фурия решилась раскрыться ей – именно ей! – Мирадзаки стало страшно. Не предать бы ожиданий той, что так долго не желала выворачивать собственную душу наизнанку. Оливия тем временем повела свой рассказ: - После того, как мой отец погиб, дела нашей семьи пошли под откос. Растить детей в Японии – довольно убыточное дело. Особенно когда ребенка два. Тем паче безработной американке, оказавшейся в одиночестве в чужой стране. Перебиваясь подработками, поначалу наша мать пыталась тянуть семью на себе. Но она не из тех людей, что готовы мириться с жертвами во имя семьи. Ей нужна была свобода, а пахать на трех работах как-то мало на свободу смахивает, согласись?        Уже тогда она начала пить. Банка пива в вечер, ничего страшного, казалось бы. Мы с сестрой, будучи совсем еще малыми, даже не понимали, что скрывалось за ее раздражительностью, за ее предпочтением спиртного детям. Потому для нас было страшным шоком, когда любимая матушка собрала Широ на простую прогулку и, не дав ничего заподозрить, увезла в детдом. Что-то из ее вещей потом ушло коробкой по почте. Что-то до сих пор лежит у меня в комнате. Откинувшись назад, опершись ладонями за спиной о землю, Оливия криво усмехнулась, подняв лицо к небу. Не знай Ханна ее достаточно хорошо, решила бы, что она научилась воспринимать упомянутое прошлое, как горькую шутку судьбы. Но Браун злилась, едва сдерживая свои эмоции под ироничной маской. - Уволившись с одной из работ, Эрика принялась искать себе обеспеченного кавалера по барам. Ухажёры, конечно, попадались. Но далеко не принцы. А пока она выгуливала себя на подобных ночных охотах, я, будучи еще в начальной школе, сама ездила на учебу и с нее, сама ходила в магазин, сама вела хозяйство. Ну или точнее делала все, чтобы квартира отца окончательно не превратилась в свинарник.       Я хотела тогда уже начать искать сестру. Но что я могла сделать? Лишь узнала у учителей, где в городе были детские дома. Со временем умудрилась посетить большинство из них – даже за город доехала, скопив достаточно денег на билеты. Не спрашивай, где я их брала, я всё равно не намерена отвечать.       Но Широ словно испарилась. И от мысли, что у меня забрали еще одного дорогого человека, хотелось выть. Видишь, - с натяжкой, Оливия попыталась изобразить дружественную усмешку, повернув лицо к Ханне, - в чем-то я тебя понимаю, малая. Неуютно поежившись, Ханна кивнула, опустив глаза на пальцы рук. И продолжила внимательно слушать, разглядывая посеревшие за день пластыри на пальцах. - Потом Эрика сдалась. Продала квартиру, взяла меня в охапку и вернулась в Америку. Все те годы, что она жила в Японии, мать не общалась с родными из штатов. Они сильно поссорились из-за того, что Эрика, по сути, ограбила собственных родителей, опустив их на значительную сумму. Именно на эти деньги она уехала в Японию. Как я поняла, это сыграло весомую роль в ухудшении здоровья стариков, которых к моменту нашего переезда уже не было в живых. Из-за разорванных контактов Натали не знала ничего о нас с Широ. А мы с сестрой даже не подозревали, что у нас была тетя.       Натали вышла замуж и, похоронив родителей, окончательно уехала в Финикс. Квартира простаивала. Не знаю, как у Эрики получилось выбить право на жизнь в старом семейном гнезде. Может, Натали просто не хотелось иметь с ней дел, потому она отдала пустой дом, не задавая лишних вопросов.       