История одной принцессы

Ко всем проблемам в этом мире стоит относиться с чистой головой и легкой иронией. Только так можно сохранить рассудок здоровым, а окружающих – целыми, если беды вдруг начнут сыпаться на голову сплошным потоком. Причем каждая размером и звучностью с падающий рояль, издевательски лязгающий клавишами и струнами перед тем, как разбиться. Что ж. Если жизнь дает тебе рояли – открой рояльный магазин. С такой философской мыслью Акаши, в десятый раз за час работы в кабинете студенческого совета не сумев отыскать нужные ему бумаги, решился сбросить наконец все папки и файлы в одну кучу на пол, дабы переиначить все по-своему, более логично. А то система, которую для себя любимого выстроил Император, более напоминала блуждания по кругу ада, с которым не был знаком даже Данте. Не то, что черт ногу сломит, сам Сатана на растяжке с двумя смещениями в позвоночнике окажется. Однако просто переставить папки, как изначально планировал баскетболист, не вышло. Обнаружив, что даже по ним документы были распределены с какой-то откровенно больной логикой, парень принялся перерывать все файлы и странички, компонуя документацию на новый, более простой лад. Таким – немного встрепанным и крайне сосредоточенным, с закатанными рукавами темно-серой рубашки – его и нашла Окава в первый же день триместра, зайдя в кабинет после уроков. И так и замерла в пороге, чуть не подавившись принесенным из кафетерия чаем. - Окава-сан, ты вовремя, - обронил баскетболист, активно листая очередной прошитый журнал, даже не обернувшись на звук открывшейся двери. К девушке, что смотрела на президента, без брезгливости расположившегося в обнимку с документами прямо на ковре, с таким выражением лица, будто у того вторая голова выросла. Кажется, у нее снова случился диссонанс на почве не состыковки его старого образа с тем, что в очередной раз представал перед ней. – Я решил, что стоит навести порядок. И буду рад любой помощи, - он поднял на своего заместителя приветливый взгляд. И несколько удивился, заметив за ее спиной неожиданного гостя. С откровенно отвисшей челюстью, подавившись какими-то невысказанными словами, на него сверху вниз смотрел бывший капитан баскетбольного клуба. Ясумаро Като – вновь добродушно подсказала память. Тут же поспешно добавив информацию о том, что здоровяк справедливо относился к бывшему кохаю с тихой агрессией и едва сдерживаемым злорадством. Но в тот миг на лице третьегодки не осталось ничего, кроме кричащего изумления. Которое лишь усугубилось, стоило Акаши подняться, отряхнув штаны, и совершенно спокойно, с будничной улыбкой поприветствовать бывшего сенпая, не забыв не только назвать по фамилии, но и вежливую приставку к ней добавить. - Судзу, слышишь, - неуверенно пробасил Като, стоило первогодке вернуться к своему столу и стянуть пиджак со спинки стула. – Наш чеканутый, походу, того… - оборвав себя, парень тихо, но выразительно присвистнул, крутнув ладонью у виска. - Поломался. - Так, всё, иди, - будто побоявшись, что диалог рискует получить продолжение в виде ответа от Акаши и буйной реакции от Като, девушка буквально вытолкала одноклассника за дверь, протараторив напоследок: - Потом поговорим, -после чего закрыла за спиной дверь, медленно выдохнув и наконец вернув лицу будничный вид. Лишь после этого Окава смогла поднять на Акаши глаза, привычным жестом поправив очки. – Не пойми неправильно, но это правда сбивает с толку. Я ведь не раз говорила, что система, предложенная тобой, Акаши-сан, не всегда удобна для пользования, но… - Я помню, Окава-сан. И пойму, если ты оставишь меня разбираться со всем самому. Наедине с собственным глупым упрямством, - непринужденно пожав плечами, ответил он. – Ты действительно была права с самого начала. Очки вновь скатились на самый кончик носа девушки. В ее глазах Сейджуро сумел прочитать уже знакомое выражение живого скепсиса. Кажется, пора было начинать записывать разы, когда окружавшие люди смотрели на него именно так, а позже сделать статистику, поставить в отдельную папку – как раз на нижней полке ровно под одну место и осталось. Поймав себя на подобной мысли, парень едва сдержал нервный смешок. Он явно слишком увлекся перестановкой и отчетностями, в край заработавшись. Благо, недолго думая, девушка присоединилась к нему, и работа пошла быстрее, пусть и остался добрый ее кусок на следующий день. Работать с Окавой было в удовольствие – осознать это Сейджуро успел еще до Нового года, когда им обоим второпях нужно было восстановить документы. Очередной раз удивляясь ее внимательности и способности запоминать до мелочей большие объемы информации, Акаши готов был мысленно вновь и вновь благодарить мироздание за то, что хотя бы толковую помощницу Император выдворить из совета не додумался. Как поступил с двумя другими его членами, нынче значившимися в студсовете только по бумагам. А Сейджуро-то все гадал, какого ёкая бухгалтерский отчет приходилось восстанавливать ему с Окавой, хотя для подобных дел должен был существовать отдельный человек. Но потом вспомнил: Императору не захотелось доверять избранному в совет на место казначея первогодке дела подобной важности. Он в принципе старался по максимуму исключить возможность ошибок из-за человеческого фактора, в итоге взвалив всё на себя и заместителя. Нет, он правда рассчитывал, что сдюжит со всем сам? - Знаешь, Акаши-сан, быть может, мои слова прозвучат странно, - через пару дней, когда с наведением нового порядка было наконец покончено, а бумаги, пересортированные и распределенные удобным образом, оказались вновь подшиты в папки, вдруг обронила Окава. - После случившегося с Мирадзаки ты словно другим человеком стал. Не переодевшаяся после физкультуры в форму, она, будучи несколько выше капитана баскетболистов, вызвалась самостоятельно расставить папки за прошлые года на верхних полках, вскочив на стул. Который, как бы невзначай, за спинку придерживал Сейджуро, страхуя девушку от падения и периодически подавая ей нужные талмуды. - Должно быть, такова суть непредвиденных обстоятельств, - немного подумав, ответил он. – Обрушиваясь на головы людей, они заставляют о многом задуматься. За прошедший год я позволил через чур большому количеству вещей и дел обернуться абсурдом. Благо, я понял до того, как стало поздно. - Понял?.. – резко опустив голову, девушка едва успела поймать начавшие падать с лица очки, невольно сделав неосторожный шаг в вперед. Опасно пошатнувшись, она неловко взмахнула руками, но тут же нашла опору в протянутой крепкой ладони баскетболиста, сумев удержать равновесие. Он улыбнулся в ответ на ее слегка испуганный взгляд, возвращая заместителя в русло душевного спокойствия, и тихо ответил: - Пора наконец повзрослеть. Заново познавая мир, в котором ему пришлось очнуться, Сейджуро постоянно приходилось сталкиваться с последствиями поведения и опрометчивых поступков своего альтер-эго. На решение каких-то хватало небольшого усилия. Навроде поданного ходатайства об отмене решения по его заявлению об отстранении Имаи Нишики от клубной деятельности. С другими же приходилось сражаться с осторожностью сапера на минном поле. А какие-то попросту случалось встречать в лоб, на миг теряя ощущение почвы под ногами. Как было с одним из странных воспоминаний, связанных с относительно недавним знакомством с асом старшей Сейрин. - То есть, это было на самом деле, - ощущая, как в груди провернулся ком запоздалого испуга, выдохнул парень, оглянувшись на тренировочную площадку, по которой носились первогодки со швабрами. Тренировка только-только подошла к концу, зал сразу за баскетболистами должны были занять волейболистки. Потому Сакура и вышла из раздевалки раньше напарниц, вызвавшись забрать ключи у Акаши. - О-о, да, - со слабо скрываемой издевкой в голосе протянула рыжая волейболистка, скрестив руки под грудью. – Тебе следовало бы сказать спасибо Кагами-сану за реакцию. Только обвинений в тяжких телесных тебе для полного счастья сейчас не хватало, - тихо засмеялась она. Но невольно осеклась, заметив тень упрека в малиновых глазах. – Не смотри на меня так, Акаши. После всего у меня точно есть право злорадствовать над тобой остаток жизни. И я не намерена от него отказываться, смирись. В ответ парень лишь головой покачал, едва сдерживая ироничную усмешку. В словах подруги Ханны был резон. Однако слушать каждый раз колкие замечания от той, что лучше многих знала, как можно задеть побольнее, было тем еще испытанием даже для него. - Тебя можно поздравить с возвращением в команду, полагаю, - обронил он, уводя разговор в иное русло. В ответ Сакура неожиданно фыркнула с недовольством, оправив складки на свободной черной майке. - Хорошо, что мне вообще было куда возвращаться, - выдала она, наклонившись, дабы поправить язычок в кроссовках. – Право, я далеко не фанатка твоих поступков, но для меня все еще загадка: что такого ты сказал Тобояши-сан, что заставило ее выбросить уже подписанное девчонками заявление о роспуске клуба? - Как знать, - многозначно протянул капитан баскетбольного клуба, бросив короткий взгляд на напарников по команде. Закончив с уборкой, парни начали расходиться, на поле оставались лишь первогодки, собиравшие мячи, что были рассованы под скамейки вдоль стен. Тренер Широгане уже как несколько минут пропал из виду, оставив капитана ответственным за зал. Акаши должен был проследить за наведением порядка и лишь потом передать ключ по договоренности. Вот и стоял у корзины с мячами и бдел, точно коршун, порой ловя на себе откровенно опасливые взгляды ровесников. - Не надо вот этих недоговорок, - неожиданно осекла староста класса 1-2, требовательно уставившись на Акаши. – В таинственность с Ханной играть будешь, мне же нужны ответы. - Я просто сказал правду, - легко пожал плечами парень, наконец ответив на ее строгий взгляд. – О том, что вины Ханны в случившемся было куда меньше… - А-а-а!.. - словно что-то смекнув, протянула Ямоширо, вновь растянув губы в довольной усмешке. – А я-то всё гадала, чего Тобояши-сенпай несколько дней после разговора с тобой ходила, потеряв челюсть и добрую долю уверенности в устройстве нашего мира, - прыснула Сакура, поднеся пальцы к губам. – Конечно, увидеть великого и ужасного Императора Акаши в поклоне на девяносто и извиняющимся - зрелище, достойное сердечного приступа. И вновь ей пришлось читать на едва потерявшем в спокойствии лице тень легкого укора. Однако подобная реакция лишь провоцировала девушку поддевать его вновь и вновь, с довольством наблюдая то легкое возмущение, то едва