Не прошло и пары месяцев, как мать нашла себе нового мужчину. И вот тогда в моей жизни появился… он. Голос Браун предательски дрогнул. Она осеклась, вызвав удивление у единственного слушателя и, судорожно выдохнув, умолкла. Мирадзаки, тут же глянувшая на Фурию, похолодела от накатившей на нее тревоги. Оливия Браун сидела, побелев и напрягшись всем телом, с широко раскрытыми глазами, полными старого, заросшего пылью прошедшего времени, но ни с чем несравнимого ужаса. Ханна думала уже просить Лив не насиловать себя и окончить рассказ. Но она вовремя осекла себя, осознав простую истину: рассказ был необходим самой Оливии. - Сначала они просто пили вместе в нашем доме, после чего всю ночь не давали мне спать своими криками, - по лицу Браун пробежала тень отвращения. – Приходилось высыпаться в школе на уроках. Или вместо них, на матрасах в каморке спортзала, куда я часто пробиралась без спроса. Взломать старенький замок уже тогда для меня не было проблемой.       Совсем скоро расписавшись, мать с дружком все чаще стали приводить друзей и устраивать ночные дебоши. Которые часто заканчивались драками, битой посудой и обблеванными коврами. К пиву присоединилась травка, может еще что потяжелее, знать не хочу. Брезгуя всем, что происходило в доме, чувствуя отвращение к гостям Эрики и свиньи Бага, я только и могла, что запереться на ночь в тесном подвале, где находилась старая раскладушка. Рассказ ненадолго оборвался. Но совсем скоро, тяжело вздохнув, Браун продолжила, крутя в пальцах пачку спичек и рассматривая силуэт новостройки: - Я не была нюней, чтобы ты там не успела себе вообразить. Пытаясь спорить и показывать характер в малом возрасте, я часто нарывалась на тумаки. Причем Баг редко рассчитывал силу во время воспитательных процессов. Но когда праздники достигали своего апогея, и все люди в доме, обкуренные и пьяные в хлам, начинали громить мебель, орать, точно одержимые, драться и ломиться в мою дверь, я чувствовала себя беспомощной. Мне правда становилось страшно. В такие мгновения я только и могла, что молиться. Ночь напролет, если приходилось. Погружаться в процесс с головой, дабы закрыться от внешнего мира, орущего и гремящего, точно все черти ада устроили дикий трип в нашем маленьком домике.       Несколько раз к нам приезжала полиция из-за жалоб соседей. Они разгоняли шумную толпу, иногда с драками и задержаниями. Но меня никогда не было в центре событий, потому правоохранители не сразу обратили внимание на ребенка, живущего с бузотерами, которых уже весь район ненавидел.       Первыми тревогу подняли учителя. Выплескивая всю свою детскую злость и обиду вне дома, я стала той еще занозой в причинном месте педсостава школы. Даже не удивительно, что на мои синяки, появлявшиеся после очередного спора с Багом, не обращали внимания. Вся школа знала, как я любила ввязаться в драку со старшими мальчишками из-за любой глупости.       Учителя пытались вызывать мою мать в школу. Потом стали приезжать к нам сами. Но их упорно игнорировали, не пуская за порог дома. Позже к нам приехала служба опеки с представителями власти. Эрике пришлось впустить их в дом, пребывавший в полном хаосе после очередной попойки. Я лишь позже узнала, что до вызова служб дошло с подачи одной из немногих одноклассниц, с которой я общалась тогда. Она решилась рассказать классному руководителю о гематомах у меня на теле, которые разглядела в раздевалке перед физкультурой.       Увидев тот ужас, что был мне, ребенку на пороге подросткового возраста, домом, матери пригрозили лишением родительских прав. Позже неожиданные приезды повторялись. С подачи классного руководителя, меня пару раз даже порывались забрать из семьи. Но когда начинало казаться, что старый кошмар окончен, мать всегда возвращалась и забирала меня обратно. Видите ли, правоохранители не находили достаточных оснований для лишения её родительских прав. Ведь Эрике лишь одного предупреждения хватило, чтобы взяться за выстраивание образа адекватной матери.       И пусть матерью года она так и не стала, но они со своим дружком хотя бы поумерили пыл и перестали закатывать постоянные пьянки. До сих пор не понимаю, зачем я так нужна была ей? Отпустила бы в интернат и жила на широкую ногу дальше. Но в Эрике словно взыграли материнские инстинкты. Она даже попыталась совать нос в мою школьную жизнь, в мою успеваемость. И пока она пыталась разобраться в школе с моими бесконечными рядами двоек и неудов, закономерно раскрашивавших мои табели, ее кавалер придумал себе новую забаву и начал лазать мне под юбку. Ханна подавилась воздухом. Она вылупилась на Оливию так, что, казалось, глаза вот-вот выпадут из орбит. А та лишь нарочито легко пожала плечами, добавив добивающее: - Мне было всего двенадцать. - П-постой, ты же не имеешь в виду… Ками, быть того не может. - Да. Пока мать пыталась уладить дела в моей школе и найти хоть какую-нибудь работу для отвода глаз, этот ублюдок находил удовольствие в надругательстве над ребенком. Сопровождая их, естественно, угрозами страшной расправы в том случае, если я посмею рассказать хоть кому-нибудь. Но я бы не была собой, если бы не попыталась сопротивляться. Я даже чуть его ножом не ударила, защищаясь. Однако он быстро нашел точки давления. Сказал, мол, если я не подчинюсь, он сделает все, лишь бы добраться до моей сестры. Он якобы знал, куда именно увезла ее Эрика. И у меня не было причин сомневаться в этом, мало ли что мать могла выдать ему в пьяном угаре.       Да и как я могла ему сопротивляться? Он угрожал мне и моей семье расправой в случае непокорности или излишней говорливости. А я… Я была испуганным, униженным ребенком, дерзость которого верзиле Багу была, точно слону комариный укус. Я не знала, как должна была поступить. Потому молчала. Долго. Бесконечно долго. А когда, пересилив себя, попыталась все же рассказать всё Эрике, она вдруг сама ударила меня, обвинив в грязной лжи. На этом мои попытки найти помощь извне закончились на довольно долгий срок.       Больше года ада, которого не пожелаешь никому… В какой-то момент я поняла, что лучше не возвращаться домой вовсе. Сбежала со знакомыми, устроившись в какой-то заброшке на окраине. Уже тогда я знала вкус пива и крепкого курева. Я вела себя так, словно мне нечего было терять. По правде говоря, я искренне так считала. Но стоило дорогому отчиму найти меня, он сотворил со мной… - девушка запнулась, принявшись жевать нижнюю губу, - …нечто поистине ужасное. Спасибо психологам, у меня остались лишь смутные воспоминания о том дне. Но тогда я выучила раз и навсегда: побег лишь сделает хуже.       И сколько б я не мечтала сбежать из города вовсе в свои уже тогда тринадцать, в голове вновь и вновь всплывала ненормальная, садистская жестокость дорогого отчима, которая отрезала любые планы, душила чаяния о бегстве на корню. Оставалось лишь терпеть и молиться в никуда о хоть каком-то знаке, шансе на выход. И вот однажды, в очередной раз обходя город по кругу, дабы удлинить себе путь до дома, я открыла для себя маленький костел. Рука Браун скользнула к цепочке с крестиком под спортивную кофту цвета хаки. – Там я познакомилась с местным святым отцом. Поначалу, я приходила туда на час-полтора и тихонько сидела на дальней лавочке, уговаривая себя пойти домой. Мне, бунтарке и последней разгильдяйке, было там страшно неуютно. В спокойствии, в блаженной тишине, пахнущей воском.       Через некоторое время пастор, отец Астрик, подошел ко мне. Понятное дело, мне было жутко разговаривать с незнакомым мужчиной. Первый раз я от него вообще сбежала, оставив в недоумении, - с усмешкой фыркнула девушка, сжав крестик в пальцах. – Но там, в храме Божьем, было удивительно спокойно. И чувство безопасности под сенью костела завлекло меня обратно уже через пару дней.       