скрываемое изумление, то оттенки недовольства. Ками, как же приятно иметь дело с человеком, от которого можно было получить воистину порядочную эмоциональную отдачу, а не все то, что излучал Император. - Ладно, хватит с тебя на сегодня, - смиловавшись, со смешком выдала Сакура, протянув раскрытую ладонь дабы принять от парня связку. Опустив руку в карман мастерки, Акаши быстро вытянул небольшую связку ключей и повернулся к волейболистке, протянув их. Когда по залу вдруг разнесся гулкий звон резинового мяча, встретившего в коротком полете неожиданную преграду. То кто-то из первогодок, решив закинуть последний мяч в корзину от двери, что вела в сторону раздевалки, немного промахнулся, угодив довольно увесистым предметом прямо в затылок собственного капитана. По тому, с какой скоростью побледнел, а после чуть ли не позеленел один из них, можно было легко догадаться, чья рука посмела. - П-прошу меня простить! Я-я-я… Мне так жаль! Я п-правда не понимаю, как… Простите! – обернувшийся Сейджуро готов был поклясться, что перепуганный до нельзя первогодка вот-вот упадет перед ним на колени, продолжая рассыпаться в извинениях. Попытаться успокоить товарища по клубу в добродушном тоне со спокойной улыбкой на лице показалось вполне естественной идеей в тот миг. Однако, вопреки ожиданиям, бедолагу кондрашка чуть окончательно не хватила, что смотрелось особенно комично под тихие похрюкивания Сакуры, отвернувшейся к стене и пытавшейся не засмеяться в голос. В откровенном шоке остались и стоявшие рядом с перепуганным парнем товарищи по клубу. Вот казалось бы, зачем креститься синтоистам? - Нет, право дело, мне этого не понять. Чего в этой жизни еще бояться баскетболисту, если руки уже не из того места растут? Там же от силы метров пять до корзины было, - послышалось с легким придыханием, заглушенное скрипом тяжелой металлической двери. – Такой цирк устроили. Ну что Сей-чан мог ему сделать? Слава всем богам, в баскетбольном клубе нашлись те, кого капитан мог с чистой душой назвать своей опорой. Кто с самого начала ни разу не наградил его тем самым взглядом, каким его провожало абсолютное большинство обитателей школы. Некоронованные Короли, конечно, немало удивлялись поначалу, когда в капитане неожиданно открывались всё новые черты. Но они приняли изменения, случившиеся с Акаши, как факт, не озвучивая неловких вопросов. Наверное, лишь благодаря им баскетбольный клуб смог снова стать для Сейджуро местом, подобным островку света в повседневности, что поначалу откровенно не понимала, как его принимать. - Трудно не согласиться, - послышался смешок Котаро, поймавшего на лету связку ключей. Подкинув их, Мибучи проверил дверь подвала, дернув ручку, после чего взял в руки увесистую картонную коробку и поднялся по лестнице к ожидавшим его товарищам. – Но согласись, некоторые действия капитана были довольно эксцентричными. Как та сцена во время нашего полуфинального матча, - на одном дыхании протараторил Громовой Зверь Ракудзан, махом водрузив такую же коробку себе на плечо. – Только без обид, - спохватившись, широко улыбнулся он, оглянувшись на президента студсовета, что стоял чуть в стороне и сверял имевшийся список с найденной аппаратурой. Слава всему, очередную крупную проблему наконец удалось решить, благо Мирадзаки сама упомянула об одной из своих проделок, сознавшись в переносе дорогущей школьной собственности в редко посещаемый подвал под малым корпусом. - Все в порядке, - легко и совершенно невозмутимо ответил капитан клуба прежде, чем опустить планшетку на свою часть груза. - Ты, конечно, говорил, что нужно будет перенести оборудование на склад, но… Как вообще все это здесь оказалось? – закатав рукава мастерки по локоть, Эйкичи с толикой сомнения окинул взглядом представшую перед ним аппаратуру, упакованную в картон. В целом, коробок было немного. Узнав о месте их расположения, Акаши даже подумывал справиться с переносом своими силами, когда товарищи по команде, услышав о планах своего капитана, неожиданно предложили помощь. Коробки были не сильно тяжелые, лишь одна оказалась довольно крупной и увесистой. Сейджуро планировал подыскать для нее складскую тележку, в школе наверняка такие имелись – они часто использовались во время ремонта. Но потом главный здоровяк команды просто взгромоздил ее себе на плечо и пошел вперед с видом, словно термостат был по весу не больше котенка. - Если Акаши так активно отмалчивается, остается сделать вывод, что это очередная проделка Мирадазки, - с тяжелым вздохом проговорил Хаяма, двинувшись за напарником. - До сих пор поверить не могу, - добавил блондин, оглянувшись на мелькавшие в сумерках окна большого зала. - Сказал бы мне кто пару месяцев назад, что вы встречаться будете, я б того в дурку послал. - Теперь в дурку хочется самому, не правда ли? – послышался смешок Небуи. Акаши оставалось разве что нарочито плечами пожать, принимая шутливые замечания, отпущенные сенпаями. Должно быть, утечет еще немало воды, прежде чем новости, свалившиеся на ребят из основы команды, утрамбуются в их головах и перестанут вызывать желание нервно отшучиваться. Естественно, Акаши попытался хоть как-то обелить Ханну в глазах товарищей по команде в первую же неделю триместра. Да и объяснить свой побег после финала стоило, парни и так поглядывали на него косо после того, как им пришлось заговаривать зубы тренеру из-за внезапного испарения своего капитана. Подробности своей истории Сейджуро решил опустить, дабы не добивать товарищей, и без того, мягко сказать, изумившихся фактом его помолвки с нерадивой волейболисткой. Парень обошелся лишь короткой исповедью о том, что Ханну предать собственную школу он, в каком-то смысле, вынудил сам. «Она пыталась заставить меня ответить за ошибки еще времен средней школы. Из-за меня у нее появилось неисчислимое количество проблем, здоровье – лишь первая строчка в длинном списке. У Ханны было на то право, жаль лишь, что наши разборки зацепили клуб. Всё, что произошло, всецело моя вина», - объявил он, улучив как-то момент в раздевалке перед утренней тренировкой. Пока баскетболисты, переваривавшие услышанное, меряли его изумленными взглядами, на задворках сознания Сейджуро ворочался противный, острый ком беспокойства. Парни имели полное право осудить своего капитана. Особенно после его отвратительного поведения в середине финальной игры с Сейрин. Однако все напряжение разом рухнуло, утонув в ленивых словах Небуи, что первым оборвал повисшую тогда тишину. «Какая вообще разница? Мы как выигрывали до вмешательства девчонки, так и продолжили выигрывать. Не обвинять же ее в нашем провале в финале?» «Да и лезть в чужие беды мне кажется довольно мерзким, - спокойно поддержал тогда Мибучи, вернувшись к сборам на площадку. – Признаться, твое искреннее желание взять всю вину на себя очень трогательно. Никогда не думал, что ты можешь оказаться тем еще романтиком, а, Сей-чан?» Дольше всех хмурился разве что Котаро, чья дружба с Мирадзаки стала для Сейджуро очередным роялем из кустов, пусть он и был относительно небольшим. Главный живчик команды проявил удивительное упорство в отношении провинившейся школьницы, изо всех сил стараясь избегать разговоров о ней, что так или иначе проскакивали среди ребят из основы. Его можно было понять, в каком-то смысле Ханна использовала его наивность, подобное способно было взбесить и обидеть кого угодно. Но потом Мирадзаки, своим звонком как-то заставшая капитана баскетболистов в библиотеке, где он с напарниками занимался перед тренировкой, неожиданно попросила передать блондину трубку. Сейджуро не слышал, что она ему сказала. Продолживший решать начатый пример, он мог лишь по ответам напарника предположить, что она долго извинялась. За предательство и неудобства, за то, как поступила лично с ним, за то, что не способна была приехать, чтобы сказать всё это в лицо. «Л-ладно, слушай… Это довольно неловко. Всё нормально, правда, я… Ты что, плачешь? – Акаши, слишком сильно надавивший на карандаш, из-за чего грифель с тихим щелчком сломался, резко оглянулся, будто ужаленный, услышав последние слова Хаямы. Он даже не подумал, сколько эмоций одновременно проступило на его лице в тот миг. Ханна ведь слез не показывала с ее самого первого испуга третьего января, как бы сильно ее не трясло и не бросало в эмоциональные крайности позже. А тут… Заметив неоднозначный взгляд капитана, чью девушку он, по сути, умудрился довести до слез, Котаро замер испуганным зайцем, принявшись быстро увещевать в телефон: «Мирадзаки-чан, пожалуйста. Все хорошо, правда! Я прощаю, честно! Только не плачь! Меня же сейчас убьют!..» Увидев тогда искреннее опасение в зеленых глазах, капитан баскетбольного клуба лишь головой покачал, загадочно ухмыльнувшись. Нет, право, как будто кроме убийства в мире не существовало иных пугающих кар… Не удивленным всей ситуацией в целом, включая изменения в кохае, совершенно неожиданно остался только Маюдзуми-сенпай. Третьегодка, который в течении года старался вести себя максимально отстраненно от товарищей по команде. И который довольно неожиданно принялся вправлять мозги горделивому капитану, посреди финального матча впавшему в когнитивный диссонанс на фоне отставания по очкам. Он покинул клуб почти сразу, как начался триместр, ведь как студенту последнего года ему следовало сосредоточиться на учебе и приближавшихся вступительных экзаменах. Однако Маюдзуми успел стать свидетелем покаяний собственного капитана перед командой, на которые отреагировал совершенно спокойно. Он пропал из виду ни словом не обмолвившись по поводу пестривших странностями событий последних дней. Найти его после ухода оказалось довольно тяжелой задачей. Мало того, что сенпай обладал до боли знакомой способностью сливаться с окружающей средой получше любого ниндзя, так он еще решил сменить дислокацию, покинув на холодное время года излюбленную крышу. Именно там они встретились с Императором впервые, именно там сенпай проводил все свое свободное время в обнимку с бесчисленными ранобэ, которые менялись чуть ли не каждый день. И именно там… «Я слышал рассказ девчонки. Они тогда поднялись на крышу с тем парнем, что тебе вмазал, - о да, эта история успела стать настоящей школьной легендой. Интересно, осталась ли в образовательном заведении хоть одна живая душа, не узнавшая о случившемся между ними с Нишики казусе? - Можно сказать, я знал обо всем с самого начала. Быть может, то была еще одна причина, по которой я вышел из себя, - выдал ракудзановский Призрачный игрок, резко закрыв тонкий томик