Каждый раз святой отец пытался заговаривать со мной. Осторожно, ненавязчиво. Сначала просто здоровался, позволяя мне большую часть времени провести в одиночестве. Он наблюдал за мной, точно за одичавшей, коей я и являлась, по сути. Вечер за вечером я приходила туда, иногда попадала на его проповеди. И мне нравилось то, что я слышала там. Ведь христианство исконно проповедовало мир, терпимость, всепрощение… Все то, чего мне так не хватало в жизни. Оливия затихла. Она тормошила серебряный крестик, играла им костяшками пальцев, задумавшись о чем-то. Легкая улыбка, чистая, нетронутая горькими эмоциями, коснулась ее губ. Ханна внимательно наблюдала за ее движениями, пытаясь утоптать в голове все услышанное. В подобный рассказ было до отвратительного сложно поверить. Постепенно становились кристально чистыми некоторые странные повадки Браун, связанные с религией. Ведь именно в вере она, похоже, сумела в страшный час найти выход. Найти спасение для души и разума. - Он разговорил меня со временем, - Ханна вздрогнула, вновь услышав голос Браун. – Сначала это были короткие диалоги о погоде. Немного о школе, о нескольких одноклассниках, которых он, как оказалось, видел каждое воскресенье на проповеди. По крупице он медленно вытягивал из меня мою боль, что обращалась словами. А в обмен он учил меня, давал советы и отвечал на вопросы, на которые я не могла найти ответы сама. Почему жизнь обошлась со мной так жестоко? Почему такое животное, как отчим, еще ходит по земле? Пусть сейчас его ответы мне кажутся наивными, но тогда я верила в них. И, признаться, он мало в чем оказался неправ.       Думаю, ты можешь представить, о чем могла молиться школьница по вечерам на моем месте. Я желала одного: расплаты. Страшной участи для своего обидчика любой ценой. Я ненавидела его так сильно, что готова была расплатиться с Богом чем угодно. По крайней мере, мне так казалось. И Всевышний услышал меня, Он ответил на мои мольбы, осуществил мое желание. Но одним из самых ужасных путей. Набрав в грудь воздуха, Фурия медленно выдохнула сквозь поджатые губы. Отмахнувшись от стайки мошкары, она обернулась на рев мотора. Где-то за домами по немым улочкам промчался мотоцикл. Ханна повернула голову в том же направлении и так и замерла, продолжив слушать. - Естественно, Баг заметил мои постоянные похождения в костел. Поначалу, это не вызывало никаких вопросов. Потом его стало раздражать мое упрямое постоянство. Он даже зашел за мной как-то раз. Не знаю, что он думал там увидеть, но влетел в большой зал с таким видом, словно намеревался поймать на грязном деле стайку как минимум каннибалов. А увидел лишь молодого пастора, встретившего его с легкой улыбкой. Я до сих пор удивляюсь искусству красноречия отца Астрика. То, как он сумел в мгновение ока успокоить разгоряченного верзилу и вывести его из костела, иначе как магией не назовешь. Еще пару месяцев грязная свинья обходила костел стороной, точно бес. Пока в один очень дождливый день я не уснула прямо там, на скамье. Отец Астрик, заметив меня, быстро нашел какой-то плед, завалявшийся среди вещей, пожертвованных бедным. Укутав меня, он остался сидеть рядом, читать какие-то писания. Именно такими нас и нашло это животное.       Уж не знаю, какая моча ударила ему в голову и что он увидел в абсолютно безвинной сцене. Но этого хватило, чтобы у него сорвало башню. Я проснулась от невразумительного мычания Бага, пьяного в хлам. Издавая нечленораздельные звуки вперемешку с ругательствами, он двинулся на святого отца. Тот, подскочив, отошел чуть в сторону. Отвлекал урода от еще не до конца проснувшейся меня.       Все произошло слишком быстро, - Оливия чуть качнула головой. Пара светлых прядей упала ей на глаза, но она не стала их убирать. – Мычания и ругань отчима, попытки пастыря вразумить его. Блик на золотистой статуэтке Девы Марии, поднятой над головой. И визг служительницы церкви, сестры Анабель, ставшей свидетельницей того, как незваный гость опустил тяжелую статуэтку на голову пастырю, после чего принялся пинать неподвижное тело, окончательно озверев. - Всего святого ради скажи, что он остался жив, - не выдержав напряжения, протараторила Мирадзаки, испуганно взглянув на Браун. Та беззвучно кивнула, с силой сжав в руках крестик. Вид ее, однако, не внушал надежды на хороший конец истории. - Кто бы что не говорил, это случилось по моей вине. Может, потому что я физически была там, в костеле. А может из-за греховных молитв. Я давно перестала гадать. Пастор выжил, его сумели откачать в Финиксийской клинике. Немалую роль сыграло и то, что сестра Анабель оказалась там в нужное время. Она же и кинулась защищать святого отца, бесстрашно набросившись на пьяного отморозка со спины, пока другие сестры вызывали полицию и скорую.       Но, несмотря на все приложенные усилия специалистов, на все искренние молитвы за здравие отца Астрика, вновь подняться на ноги ему было не суждено. Он остался инвалидом, прикованным к креслу. Просто потому что в его костел однажды случайно завернула какая-то школьница. - Тебе не даром говорят, что в том нет твоей вины, Лив, - придав лицу серьезное выражение, проговорила Ханна, осторожно заглянув в зеленые глаза. – Жаль, конечно, что все вышло именно так. Но, видать, на то была воля свыше, выражаясь твоим языком. Ты ведь не желала отцу Астрику вреда. - Но я желала вред другому человеку. И поплатилась за это, - упрямо качнула головой Браун, на что Ханна тут же заметила с легкой насмешкой: - А не многовато ли чести думать, что именно тебя наказали небеса через чужое здоровье? Почему тогда пастырь, а не кто-то другой? Тем более, кто как не он имел право на покровительство свыше? И за преданную службу церкви его вот так вот «наградили»? Страшный же у вас, надо сказать, Бог, если все было так. Оливия подняла на Ханну глаза. Смотрела долго и пронзительно, будто в поисках каких-то ответов в лице японки. Но в итоге лишь фыркнула с пренебрежением, после чего наконец убрала светлые волосы с лица. - Отрадно слышать, что и ты так считаешь. Самым страшным всегда ведь кажется остаться непрощенной окружающими. А на деле сложнее всего простить себя самой. - Ты как будто и не пытаешься, - насупившись, Мирадазки скрестила руки на груди, посмотрев на собеседницу с упреком. – Ну давай же, просто скажи это здесь и сейчас: «я не виновата». Брови Лив поднялись в легком изумлении. Ее губы дрогнули, но слова так и остались непроизнесенными. Вместо этого, отвернувшись, с легкой улыбкой на устах она продолжила рассказ, игнорируя недовольство Ханны. - Был суд. По делу о причинении тяжелых увечий. В худшем случае Багу грозил небольшой срок в колонии. Но я начала задумываться: как бы было хорошо, останься он в тюрьме навсегда. Казалось, абсолютно все наши с матерью проблемы решились бы тогда сами собой. Но надежды маленькой девочки оставались лишь немыми чаяниями. Пока святой отец не заговорил со мной.       Признаться, мне было стыдно попадаться ему на глаза. Я даже не осмеливалась приходить к нему в больницу, пока он там находился. О чем я еще долго жалела. То, что мы столкнулись тогда в здании суда перед слушанием, было крупным везением. Ведь у меня появилась возможность узнать: пастырь не винил меня в произошедшем. Человек, поддерживавший меня в самые тяжелые мгновения, ставший мне единственным настоящим другом, не возненавидел меня. Наоборот, он хотел, чтобы я наконец освободилась от Бага и от страха перед ним. Именно он попросил меня рассказать суду об издевательствах отчима надо мной.       Он назвал это верным шансом избавиться от своего мучителя и найти защиту у людей со стороны. Дать случаю огласку, без страха, без сомнений. Отдать всё на волю Бога, довериться ему и позволить довершить свой замысел.       