очередной новеллы и внимательно посмотрев в лицо кохая, что целый год относился к нему, точно к бездушному инструменту. Но во взгляде светлых глаз Акаши не нашел тогда осуждения. Маюдзуми выглядел флегматично, и лишь зоркому глазу было доступно заметить толику снисхождения во взоре третьегодки, с какой мало кто в принципе позволял себе смотреть на наследника Красного дома. – Вообще, я не любитель устраивать сцены. Но скрывать не стану: я не жалею, что налетел на тебя тогда. Похоже, это пошло тебе на пользу». - …Даже если Мирадзаки-чан выдумала бы такое, я слабо себе представляю, как она по итогу сумела перетащить все самостоятельно, оставшись незамеченной, - задумчивый голос Мибучи вернул капитана клуба из воспоминаний в реальность. Сморгнув с глаз серую пелену, Акаши обернулся к второгодке, намереваясь ответить вполне честно, но Эйкичи успел вставить слово быстрее: - Слышал, она какого-то старшеклассника во время фестиваля градусником в вазон воткнула. Мне кажется, при сильном желании, она бы нашлась, как все это дотащить. Кое-как проглотив живое изумление, Сейджуро медленно выдохнул, с виду оставшись невозмутимым. Как же странно было слышать подобное в отношении худощавой, ослабленной девушки, которой он привык ее видеть за прошедшее время. В голове тут же всплыл короткий диалог с Ясумаро, случившийся относительно недавно. С позволения Окавы-сан решив воспользоваться ксероксом в кабинете студсовета, бывший капитан баскетбольного клуба тогда как бы невзначай с едва скрываемым ехидством решил начать разглагольствовать о слухах, бродивших по школе. Тех, что касались внезапно резко сменившегося курса отношений между главными врагами всея Ракудзан. «Слушай, а я, кажется, наконец понял, что с тобой произошло, - фыркнул он, хищно оскалившись. – Что ж, почти сочувствую, парень, в избранницы тебе подогнали довольно страшную особу. Такой дорогу переходить – себе дороже. Никогда не забуду, как филигранно она раскидала по переулку пару гопников, вооруженных арматурой». А ведь Акаши, чуть не подавившийся тогда чаем, искренне понадеялся, что история бывшего капитана была скорее нездоровой шуткой. Попыткой как-то поддеть юношескую гордость посредством выставления Мирадзаки в столь неожиданном свете. Нет, ну серьезно. Ханна и драки? Но слова Эйкичи вновь взбудоражили некоторые опасение. Тогда Акаши твердо решил, что обязательно разузнает об упомянутом случае на фестивале побольше. Похоже, ему еще придется смириться с простым фактом: если раньше обидеть Мирадзки было чревато максимум страшными угрызениями совести и праведным гневом ее отца, то теперь все могло закончиться… комой? На фоне подобных ироничных размышлений в голове невольно проскальзывала нервная догадка. Неужто Императора от страшной участи все то время, что он правил их жизнью, спасало только наличие заложника? - В любом случае, надеюсь, что она сможет выписаться в скором времени, - послышалось задумчивое замечание от Хаямы. – Без нее в школе стало как-то совсем тихо. Первый месяц года пролетел с удивительной скоростью, увенчавшись светлым днем праздника в честь дня рождения Куроко-куна. За грудами забот, Акаши сам не заметил, насколько сильно прошедшие недели его вымотали морально. Каждая новость о его былых грехах, будь она добродушно озвучена друзьями Ханны или же свались на него очередным ярким сном; каждая неприятность, в основе которой лежало чрезмерная самоуверенность Императора и его пренебрежительное отношение к окружавшим его людям - были точно легкие пощечины. По факту почти безболезненные, но беспощадно бросавшие в смоляные потоки обжигавшего стыда за другого себя. Но, как бы ни было трудно, Акаши продолжал непринужденно улыбаться всем тычкам судьбы, постепенно разбираясь с горами мусора, оставленными вторым эго, с филигранной ловкостью и внешним спокойствием, удивляя всех недоброжелателей. Оказавшись втянутым в настоящий вихрь дурдома имени Императора, Сейджуро сумел устоять на ногах с гордо поднятой головой и влился в полные на события будни довольно быстро. Со временем, когда люди вокруг уже чуть пообвыкли, а обиженные и точившие зуб реже бросали убийственные взгляды в спину, баскетболист стал замечать за собой подозрительность к затишьям. Когда неприятные новости наконец перестали сваливаться на него с прежним постоянством, он, ненароком ощетиниваясь, начинал их невольно ждать. И подобная склонность к излишнему, беспричинному напряжению вскоре стала раздражать самого Акаши. Ведь в такие моменты он чувствовал себя, точно оголенный провод, готовый из ничего стать зачинщиком пожара. Медленный тяжелый вздох, выдох сквозь поджатые губы. Тиканье настенных часов по желанию в миг заполнило собой все мысли, заставляя смолкнуть сбивчивые голоса тревог о насущных проблемах. Сквозь плотную пелену замершей тиши до слуха донеслись быстрые шаги, эхом разнесшиеся по коридору, погруженному в вечерний сумрак. Над чашечкой горячего чая, пододвинутой ближе замест пачки документов, поднимался легкий ароматный парок, успокаивающе сладко пахнувший мелиссой и медом. В очередной раз пытаясь разогнать гул в собственной голове, парень остановил взгляд на календаре, особенно остро ощутив простую истину: ему нужен был отдых. И тогда телефон разразился неожиданным звонком. Поначалу, узнав о том, что Момои решила собрать всех из известного состава баскетбольного клуба Тейко в честь дня рождения Куроко-куна, Сейджуро высказал сомнения по поводу возможности присутствовать со всеми в назначенный день. Выходные он по обыкновению думал провести с Мирадзаки, к которой и без того мог приходить слишком редко, по его меркам, из-за расстояния между городами. Однако уже через несколько минут ему перезвонила сама Ханна и вывалила на него искреннее недовольство по поводу его решения: «Ты с ума сошел? Что б я в субботу тебя тут не видела, ясно? Развейся уже наконец, человек-работа, не раздражай меня!» – протараторила она возмущенно, одной только интонацией голоса заявив о своем нежелании слушать возражения. И он не стал возражать. Не часто ведь будет получаться собираться старым составом и проводить время как раньше, так почему бы не воспользоваться шансом? Пришлось, правда, придумать, что можно было сделать для привлечения в Токио Мурасакибары. Нетрудно было догадаться, что самый ленивый из их шестерки едва ли ни с того, ни с сего решится на длинное путешествие из Акиты, по его меркам подобное наверняка стало бы слишком накладным мероприятием. Идея предложить Широгане-сенсею пригласить команду старшей Йосен на серию дружеских игр пришла в голову как-то сама собой через полчаса после звонка бывшего менеджера. И реализовалась на удивление легко, спасибо скорому на подъем тренеру, углядевшему в приглашении команды с игроком из Тейко отличную возможность для собственной команды. Как итог, услышав новости о дружеском матче, Ацуши подозрительно покорно согласился поехать вперед команды, чтобы провести тридцатое число в Токио. Все складывалось просто идеально, до события оставалось всего ничего, когда в голову начали закрадываться несколько тревожные мысли. А как вообще другие парни из Поколения Чудес воспримут его появление там, как ни в чем не бывало? Он ведь и им, если подумать, доставил немало хлопот, а там еще и Ямоширо умудрилась вывалить на парней новости из Ракудзан, касавшиеся Ханны, пусть и сжатым получился ее рассказ. Подобные размышления выбивали его из душевного равновесия тем сильнее, чем ближе была оговоренная дата. Но всё волнение, чуждое и потому вдвойне противное, в светлый день враз растворилось в словах, неожиданно оброненных Аомине в качестве приветствия: - Давно не виделись. Кажется, еще со средней школы. Казалось бы, самые простые слова. Но уж точно не в контексте всего случившегося, ведь, по факту, они виделись, будучи старшеклассниками. Два коротких предложения хранили в себе куда больше смысла, чем могло показаться, и главный посыл был ясен, как день божий: нет, старые товарищи не собирались взваливать на плечи своего бывшего капитана грехи другого человека. И от понимания оного факта с души будто свалился камень, что до того изнутри впивался в ребра тупыми краями, не давая спокойно дышать при мысли о скорой встрече. Император, желавший видеть в старых товарищах лишь врагов, лишь понятный стимул к поддержанию планки лучшего, не смог отнять у него друзей. В тот день они, Поколение Чудес, некогда мальчишки, известные как немыслимые гении, прошедшие каждый через свои тернии и лишь сильнее сплоченные событиями оставшегося позади года, сумели сполна насладиться обществом друг друга, забывшись в том самом старом добром баскетболе, каким каждый из них полюбил его когда-то давно. А потом все просто перекочевали в квартиру Кагами Тайги на удивление ребятам из Сейрин. И к живому испугу их первогодки, неожиданно грохнувшегося в обморок перед Акаши. Признаться, к тому моменту у Сейджуро на чувство негодования не осталось ни сил, ни понурого настроения. Должно быть потому он отнесся к ситуации с откровенным юмором и влился в бурную компанию с улыбкой и по всем правилам приличия (к нервному тику их капитана). Тот вечер, развернув пред Акаши широкие махровые объятия, сумел вытянуть из усталой души тяжелый, начавший накапливаться измор. Сейджуро наконец смог по-настоящему отдохнуть. И пусть пару раз он кожей ощутил до нервного тика опостылевшие опасливые взгляды, а глаза то и дело замирали на узкой, светлой линии, оставшейся от раны под глазом Кагами, ничто, казалось, не могло испортить часы развернувшегося веселья. Да и конфликт с асом Сейрин, похоже, был уже исчерпан. А чего дуть на пепел, когда угли под ним успели остыть? Правда, капитан баскетболистов старшей Ракудзан какое-то время еще крутил в голове сомнения по поводу того, как должен был относиться к осведомленности всей баскетбольной братии Сейрин о его раздвоении. Сильно успокаивал разве что простой факт: по природе своей крайне внимательный и разбиравшийся в личностях Куроко-кун не стал бы делиться чужой проблемой с людьми, которым не стоило бы доверять. Да и, даже не смотря на свою информированность, слабо знакомые до того старшеклассники никак не выказали бывшему капитану Поколения Чудес своего неудовольствия. Разве что Фурихату-куна, которого после возвращения в сознание за какие-то грехи умудрились еще и посадить рядом с Акаши за столом, заметно потряхивало первые часы. Иногда, отстраняясь от общего гама и взрывов смеха, Сейджуро мыслями возвращался сквозь вечер в больничную палату, за месяц ставшую роднее собственной комнаты в особняке отца. Желание позвонить и спросить о самочувствии стало особенно острым, когда состоянием Ханны принялись интересоваться общие друзья. Но если обычно при мыслях о волейболистке Акаши приходилось отгонять назойливую тревогу, то в те часы, вспоминая ее, парень ощущал лишь благодарность за ее настойчивость. Ханна вновь напомнила о своей бесконечной проницательности, как и в средней школе углядев в нем признаки чрезмерного утомления раньше, чем он сумел признать их сам. Когда ближе к ночи наступил час расставания, Сейджуро ощутил на сердце мягкое прикосновение холодной руки смиренной тоски. Да, они выросли. Покинули среднюю школу и разошлись кто куда, разбросанные жизнью по стране. Так, наверное, часто случается со старыми друзьями по воле неминуемого взросления. Но Акаши знал: в этот раз они расставались совсем ненадолго. Скоро их вновь сведет вместе баскетбол, пусть и придется принять роли соперников. Но разве здоровая спортивная борьба могла теперь хотя бы пошатнуть их испещренную шрамами связь? Смирившись с мыслью о безвозвратно ушедших беспечных мгновениях переполненного воспоминаниями и уютом вечера, на следующий день Акаши открывал дверь в палату Мирадзаки с готовностью вновь принимать вызовы от стервы Судьбы, сколь бы тяжелыми они ни были. Да так и замер, на миг растерявшись, когда обнаружил всю пеструю компанию (как позже оказалось, собравшуюся без предварительного сговора), равномерно распределившуюся по просторной палате. - О, смотрите, кто явился. Мы уж думали, ты дорогу сюда забыл, Акаши, - с толикой пренебрежения пробурчал Аомине, сидевший в кресле с веером карт в руке. Кажется, настольные игры, принесенные ранее Имаи Ханне для досуга, наконец нашли свое применение. - Обычно ты появляешься раньше, Акаши-ччи, - с откровенным удовольствием всучив свою последнюю карту нахмурившемуся Кагами, выдохнул Кисе, потянувшись на кровати, где преспокойно расположился рядом с Ханной, что таскала кукурузные палочки из пачки, лежавшей у него на коленях. – Садись сюда, я второй стул возьму. - Блин, ну почему я должен был остаться в конце именно с ним? - откровенно проигнорировав нового гостя палаты, тихо пробормотал Кагами, увлеченно бегая глазами по картам. И как ребята сумели ровным слоем разделись всю колоду именно между ним и Аомине? - Вообще не понимаю, как вы умудрились набрать по целой руке. Эта примитивная игра в принципе не требует особых умственных напряжений, - нарочито поправив очки, выдохнул Мидорима, расположившийся на стуле у низкого столика, на котором и разворачивалась основная баталия. Аккурат между коробками с соком и целой горой сладостей, за которыми умудрился скрыться Мурасакибара, усевшийся прямо на ковер у стола. – Хотя, зная вас, чему я вообще удивляюсь? - Чего вякнул? - А ну повтори! – послышалось синхронное недовольство. - Парни, вы друг друга стоите, - взвилось в воздух смиренное замечание подсевшего к ним ближе Кисе, как бы невзначай заглянувшего в карты аса Сейрин. – О, Кагами-ччи, у тебя карты довольно сильные. Что ж, так и быть, болею за тебя! - Кисе, ёкаев предатель… - с приглушенным возмущением фыркнул смуглый старшеклассник, нахмурившись. - Ну, он ведь одолел тебя в баскетболе, - с невинным видом обронил блондин, смерив бывшего товарища по команде несколько удивленным взглядом. – Значит, и в картах может оказаться сильнее. - Это так не работает! - Сей, привет, - широкая улыбка Ханны стала венцом неповторимой атмосферы, царившей в палате. На сердце буквально расцвело нежное чувство ностальгии, пусть в разношерстной компании и появился новый человек. – Я уж начала беспокоиться. Присоединишься к нам? - Ребят, давайте скорее, и начнем заново с Акаши-куном, - нетерпеливо протянула Момои, сидевшая по другую руку Ханны. - Здорово, что тут нашлось несколько колод одного вида. Но откуда у тебя все это добро, Мирадазки-чан? - Отец одноклассника владелец крупнейшей японской компании по производству игрушек, - широко улыбнулась волейболистка, быстрым движением стянув с тумбочки пачку влажных салфеток с намерением избавиться от мелких крошек. – Вот он и натаскал сюда всякого. - Не тот ли парень, что был тут рано утром? – розововолосая девушка вскинула брови в удивлении, после чего о чем-то глубоко задумалась, позволив своим словам утонуть в шуме, царившем у столика. Аомине попытался скинуть две карты, подложив одну под другую, когда за его спиной материализовался Куроко, внимательно следивший за честностью финальной схватки двух асов. Слава всем Ками, за игрой в карты войти в зону было невозможно и при любом исходе за целостность палаты можно было не переживать. Наверное… Ощутив, как рядом примялся матрац, Ханна как бы без задней мысли чуть наклонилась в сторону, позволив себе опереться плечом о руку опустившегося рядом баскетболиста. Совсем ненавязчивая близость осталась никем не замеченной, но даже от такой мелочи от груди баскетболиста по телу волной разлилось приятное тепло. Недолго думая, парень с осторожностью опустил ладонь на плечо бывшей Фурии, ненавязчиво приобняв ту, при этом ни на миг не прекращая вслушиваться в собственные ощущения под пальцами. Если ей станет некомфортно – она даст знать. И тогда ему придется немного отступить. Но Ханна не стала отстраняться. Лишь подняла на парня хитрый взгляд, в котором он мог прочесть одобрение, после чего без стеснения опустила щеку ему на плечо. Подумать только, прошло чуть больше трех недель, а она уже так спокойно позволяла ему находиться рядом, стирая расстояние практически полностью. Хотя в памяти еще свежи были его первые посещения больницы через неделю после каникул. Учитывая редкость, с какой Акаши мог приезжать к бывшей Фурии, он начал готовить себя к логичной, но крайне неприятной вероятной проблеме: ее привыкание к нему прежнему могло сильно затянуться. Тогда, в самом начале триместра, парень целую неделю мысленно пытался выбрать стратегию правильного поведения в палате, лишь бы не усугубить ситуацию. Но уже в первую пятницу бывшая Фурия умудрилась ошарашить его чуть ли не с порога, широким хлопком по матрацу предложив разместиться с принесенными конспектами уроков с ней рядом, на краю кровати. «А что ты думал, я тебя буду на расстоянии медицинского штатива для капельницы держать? – прочитав едва просочившееся сквозь маску невозмутимости удивление, она тяжело вздохнула, закатив глаза. – Сейджуро-кун, я же сказала, что намерена бороться. А не сидеть, присматриваться к цвету твоих глаз и ждать, пока меня отпустит. Да, я не спорю, скорее всего легко не будет. Но тут же врачи повсюду, успокоительного у них хватить должно, по идее». Не то, чтобы он с легкой душой решился позволить ей рисковать своим ментальным здоровьем, но упорство Ханны не ведало предела. Если раньше спорить с ней было довольно сложно, то теперь разуверить дерзкую Фурию в чем-либо казалось практически невозможным. По крайней мере, если дело касалось ее собственного состояния. И пусть ее решение смотреть страхам в глаза казалось вполне логичным, баскетболист опускался рядом с Ханной с осторожностью даже излишней, внимательно наблюдая за ее реакцией. Да, за неделю разговоров по телефону и перебрасываний короткими сообщениями, ее хотя бы перестало трясти беспрерывно. Да, ее улыбка больше не казалась принужденной, а радость новой встрече – наигранной. Но все же в какой-то момент баскетболист четко уловил мелкую дрожь в ее пальцах, появление которой оборвало его на полуслове во время объяснения новой темы по биологии. «Извини, - осознав, что парень заметил ее слабость, Ханна стыдливо опустила глаза, с силой сжав в пальцах собственное плечо. – Вечно в голову всякая глупость лезет. Я сейчас… Дай минуту», - проговорила она, шумно выдохнув и замерев на короткий миг, по крупицам пытаясь собрать прежнюю смелость, развалившуюся так внезапно, без предупреждения. Наверное, ему стоило отстраниться в тот же миг. Занять свое старое доброе место в кресле или на стуле, а быть может и вовсе позвать врача. Но Акаши вдруг подумалось, что поступи он так, это было бы неким поклоном на милость незримого врага, с которым Мирадзаки пыталась бороться столь отчаянно. Бороться в одиночку… Осторожным движением ладони Сейджуро убрал с ее лица темные, короткие пряди, тихо, с ностальгией и теплой улыбкой на губах припомнив вслух события далекого вечера. Тогда, в комнате, на секунду утонувшей в густой, пугающей тьме из-за грозы, она дрожала также. Перепуганная до полусмерти воспоминаниями о недавнем нападении на отца, в тот далекий вечер она нуждалась в защите от навязчивых мыслей, что ужасом застыли в остекленевших, остановившихся на одной точке глазах. Конечно, они оба помнили, чем закончилась та короткая сцена в ее комнате. И пусть тогда, в больнице, коснуться ее губ вновь захотелось вполне осознанно, Акаши не позволил себе подобной дерзости. Не хватало ее добить подобным жестом, вколотив в крышку гроба их уютных посиделок последний гвоздь. Но то, что он попытался провернуть взамен, действительно сработало. Выловив ее из колючего, ледяного кокона воспоминаний о травмирующих событиях с участием его альтер-эго, Сейджуро смог увлечь Ханну в моменты, что они пережили вместе, полные ностальгии, улыбок и жгучей неловкости, способной враз спалить в своем жаре какой-то испуг. О них школьники, казалось, могли разговаривать вечность. Так бывает, когда судьба сводит вновь двух людей, потерявших друг друга на большой срок. Старая связь быстрее оживает через общую память. Через воспоминания, что бесконечно роднили их, пусть порой ностальгия неволей срывалась в молчание, полное сожалений. «Мне нужно было остаться». «Мне нужно было рассказать», - выдохнули они в унисон после долгой паузы. Почти синхронно вскинув взгляды, школьники с толикой удивления глянули друг на друга. Прежде чем заулыбаться вновь, пусть теперь в выражении глаз друг друга они легко могли прочесть тень печали. «Случившегося не исправить, как не посмотри, - Ханна подняла руку и вдруг хмыкнула с довольством. Ее пальцы больше не терзала дрожь. – А последствиям нас не сломить. Главное… Больше не наступать на старые грабли, как бы соблазнительно они не выглядели. Сейчас мы просто не можем позволить себе этого. Чтобы не развалить всё окончательно». Ханна ловила приступы довольно часто в первые дни. Причем, как вскоре выяснилось, швырять ее могло буквально из крайности в крайность. От уже знакомого страха присутствия Акаши неподалеку до неожиданных испугов от вида закрывавшейся за его спиной двери в конце встречи, вызванных