Святой отец долго убеждал меня, стараясь вырвать из оков леденящего ужаса, что завладевал мною при мысли о мести Бага, если его все же освободят. При воспоминаниях о самых страшных его издевательствах надо мной, болезненных и унизительных до тошноты, я не могла сопротивляться животному ужасу. До последнего я не знала, что скажу, когда меня вызовут, как свидетеля защиты.       Мать, которой я до того навешала лапши на уши, сказала, что встану на их с отчимом сторону своей безопасности ради, уже подписала к тому моменту свое согласие на мой допрос. Она ничего не знала о моей дружбе с пастором, потому даже думать не могла о подвохе. Она вообще к тому моменту уже соображала не очень, будем честны. Однако, несмотря на все сомнения, когда пришло время, слова полились сами. Знаешь, как бывает, когда ляпнешь что-то на эмоциях, а потом не можешь остановиться. Изливаешь душу, не обращая внимания на слезы, на захлебывающийся от эмоций голос, пока перед глазами стоит черный туман. Я рассказала присяжным всё. Может даже переборщила с подробностями, не знаю. Помню лишь шокированные, побелевшие лица всех присутствовавших. Едва ли они ожидали услышать подобное откровение от малолетки в деле об избиении по пьяни.       И начались нескончаемые разбирательства, анализы, посещения врачей и психологов, бесконечные разговоры со следователями, - Фурия сморщила лицо, будто почуяв некий смрад. Столь неприятными были тягостные воспоминания, связанные с судебными тяжбами. – Но знаешь, что удивило? Пока моя собственная мать, стоя за трибуной, визжала, срывая глотку, и стучала себя кулаком в грудь, обвиняя меня во лжи, на мою сторону неожиданно встали люди, от которых я этого не ожидала. Которым, как я думала, я была совершенно не интересна, как человек.       В качестве свидетелей новой стороны обвинения выступили и мои учителя, и ближайшие соседи, слышавшие крики и шум, доносившийся частенько из нашего дома. Одноклассницы, замечавшие в раздевалке синяки на мне в тех местах, где сложно их получить в драке.       Конечно, там были и пастор с несколькими сестрами. И как бы адвокаты не выкручивали ситуацию, пытаясь убедить присяжных в том, что я патологическая лгунья, а пастор лжесвидетельствует из личной неприязни, факты были неопровержимы. В том числе заключение независимого гинеколога. Заметив, как Ханна поморщилась, пытаясь вообразить весь кошмар, всю суматоху, воцарившуюся вокруг ребенка, и без того морально искалеченного, Браун неожиданно ухмыльнулась, после чего наклонилась вперед, обняв согнутые колени. - Приговор Багу был суровым, а срок – обнадеживающе длинным. Но не вечным. И это все еще гложило меня. Особенно на фоне психического расстройства и крайней стадии алкоголизма матери. Она не смогла вынести правду. До последнего сопротивлялась ей. Должно быть, ей было противно осознавать, что творил ее любовник с ее же дочерью под самым ее носом. Такое и впрямь может свести с ума.       И в тот же день, когда очередная проверка социальных служб вынесла заключение о неспособности Эрики дальше растить и воспитывать ребенка, я узнала новость, о которой всегда в глубине души мечтала услышать. Баг умер в тюрьме. Сдох, как последняя вшивая псина с перерезанным горлом головой в толчке. Я многим позже узнала, что подобная судьба постигает в тюрьме всякого, кто попадает туда со статьей о педофилии. Это что-то вроде дела чести заключенных. Оказалось, у зеков тоже есть свои правила. Свой кодекс.       