травмой их знаменательного расставания в Тейко. И ладно еще когда баскетболист оказывался рядом, способный хотя бы попытаться помочь ей. Однако большинство случаев рисковало остаться от него скрытым за ширмой стыдливой тайны, если бы Ямоширо не решилась на прямоту, от которой подруга просила ее воздержаться. Мирадзаки звонила ей. По ночам. Вскакивая в холодном поту сильно за полночь после очередного ночного кошмара, бывшая Фурия могла с час промучиться в сомнениях, борясь с паникой и паранойей, прежде чем осмеливалась на звонок лучшей подруге. Дабы услышать от той одну единственную вещь: «Нет, в этот раз точно не приснилось». Причем от навязчивых, громких голосов паранойи не спасало ни кольцо, одиноко лежавшее с цепочкой в ее тумбочке, ни даже копии конспектов Акаши, лежавшие на низком столике. Помня о том, какие отвратительные шутки проворачивал с ней собственный рассудок во время ее борьбы с Императором, Ханна до сухих рыданий могла промаяться в неизвестности, прекрасно осознавая, как трудно было Сакуре заснуть после ее внезапных звонков. И, естественно, Мирадзаки чувствовала себя страшно неловко от мысли, что о подобных звонках мог узнать сам Сейджуро. Ведь, по сути, когда на виски не давили когтистые лапы паники, когда в голове судорожно не били в гонг излишне яркие образы прежних одиноких пробуждений, собственные ночные приступы начинали казаться Ханне недостойными излишних беспокойств. Но Сакура, решив, что Мирадзаки своим молчанием сама рушит принцип откровенности, неписанным правилом закрепившийся между ней и капитаном баскетбольной команды, в какой-то момент вывалила все на Акаши без утайки. Да, ему было крайне неприятно слышать о страшных мучениях волейболистки, брошенной по ночам на растерзание собственным тараканам. Да, Сейджуро откровенно задевал факт подобного недоверия с ее стороны. Но в то же время парень был крайне благодарен рыжей девушке за откровенность, на которую Ханна, похоже, просто не смогла найти сил. Прекрасно понимая, что упреками за молчание делу никак не помочь, Акаши вскоре нашелся, как решить проблему. Перед самыми вторыми выходными в конце уже привычного, пусть и короткого вечернего телефонного разговора, он как бы невзначай упомянул собственные кошмары. Так, признавшись в похожей проблеме, с которой он изначально, подобно Ханне, хотел разобраться сам, Сейджуро сделал элегантный жест, выказав первым свое доверие. Она не осмеёт, не принизит значимость беспокоивших его чужих воспоминаний. Ханна никогда бы так не поступила. Он знал об этом еще в средней школе, когда только начал осторожно делиться с ней своими мыслями, как бы прощупывая почву. Теперь же нужно было как-то показать напуганной девушке, что и она могла найти в нем любую поддержку. «Звони в любое время» - обронил тогда на прощание Акаши, не получив в ответ ничего, кроме вдумчивой тишины. Но она позвонила. В ночь на субботу, после их очередной вечерней встречи в больнице. Чуть не плача, она долго извинялась из-за причиненного неудобства. Обещая, что сможет быстро уснуть после того, как услышала его голос, Ханна практически умоляла не волноваться за нее. В ответ он объявился на ее пороге через полчаса. К удивлению дежурившего врача, и бесконечному изумлению самой волейболистки. «Дурак, - грозно шептала она тогда, цепляясь пальцами в рукав его светлого свитера, пряча раскрасневшееся, до крайностей недовольное лицо за прядями черных волос. – Еще раз так сделаешь, Ками клянусь, ты больше ни об одном моем кошмаре не услышишь!» - бухтела она, уткнувшись лбом в его руку, до тех пор, пока не уснула вот так, приникнув к баскетболисту, сидевшему на краю высокой кровати. И то, как легко девушка доверила ему собственный сон, не побоявшись остаться абсолютно беззащитной в его компании, казалось в тот миг лучшим вознаграждением. Пусть на утро и пришлось выслушать интересный монолог от отца, спросонья не обнаружившего сына дома… Тепло улыбнувшись воспоминаниям о почти бессонной ночи, проведенной в палате, парень окинул взглядом замерших над столиком ребят, всецело увлеченных развернувшимся поединком Аомине и Кагами. - Как ты себя чувствуешь? – тихо, чтобы слышно было лишь Ханне, спросил баскетболист, опустив взгляд на широко улыбавшееся лицо волейболистки. - Неплохо. По крайней мере без обмороков и панических атак сегодня. Я считаю, что это достижение, – с усмешкой прострекотала она, мягко накрыв его пальцы, покоившиеся на плече, своими. – Где-то через час должна прийти медсестра с капельницей. Ками, у меня и без того руки уже как у наркомана исколоты, страшно взглянуть… - Ничего. Лишь бы лечение помогло, - выдохнул парень, прикрыв глаза. На секунду он решил позволить себе отстраниться от шумевших на фоне друзей, дабы сполна насладиться ее прикосновениями. Ками, как же этого было мало… -У тебя холодные пальцы. - Мы совсем недавно окно закрыли, - качнула головой Мирадзаки. - Тут так много народу, воздух заканчивается мгновенно. - Надеюсь, ты не решила в довесок ко всему простыть. - Всего лишь простыть? – ее плечи дрогнули от беззвучного смешка. – Ты все еще недооцениваешь мою мощь. Если болеть, то сразу бронхитом или пневмонией! В ответ послышался очень тяжелый вздох: - В такие моменты начинаю жалеть, что повелся на твои уговоры и остался в Киото. За тобой, похоже, как и раньше, глаз да глаз нужен. - Хоть что-то не изменилось, правда? – смешливо фыркнула она в ответ. - Ками, как же приятно видеть вас такими, - школьники старшей Ракудзан, откровенно увлекшиеся обществом друг друга, синхронно взглянули на Момои, расплывшуюся в умиленной улыбке. – Наконец-то все встало на свои места, - выдохнула она, сложив руки на груди. – Я так рада. - Вы, главное, на торжество позвать не забудьте. По-дружески, - с усмешкой скинув на стол последнюю карту, Аомине откинулся на спинку кресла и оглянулся, всверлившись в виновников их внеочередного собрания хитрым взглядом. - Дай-чан, это неприлично! Пригласят, кого посчитают нужным, – вскинулась тут же Момои, бросив на смуглого парня осуждающий взор. - Дайте сначала дожить, - тихо засмеялась Ханна, поднеся свободную руку к лицу. Капитан баскетбольного клуба Ракудзан едва сдержал самодовольную усмешку, заметив легкий румянец, коснувшийся ее лица. Как все же приятно было ловить ее редкое смущение. - Какое торжество? – замерев над криво собранной колодой карт, Кагами вскинул на Аомине непонимающий взгляд. После чего наконец обернулся и откровенно подвис, остановив глаза на сидевших в обнимку школьниках из Ракудзан. - …Стоп. Чего? - Погоди, Кагами-ччи, неужто ты до сих пор не знаешь? – откровенно прыснул Кисе, принявшись перекидывать взгляд с аса команды старшей Сейрин на бывшего Призрачного игрока Поколения Чудес и обратно. – Куроко-ччи? - Странно, - спокойно констатировал Куроко, ответив легким пожиманием плеч на непонимающий взгляд товарища по команде. – Мне казалось, что ты дошел до всего сам вчера. - Намеков прозвучало и впрямь достаточно, - отпустил комментарий бомбардир старшей Шутоку. – Смотрю, до тебя всё также доходит, как до тумбочки. Пришлось изумленного старшеклассника в срочном порядке посвящать в происходящее, отвечая на довольно закономерные вопросы. Наверное, у любого бы на его месте порвало шаблоны из-за ряда кричащих нестыковок в имевшейся у Кагами-куна информации. Нет, ну правда, кто бы подумал, что девушка, не скрывавшая своего злорадства в отношении капитана баскетбольной команды собственной школы, окажется не много не мало его невестой. - Нормально, что мы вообще это обсуждаем? – с сомнением глянув на Кисе, который отвечал на очередной вопрос аса Сейрин, Момои скосила глаза на Мирадзаки, уютно устроившейся под рукой Акаши, но та лишь равнодушно повела плечом: - Это никогда не было секретом. Да и… Кагами-кун имеет право знать. В конце концов, они с Куроко-куном в каком-то смысле спасли мою жизнь, - почувствовав, как пальцы девушки сильнее сжались на его ладони, Акаши отвел взгляд, чуть опустив лицо. Нет, она не должна была вновь прочесть тень глухого самобичевания, что все еще разгоралось в груди от воспоминаний о случившемся в день его возвращения. А ведь и вправду, как знать, чем история бы закончилась для них, не разбей дуэт из Сейрин уже чуть надломанную самоуверенность его второй личности. Сумел бы он, оригинал, вообще вернуться? И если нет, быть может, Ханна в тот вечер дотянула бы до взлета, и приступ застал бы ее уже на высоте, где достойную помощь оказать ей попросту не смогли бы. От подобной мысли вдоль позвоночника пробежала отвратительная дрожь, думать о таком исходе было откровенно жутко. Сколько мелких случайностей могли навсегда отобрать ее у него? И сколько же всего должно было сложиться, чтобы он успел тогда добежать до клятой машины Фукуи? Трудно было не признать: в словах Мирадзаки была истина. Он тоже ведь, если подумать, был безгранично обязан новому дуэту Света и Тени. - Мирадзаки-чан, - голос Сацуки, в котором слышались нотки сомнения, вынудил вынырнуть из мрачных размышлений. – Слушай, я еще с утра спросить хочу. - О чем? – вскинула брови бывшая Фурия. - Твой одноклассник, Имаи-кун. Эта мысль не дает мне покоя… - задумчиво протянула розововолосая девушка. - Мне кажется, что я видела его раньше, - Момои отвела глаза, задумчиво поднеся пальцы к подбородку. – И у меня такое чувство, будто я видела его в форме. Но он же не из баскетбольного клуба? - Он кюдоист, - тихо ответил Акаши, вглядевшись в задумчивое лицо бывшего менеджера. - Странно. Я точно была уверена… - не решившись развивать навязчивую мысль далее, девушка тяжело вздохнула, выразительно махнув рукой, будто прогоняя ее прочь. – Ладно. Может, показалось. Мук-кун, там еще остались поки-палочки? – тут же переключилась она на быстро испарявшуюся горку сладостей. – Передай, пожалуйста. Пусть остаток дня в палате царила атмосфера крайней степени беззаботная, со словами Сацуки в думы бывшего капитана Поколения Чудес непрошенным гостем ворвался тот, чей незримый дух бдительным стражем висел в палате, напоминая о себе каждой картой во взятых колодах, каждым свежайшим фруктом, что были красиво уложены на блюдце у подоконника, каждой настольной игрой да букетом свежих цветов, покоившихся в начисто вымытой вазе, пусть сам виновник нелегких размышлений и отсутствовал физически. Фукуи Нишики. Парень, что был рядом с Ханной, пока он сам оставался беспомощным во владении своего альтер-эго. Тот, кто боролся за ее жизнь и здоровье, пусть она не обещала ему взаимности. И тот, из чьих рук Акаши буквально вырвал ее в последний момент, обратив его тихий триумф в прах, в ту же секунду вбитый дождем в дорожную грязь. Он должен был ненавидеть, презирать каждой фиброй души. Ибо даже представить себе было трудно, через какие муки прошел этот человек. И Сейджуро ждал, что лучник ярче других будет выказывать свою справедливую неприязнь. Но прошла всего неделя с их первой встречи, и картежник затих. Практически не точил он более зубы об острые слова, которые могли задеть за живое, лишь порой проверял на прочность своим фамильярным обращением и глупыми подколками. Но Сейджуро нисколько не задевало, что одноклассник Ханны мог позвать его по случайному прозвищу или же вновь напомнить об относительно невысоком росте как бы между строк. И Нишики видел это, каждый раз отвечая на приветливую улыбку подозрительным взглядом с прищуром. В начале триместра могло показаться, что Фукуи притаился. Затих, точно дикий зверь перед прыжком, и лишь наблюдал за президентом студсовета со стороны, практически не попадаясь на глаза. С немым вопросом в серебряных очах, с тихим подозрением, лучник смотрел на него без опаски, что так часто можно было заметить в лицах других, но так, словно капитан баскетбольной команды в любую секунду мог обернуться своим злосчастным альтер-эго и вновь начать выбрасывать пренеприятные фортеля. Парень был точно осторожный ребенок, изредка тыкавший в неподвижную гадюку палкой с целью убедиться, что та окончательно издохла. Занятый проблемами в школе, Акаши в какой-то момент и вовсе перестал обращать на Нишики внимание. Но стоило ему лишь немного забыться, лишь слегка ослабить бдительность, как тот умудрялся напомнить о себе в выходные дни, в палате Мирадзаки, обрушиваясь на голову с треском и грохотом, с каким ломается самая стойкая самоуверенность. «Ками-сама, Нишки-кун! Мои любимые… Ты правда запомнил?» - обычно не сомневающемуся в себе Сейджуро, должно быть, никогда не забыть тот день, завершение которого ввергло его в незнакомое доселе чувство жаркой неловкости. Остановившись тогда в полушаге от приоткрытой двери в палату Ханны, он осторожно заглянул внутрь. И увидел широко улыбавшуюся Мирадзаки, с счастливым выражением на лице перебиравшую в пальцах чудесный букет синих ирисов, принесенных Имаи. Пока сам баскетболист стоял там, истуканом, крепко сжимая в руке букет роз, которые она так любила в средней школе, и тихо глумился над собственной излишней самоуверенностью и непредусмотрительностью. Конечно же ее вкусы могли измениться. Мирадзаки Ханна вообще сильно выросла с тех пор, как он видел ее в последний раз в Тейко. И первое время, когда реальность бросала в лицо сей факт пригоршнями кипятка, старшеклассник несколько терялся, пусть ему и хватало самообладания, чтобы скрывать собственную робость, и смекалки, дабы переводить все в статус легкого юмора. Высохли её бесконечные слезы, пропало неуместное смущение по всякому поводу, острее стал бескостный язык. Длинная коса исчезла, словно символ детской простоты, сменившись короткой стрижкой, которую Мирадзаки решилась подновить, будучи в больнице. Вызвать толкового парикмахера на место проблем не составило, за деньги ее отца при желании можно было целый салон стрижек вокруг больницы выстроить. И как же непривычно было смотреть в обрамленное короткой стрижкой светлое, красивое, уверенное лицо и видеть не ребенка, нуждавшегося в постоянной опеке из-за любви к сомнительным приключениям, а самостоятельную, гордую девушку, которую, похоже, даже киотская гопота родного района побаивалась. «Еще бы не запомнить, - сверкнул тогда широкой улыбкой лучник, стоявший к двери лицом, пока Ханна увлеченно разглядывала приятный для глаз букет. Бросив взгляд куда-то в сторону, Имаи скользнул взором по двери и на миг замер, прежде чем расплыться в самодовольной усмешке. Он заметил. И гостя, что стал невольным свидетелем сцены, и кричаще яркие бутоны опущенных алых цветов. – Ведь никто до тебя при мне не называл красные розы пошлыми», - фыркнул он смешливо, не отворачиваясь от прохода. Посыл уж точно не был адресован Ханне. То был легкий, но до крайностей неприятный укол под дых баскетболисту. Никогда в жизни Акаши Сейджуро не хотелось так сильно провалиться сквозь землю. Ёкаев плут слишком откровенно в глазах Ханны умудрялся порой обходить его, преуспевая в попытках отжать столь привычное звание лучшего во всем. На секунду растерявшись, баскетболист уж не знал, что делать: войти внутрь и будь, что будет, или же капитулировать, дабы избежать неловкости. Когда вдруг кто-то взял его под руку, сжимавшую букет, и чуть потянул назад. Имаи только и увидел, что небольшую заминку и пропажу главного соперника из поля зрения на секунду. До слуха присутствовавших в помещении донеслась тихая возня и шуршание полиэтиленовой обертки. Ханна успела разве что голову поднять, когда ее жених предстал перед ней с видом несколько удивленным. Сжимавшим в руках два пластмассовых стаканчика. «Сейджуро-кун, доброе утро! А я уж звонить тебе думала. Ой, - обронила она, сфокусировав взгляд на его руках. - Только не говори… Ками-сама, я чувствую запах миндаля! – улыбнувшись от уха до уха, воскликнула Ханна, тут же осторожно поставив букет в приготовленную лучником вазу. В усладу собственного эго Акаши наблюдал за тем, как всё ее внимание переключилось на него. Губы лучника дрогнули в натянутой улыбке, но Сейджуро легко мог прочесть по его лицу: в этот раз очко осталось за ним. Ками, и откуда только взялось столь обжигающее, щекотливое чувство едкого самодовольства? – Вот так совпадение. Я буквально пятнадцать минут тому назад написала Кисе-куну, что смерть как хочу кофе и мороженого с соленой карамелью». «Тебе не рановато ли кофе?» – выдал со скепсисом Имаи, бросив подозрительный взгляд за спину баскетболиста. «Если это мокко или латте – ничего страшного, там молока больше, чем кофе, - отмахнулась девушка, нетерпеливо потянув к баскетболисту руки. – И за кофе я уже готова убивать. Ты просто мой спаситель, Сей». Нет, конечно, Сейджуро еще со средней школы знал, что Кисе прекрасно разбирается во вкусах подруги, если дело касалось сладостей. Но никак не ожидал, что тот, оказавшись так вовремя рядом, кинется выручать своего бывшего капитана, попавшего впросак. Услышав фразу Нишики, материализовавшийся в коридоре ас Кайджо тихо обронил лукавое: «Так. Рокировочка», - и отобрал цветы у удивленного и несколько растерянного Акаши, всучив ему сладости, которые купил для Ханны, решив сделать той сюрприз. После чего молча вытолкал ко входу, минутой позже замеченный разве что Нишики, впившимся в него «ты на чьей, блин, стороне?»-взглядом. Увлекшаяся разговором с Акаши Ханна даже не заметила друга, который, осознавая ее догадливость, решил ретироваться, пока девушка истребляла принесенные сладости. Многострадальный букет тем вечером был с трепетом обрезан и поставлен в красивую вазу в доме семьи Ямоширо. Вообще, они с Имаи и не думали экспонировать свою внимательность к Ханне, как соперничество. Каждый попросту хотел сделать что-то приятное той, что была вынуждена сутками находиться в четырех стенах, где в будние дни ее одиночество поначалу скрашивали лишь учебники да новенький ноутбук, принесенный господином Мирадзаки. Но каждый раз, ловя на себе бесконечно благодарный взгляд синих глаз, баскетболист остро ощущал нужду даже в столь простом поощрении с ее стороны. И делиться им не хотелось совершенно. Имаи приносил настольные игры; Акаши, заметивший, что Ханна давно не терзала бумагу карандашами и красками, притащил ей несколько скетчбуков и необходимую для набросков канцелярию. Нишики откровенно отвоевал себе единственную в палате вазу вместе с правом приносить букеты; Сейджуро заставил подоконник неприхотливыми комнатными растениями, что прибавляли живости больничному пейзажу. Лучнику, порой решавшемуся пропустить уроки в будний день ради посещения больницы, чаще приходилось ловить девушку, то и дело отключавшуюся ни с того ни с сего, и на руках доносить обратно до койки с их недолгой прогулки по двору. Баскетболист же пару раз вызывался донести ее из палаты до смотровой или процедурной комнаты сразу после операции на голеностопе, когда под рукой не оказывалось коляски. И Ками свидетель, тень недовольства в глазах Нишики в те секунды была слаще любой иной награды. Конечно, Ханна замечала их короткие обмены взглядами, полными чувства собственного превосходства и вызова. И её мягко говоря не радовала сложившаяся у ее больничной койки ситуация. Прошло всего пару недель, прежде чем Сейджуро наконец сумел задушить в себе все сомнения, грозившие вылиться глупой, разрушительной ревностью, что то и дело подло пыталась проникнуть в его мысли каждый раз при виде Нишики в ее палате. Мирадзаки осторожными, ненавязчивыми жестами давала понять – её выбор не изменился. Пусть кольцо все еще было отложено в полку, пусть Имаи по-прежнему имел право усаживаться рядом с ней, однако помогать подняться и перемещаться по больнице в сознании она позволяла только Акаши. Хоть и проскальзывало в ее взгляде, в сконфуженно опущенном лице чувство острой неловкости в такие моменты. Но что она могла сделать? С порога послать человека, который, судя по услышанному и по груде воспоминаний Императора, расшибался перед ней в лепешку, не требуя ничего взамен? Акаши видел: Ханне было бесконечно жаль. Улыбаясь однокласснику, тихо смеясь с его шуток, она старалась скрыть это тяжелое, унизительное для адресата чувство. Но Имаи был слишком наблюдателен, чтобы не замечать ее истинного настроя. Вот только он сам, похоже, искренне не понимал, как можно было выйти из подобного тупика, покидать который наверняка было бы невообразимо больно. Как знать, сколь долго продлилось бы их тихое, понятное лишь им двоим соперничество, если бы в какой-то момент жизнь сильной рукой не столкнула их на одну сторону баррикад. Против немного-немало администрации родной школы, что с самых событий финального матча национальных по волейболу спала и видела, как вытурить из Ракудзан опростоволосившуюся девушку. Это случилось в начале февраля. Глава администрации как мог откладывал окончательное решение, ссылаясь на сложность случая. Наверняка ему страшно не хотелось расстраивать одного из главных спонсоров школы, по итогу вовсе того лишившись. Однако стоило директору Утакате набраться решительности и начать работать над приказом об исключении, как Акаши, уловивший, куда дело клонится, застал как-то мужчину в коридоре подле кабинета и поспешил напомнить, что ему самому придется так же перевестись по