Меня отправили в интернат, где раз в три дня меня навещал пастор с сестрой Анабель. Мать практически овощем увезли в психбольницу. С соглашением ближайшего родственника, конечно. Который и обязался платить за все услуги и содержание. Именно тогда в моей жизни появилась Натали. - Трудно представить, что твоя тетя и впрямь ничего о тебе не знала, - прошептала Ханна, покачав головой. - Натали винила Эрику в смерти родителей. Она не хотела иметь с ней никаких дел, даже смотреть в ее сторону ей было противно. - Не хочу задеть, но… По твоему теплому отношению к отцу трудно представить, как он сошелся со столь своевольной женщиной. - Может, Эрика и вправду хотела начать все сначала? Измениться или что-то вроде того. Как знать, - со смирением выдохнула Браун, глядя вдаль. – Вот так закончились мои злоключения. Натали умело стала вправлять мне мозги железной волей. Она всегда находила слова, чтобы достучаться до меня. Поначалу это вводило в ступор. Ведь что бы я не вытворила, она никогда не поднимала на меня руки. Мне хватало лишь услышать разочарование в ее голосе, увидеть тень пренебрежения в ее глазах, чтобы почувствовать себя плохо. Она дала мне уютный дом, дала шанс выучиться в хорошей школе, позволяла приобретать новейшие гаджеты. Я ведь до жизни с Нат практически ничего не знала о компьютерах и смартфонах. Лишь иногда доводилось видеть подобные чудеса техники в школе.       На первые неплохие результаты в учебе я получала отклик в виде одобрения и гордости, о которой Натали не боялась говорить. И это побуждало меня становиться лучше, становиться человеком. Я наконец стала кому-то важна, я была в центре внимания двух заботливых людей, которые готовы были даже прикрыть глаза на мои проделки и вредные привычки. Моя жизнь была им искренне интересна. Я словно попала в совершенно иную вселенную. Но окончательно Натали сумела получить мою бескрайнюю преданность и уважение, когда помогла найти сестру. А потом и вовсе организовала нашу с ней встречу в Японии. Я не помнила себя счастливее, чем в тот день, когда сумела обнять мелкую впервые за прошедшие года.       Широ уже тогда играла в волейбол. Насмотревшись на нее, я в скором времени сама вступила в свой первый волейбольный клуб при школе, где меня научили основам. А позже, увидев мой талант, Натали забрала меня к себе в еще совсем молодой клуб Белых Фурий. Что было дальше, ты знаешь… - А как же пепелище? – поймав на себе слегка удивленный взгляд Браун, Ханна поспешила уточнить. – Ты в начале истории сказала, что на месте этого дома еще год назад было пепелище. Что произошло? - Ах, это, - небрежно протянула Оливия, вновь вперив взгляд в недалекий домик. – Впервые за пару лет оказавшись в доме родителей, Натали впала в ступор. Она была в шоке, когда узрела, во что два алкоголика превратили дом, некогда полный воспоминаний о лучших временах. Я помню, как это ударило по ней, пусть она и старалась скрывать свои эмоции передо мной. И тогда я решила помочь ей с уборкой. Самым быстрым и неординарным из способов. Прикрыв глаза, она растянула губы в жуткой усмешке, и голос ее стал более глубоким, зычным: - Я разбила все бутылки со спиртным, что нашла в доме. А также развернула пару канистр с бензином, запасенным Багом для его ржавого байка. Все, что принадлежало ему, что напоминало о нем, что пахло им – все пропиталось его же бензином. Даже канистры я оставила там, не желая более видеть в глаза вещи, имевшие к нему хоть какое-то отношение. Один щелчок его же зажигалкой и вуаля: самый красивый и яркий костер, что когда-либо видел этот крохотный городишко, - медленно поднявшись на ноги, Браун потянулась, шумно выдохнув: - Сигарета, прикуренная от горящего крыльца дома, что стал для меня личным адом, была самой сладкой в моей жизни. Она улыбалась. Ханна почувствовала, как по спине пробежали мурашки от вида ухмылявшейся Фурии, упершей руки в бока. Ее глаза на миг стали ясными, полными огня. Того самого огня, что слизал с лица земли ее старый дом. - Как же ясно горел мой ад, разбрасывая пепел и искры по округе, - все с той же усмешкой почти беззвучно прошептала Оливия, душой словно вернувшись в тот знаменательный для нее день. В тот вечер, когда все ее страхи вместе с грязным прошлым поглотил праведный огонь. – Так ясно и жарко, что наверняка и черти в аду обзавидовались.