причинам, которые не задумываясь назвал семейными. Президент студсовета, виртуозно умевший читать оттеночные эмоции на каменных лицах серьезных людей, сумел уловить тогда тень сомнений в суровом взгляде директора. Но едва ли встреча с несколько неприятным заявлением второго лучшего ученика школы смогла выбить главу администрации из колеи тогда. Возможно, разрывавшийся между двумя непростыми решениями мужчина в конечном итоге все же решился бы избавиться от проблемной девчонки, пусть столь великой ценой. Когда вдруг на сцену вышел самый неожиданный из возможных союзников. - Прошу простить, Утаката-сама, я невольно подслушал ваш разговор, - раздался до приторного учтивый голос за спиной. Чуть повернув голову, Сейджуро увидел приятную улыбку на лице лучника. Что смотрелась жутковато на фоне опасно блестевших серых глаз. Нет, Имаи не стал также грозить уходом. Он лишь осторожно заметил, что очень добрые люди могут нашептать Мирадзаки-саме о том, что школе было известно о неприятном происшествии с падением его дочери с лестницы незадолго до того, как ее состояние стало быстро ухудшаться. - Как думаете, что он сделает, узнав, что школа не просто поспособствовала ее уклонению от госпитализации, но ко всему прочему позволила продолжать представлять себя на серьезных соревнованиях? Директор ничего конкретного тогда не ответил, пусть лицо его и тронуло выражение крайнего недовольства. Нет, ну как посмел малолетний наглец почти открыто угрожать самому главе администрации? Поставив точку в их коротком диалоге довольно расплывчатым заверением, мол, вопрос все еще находится на рассмотрении, мужчина, сославшись на срочные дела, ретировался, оставив школьников одних. - Почему ты так хочешь, чтобы Мирдазаки продолжала тут учиться? – послышалось сухое из-за плеча. Нишики вмиг растерял и намек на добродушный настрой, стоило директору исчезнуть в глубинах коридора. – Тебе не кажется, что ей будет непросто продолжать учебу здесь после всего? - Это решать только ей, - спокойно ответив на пристальный, даже требовательный взгляд, непринужденно выдохнул президент студсовета, повернувшись к внезапному собеседнику лицом. – Ханна не из тех, кто убегает от трудностей. Наверняка она решится хотя бы попробовать побороться за свою погубленную репутацию и за место здесь, - отведя глаза, парень с легкой улыбкой кивнул поприветствовавшим его школьницам, что проходили мимо. Насколько же приятнее было замечать в ответ легкое смущение и улыбки вместо прежней оторопи со стороны ровесников. - Пока она ни словом не обмолвилась о намерении перевестись, я считаю необходимым отстаивать ее право на выбор. Нишики проводил девушек хмурым взглядом, и даже от проницательности капитана баскетбольного клуба в тот миг оказалось сокрытым направление его мыслей. Но лучник молчал недолго. Медленно выдохнув с заметным смирением, он вновь наградил баскетболиста прямым взглядом. В котором угадывалось доселе незнакомое в исполнении Имаи выражение согласия: - Туше́, - опустив руки в карманы, он обошел Сейджуро, более не оглядываясь на того, отпустив напоследок лишь подозрительно уверенное: - Директор уступит. И пусть подобная уверенность в заявлении Нишики могла показаться чрезмерной, ибо упрямство человека, находящегося во главе рейтингового учебного заведения, едва ли могло знать границы, в конечном итоге Имаи, решивший ворваться в сию закулисную игру с ноги, оказался прав. Правда, для этого ему пришлось стать зачинщиком фееричного скандала. Не прошло и пары дней от случая в коридоре, как на всю школу прогремел новый выпуск газеты клуба журналистики, на первой странице которого красовалась чудесная колонка под авторством Такаги Юмэ, решившей наконец сполна отдать Ханне долг за заступничество на фестивале. Сейджуро едва ли смогли бы переубедить в очевидном: это Имаи надоумил на столь дерзкий выпад одноклассницу. Но умалять ее роль было бы полным неуважением к проделанному ею исполинскому труду. Раскопав немалое количество информации о болезни Ханны и сопоставив ее с тем, что удалось вытрясти из недовольных волейболисток о происходившем последние месяцы в их клубе, журналистка написала разгромную статью, в которой на всеобщее обозрение обвиняла школу в безалаберном и откровенно циничном отношении к своим талантливым ученикам. Статья так и называлась: «Расшибись в лепешку и, будь добр, на выход». Так Такаги-сан ознакомила всех свидетелей признания Ханны в собственном предательстве с простым фактом: больная девушка не отдавала себе отчета в собственных действиях, а школа продолжала потакать ей в ее стремлении убиться ко всем ёкаям во имя взятия для Ракудзан очередной вершины. И пусть некоторые факты были приукрашены, а нескромные выражения – утрированы, статья достигла своей цели. Конечно, школьнице не простили абсолютно все ее огрехи. Но теперь у учащихся старшей школы Ракудзан появился новый злодей, на которого можно было перекинуть добрую часть негодования. Шуму, естественно, поднялось немерено. Там, где начало нарастать удивление учеников, замаячило и негодование их глубокоуважаемых родителей. В конечном итоге клуб журналистики, солидарно вставший на защиту своей младшей участницы, отделался предупреждением. Директору же пришлось свалить всю ответственность на молодого учителя, значившегося куратором волейбольного клуба, и отстранить его от работы до окончания разбирательств, а через некоторое время и вовсе сдаться, уступив напору защитников Мирадзаки и пообещав для той неприкосновенность. - А ты, оказывается, страшный человек, Имаи-сан, - с тихим смешком протянул Акаши, позволяя металлической двери закрыться за спиной. В те дни на улице стоял совсем небольшой плюс, однако лучник по какой-то причине предпочитал выбираться на крышу в обеденный перерыв, не удосуживаясь даже куртку на плечи накинуть. - Вот холера, и нашел же, - сорвалось с усталым стоном с уст парня, с недовольством уставившегося на президента студенческого совета. - Будто ты в самом деле прятался, – с хитрецой ухмыльнулся тот, остановившись в паре метров от ровесника. - Не то, чтобы мне сильно приятно каждый день наблюдать твою довольную рожу, знаешь ли, - отбил Имаи, закрыв наполовину опустошенный бенто. – Надеюсь, ты не вообразил из-за моей помощи в переубеждении директора, что мы резко стали друзьями. - Нет, я все прекрасно понимаю. Ты помогал Ханне, - спокойно выдохнул баскетболист, опустив начавшие замерзать пальцы в карманы брюк. Нишики видел, как медленно исчезла легкая улыбка со светлого лица. Следующие слова капитан баскетбольного клуба отпускал, став заметно серьезнее, принявшись рассматривать сетку, что ограждала крышу. – На самом деле, мне это даже на руку сейчас. Ведь именно из-за неприязни ты не станешь юлить в ответ на вопросы. - Вопросы? Ками, с чего ты решил, что я стану делиться с тобой чем-то? – Имаи усмехнулся с издевкой, внимательно вглядываясь в спокойное лицо человека, которого куда привычнее было видеть надменно хладнокровным, нежели таким… безмятежным. - Полагаю, тебе будет приятно своими руками в очередной раз ткнуть меня в случившиеся по моей же вине беды, - медленно выдохнув, Акаши вновь повернул голову, встретившись с лучником глазами. – Случай на лестнице, о котором ты заговорил при директоре, и события, последовавшие за этим… Ты ведь не из тех, кто стал бы махать кулаками без веской причины. Но тогда случилось что-то из ряда вон, выбившее из колеи не только тебя, но и Ямоширо-сан. Одноклассник Ханны, даже не пытавшийся скрыть своего удивления, уставился на собеседника с таким видом, будто услышал нечто крайне неожиданное. Пусть прямой просьбы так и не прозвучало, было видно: Нишики прекрасно понял, что именно от него хотел баскетболист. И стремление Акаши в очередной раз встретиться лицом к лицу с одной из самых жутких химер, оставленных ему в подарок альтер-эго, вынудило его отложить обед, смеряя баскетболиста взглядом, каким меряют разве что отчаянных безумцев. - Значит, ты не вспомнил, - выпалил лучник наконец почти шепотом, глянув на палочки, что крутил в собственной руке. И пусть на его губах все еще играла усмешка, глаза заметно потемнели из-за нахлынувших воспоминаний. – Даже странно, как это тебя еще Сакура не обрадовала. Почему у нее не спросишь? - Я пытался. Но Ямоширо-сан настойчиво ушла от темы, стоило мне лишь начать клонить к ней. Умалчивание – не в ее стиле, - заметил баскетболист, приподняв раскрытую ладонь, как бы подчеркивая жестикуляцией логичность своих заключений. - Остается сделать простой вывод: Ханна попросила ее ничего не говорить мне о событиях того дня. - Вот как, - сухо выдал лучник. – Что ж, ее можно понять, учитывая ситуацию. Может, тебе действительно было бы лучше узнать обо всем из ее уст. - С каких пор ты заботишься о том, что было бы лучше для меня? – с хитрой усмешкой подловил президент студенческого совета, нарвавшись на тень тихого презрения, холодно сверкнувшую на дне серебристых глаз. - Послать бы тебя куда подальше, а? Наконец перестав терзать бамбуковые палочки для еды, одноклассник Ханны тяжело вздохнул, опустив лицо. Что-то взвесив про себя, он окинул Акаши оценивающим взглядом. Будто пытался найти в его образе хотя бы намек на сомнение. Однако, не встретив оного, вдруг бесшумно засмеялся к удивлению капитана баскетболистов: – А ты чертовски смелый. От такого дерьма нормальный человек бежал бы так долго, сколько жизнь бы позволила. А тебе вот так, в лоб подавай. Или надеешься, что Мирадзаки разозлится на меня из-за чрезмерно длинного языка? Хотя нет, точно не то, - тут же ответил он сам себе прежде, чем Сейджуро успел хотя бы попытаться. – Просто ты весь из себя такой правильный и… нормальный, что ли? Аж из себя выводит. - Ну так что? – прервал эмоциональные разглагольствования Имаи президент студенческого совета. - Падай, - сдавшись, кивнул тот на парапет рядом. – История не из приятных. Я сам там не был, но расскажу, что знаю со слов Сакуры. А там уж сам решай, за дело ли по морде получил. - А ты и впрямь гордишься этим, Имаи-сан, - с откровенным смирением выдохнул Сейджуро, приняв приглашение и устроившись недалеко от лучника. - Да еще бы! Мне ж полшколы до сих пор завидует, я в этом уверен, - самодовольно осклабился тот, принявшись укладывать недоеденный обед в школьную сумку. – И всего святого ради, - добавил он с болезненным вздохом, скосив глаза на Акаши, - не нужно этих суффиксов. От твоей вежливости меня в дрожь бросает. Сейджуро думал – а может надеялся? – что самые травмирующим воспоминания из арсенала его альтер-эго уже были вытянуты из глубин чужого сознания и эмоционально пережиты как факты, с которыми можно было разве что смириться. Он рассчитывал, что ему не вспомнить зрелища страшнее, чем яркая картинка прыжка Ханны с крыши спортивного зала или ее падение на рассыпанные по полу острые канцелярские кнопки, из-за которого теперь, каждый раз оказываясь рядом с ней и выслушивая очередной ее рассказ о бесконечных приключениях, он мог подолгу всматриваться в маленькие шрамы на ее ладонях, оглаживая узкие светлые отметины большим пальцем руки и ощущая, как неприятное, саднящее чувство терзает изнутри от осознания собственной причастности к ее ранам. Он думал, что успел смириться даже с фактом собственной вины в усугублении травмы голеностопа Мирадзаки. Еще до фестиваля, даже до Ракудзан, тогда, в Тейко, должно быть именно из-за него травма волейболистки окончательно получила статус хронической. В день, когда ее под воротами школы из лужи пришлось вылавливать Кисе. И пусть Рёта донес эту историю до своего бывшего капитана в крайне осторожной форме, едва ли его тон и попытка сгладить углы смогли хоть как-то приуменьшить очередной рояль, с треском разбившийся прямо о голову Сейджуро. Кто же знал, что самый страшный удар придется принимать позже, едва силясь скрыть собственную растерянность перед парнем, что наверняка рад был бы упиться его сокрушенным видом. Он же чуть не убил ее. Не фигурально, не косвенно. Своими собственными руками спустил головой вниз по лестнице, чудом не сломав ей шею и окончательно усугубив ее болезнь. Окажись они в подобной ситуации лет на десять раньше, когда медицина не была столь развита, Ханна бы наверняка… - Еще месяц назад я и подумать не мог, что удосужусь увидеть тебя, белее бумаги, но вот опять… Эй, только в обморок не грохнись, ладно? Не хватало еще тебя в медпункт тащить на радость читателям внешкольного творчества Такаги-чан, – Нишики чуть наклонился, заметив, сколь бледный вид возымел извечно спокойный и собранный президент студенческого совета, безмолвно терзавший потухшим взглядом пустоту перед собой. Казалось бы, Имаи уместно было начать злорадствовать над видом сбитого с толку человека, давно уж возведенного в статус главного недруга. К концу короткого рассказа, вызвавшего ряд ярких образов, замелькавших перед глазами, на Акаши откровенно лица не осталось. Однако президент студсовета не увидел ожидаемой издевки в прямом, изучающем взгляде. Лишь сомнение, с каким парень мерял его с удивительным постоянством. Будто пытался в очередной раз понять, кто именно сидел перед ним, и убедиться, что его не пытались ловко обвести вокруг пальца. - Творчество? – сморгнув с глаз пелену, переспросил Сейджуро в попытке отогнать прочь повисшую тишину. Выпрямившись, он усталым жестом коснулся пальцами переносицы, стараясь вернуть себе прежнее самообладание. Оглянувшись на одноклассника Мирадзаки, Акаши увидел, как лицо того тронуло выражение неприятия и легкого раздражения, когда он фыркнул, будто вспомнив что-то крайне неловкое: - Лучше тебе не знать. Поднявшись, лучник за ремень подтянул с пола школьную сумку, откровенно вознамерившись податься к выходу с крыши, подчеркнув конец диалога, что был ему не особо приятен: – В любом случае, я рассказал, что знал. С твоего позволения, остаток перемены я хочу провести в тишине. Акаши смотрел в спину ровесника, что, осанившись, широкой волевой походкой направился к выходу с крыши, стремясь скорее отгородиться от неожиданного собеседника толстой металлической дверью. Смотрел и все понять не мог, отчего упрямый вид горделивого одноклассника Ханны то и дело вызывал приступы легкой тревоги. Кем он был, этот едва знакомый юнец, скрывавший за сжатыми до ходящих желваков зубами и недобродушной, натянутой ухмылкой, за обманчиво спокойным тоном голоса целый букет тяжелых, разрушительных эмоций. Неприятелем, что про себя жалел о возвращении наследника Красного дома? Соперником, который не мог смириться с тем, что Ханна не пожелала выбрать его? Потенциальной угрозой, что будет остаток жизни дышать в затылок и ждать шанса для мести за причиненные обиды? Или же… «Именно он стал причиной того, что Император попал на площадку в тот день, не проспав по итогу и часа», - легкой вуалью коснулся разума голос Ханны из совсем свежих воспоминаний. Тогда, сидя за учебниками по обществознанию, школьники ненадолго отвлеклись, разговорившись о событиях в Ракудзан. И девушка, подняв взгляд на свежий букет, вдруг вспомнила лучника, чей грозный вид слишком заметно беспокоил ее в последние дни. Осторожно оглаживая пальцами шелковые лепестки белых пионов, покоившихся в вазе, она мягко улыбнулась, но в глазах ее затаилась тихая, глубокая печаль. «Не знаю, сыграло ли это какую-то роль, но, как мне кажется, твое возвращения итог суммированных усилий нескольких людей. И Нишики-кун был среди них. Среди нас, точнее… - выдохнув, она чуть качнула головой, опустив глаза на собственные руки, после чего с неловкой усмешкой покосилась на баскетболиста, убрав за ухо прядь упавших на лицо волос. – Да, он помогал именно мне. Но даже не думал останавливаться, осознавая, что действует в ущерб своим интересам. Знаешь, именно Нишики-кун помог мне, когда после неудачного падения меня накрыли первые серьезные приступы. Не дрогнув перед моими угрозами, вызвал врача и был со мной, пока я восстанавливалась. Быть может, он спас меня тогда, - она поежилась, принявшись слегка растирать ладонью собственное плечо, точно от холода. - Он просто невероятный человек. Пусть ему не чужда эмоциональность, он всегда оставался бесконечно рассудительным, как и положено наследнику огромного и влиятельного клана». Баскетболист слушал и молча впитывал слова, наблюдая за легкой сконфуженностью в движениях девушки, так неожиданно вспомнившей одноклассника. И как же странно было осознавать простую, казалось бы, истину: нет, больше баскетболист не ощущал уколов тихой ревности, стоило Ханне посмотреть на очередной подарок лучника с бесконечным теплом. Ее искренняя благодарность была более, чем уместна, и никак не несла в себе любовного подтекста. Со временем Сейджуро научился принимать эту мысль за неоспоримый факт, и оттого довольно скоро потерял к притязаниям соперника на Ханну всякий враждебный интерес. «Да, сейчас он шутит, юлит и подкалывает, выставляя напоказ свою беззаботность. Но я не удивлюсь, если на самом деле, внешне оставаясь спокойным, он кипит от злости, не понимая, что делать со всем этим, - вновь затараторила девушка, медленно покачав головой. - Не понимает, что делать с твоим возвращением также, как я не понимала, что должна была делать с Императором когда-то давно. С ним самим и фактом его появления в моей жизни. Я боюсь за Имаи-куна, Сей, - добавила она еще тише, подняв на баскетболиста осторожный взгляд, будто опасаясь, что ее слова могут его задеть. - Боюсь за друга, который, ведомый хорошо замаскированными невообразимыми печалями, может свернуть и пойти не той дорогой. Тем более после того, что твой отец… - поддавшись нити собственного повествования, Ханна вдруг оборвала себя на полуслове, засомневавшись на секунду. Но совсем скоро продолжила, улыбнувшись уголком губ. - Наверное, я не имею права рассказывать вот так чужие истории. Но надеюсь, ты сможешь мне поверить, если я просто скажу, что из-за Акаши Масаоми его жизнь долгое время была похожа на ад». И он поверил. Конечно, Сейджуро, как никто другой знал, что его отец не был святым. Пусть его не посвящали в дела дней далекого прошлого, когда его семья оказалась в упадке из-за борьбы Масаоми с непонятными для тогда совсем еще маленького сына врагами, баскетболист знал из уклончивых, коротких рассказов матери и уцелевших в скромном количестве газетных вырезок, что смог найти и прочесть сильно позже. Для юного Акаши вообще всегда было загадкой, отчего отец, всеми силами старавшийся вырастить подготовленного наследника, любыми методами стремился оградить его от темы вражды с кланом картежников. Из этого стремления, должно быть, и росли ноги у его здорового любопытства. Будучи по натуре своей пытливым и довольно упрямым, если дело касалось поставленной задачи, Сейджуро сумел найти немного информации, пусть собирать ее и приходилось по крупицам. Но он даже подумать не мог, что начало всей кровавой заварушки могло быть как-то связано с предпоследним именем, начертанном на могильном камне его семьи. Спрашивать о котором отца означало вызвать вспышку редкостного недовольства. Баскетболисту в свое время не составило труда сложить два и два, на семейном алтаре едва ли мог оказаться простой однофамилец. Года жизни указывали на то, что Акаши Хироки приходился его отцу младшим братом. Вот только до рассказа Ханны о событиях пира в доме Фукуи Киры Сейджуро и предположить не мог, что его дядю постигла столь страшная судьба. Судьба, ставшая не стартом, но апогеем, следствием вражды, о начале и причинах которой едва ли теперь мог кто-то вспомнить. Упрямство и всепоглощающая озлобленность, наслаивавшиеся друг на друга ёкай знает сколько поколений и лишь усугубившиеся во времена известного своей жестокостью Акаши Рейдена, деда Сейджуро, стали подобны огромному нарыву, который грозил рано или поздно лопнуть, окатив всех, причастных и невинных. Что и произошло по итогу, вспыхнув пожаром взаимной ненависти, бесконечной, зацикленной самой на себе и оборванной невообразимым чудом, о котором сын Масаоми до сих пор ничего не ведал. Ведь война будто стихла сама по себе в одночасье, оставив героев хрупкого перемирия без имен. И вот теперь, осознавая, что темное семя глухой обиды после всего пережитого могло дать крепкие ростки в душе человека, которому баскетболист был искренне благодарен за помощь Ханне, и разрастись бедой непредсказуемых масштабов, Сейджуро чувствовал себя беспокойно. Их с Фукуи вражда казалась ему чем-то в корне неправильным. Наверное, потому ему в моменте так сильно захотелось хотя бы попытаться выдернуть зародыш горького сорняка, даже пусть был риск попутно изранить незащищенные ничем раскрытые в примирительном жесте ладони. - Имаи, постой, - сорвалось с губ впереди мысли неожиданно настойчивое, вынудившее лучника остановиться. – Ты прав, друзьями нам едва ли стать, и рассчитывать на подобное было бы наивно с моей стороны. Большую часть событий я сумел восстановить, потому прекрасно понимаю твоё ко мне отношение, - ровным тоном произнес Акаши, внимательно наблюдая за замершим ровесником. Заметив, как тот чуть повернул голову, скосив на него пристальный взгляд серых глаз, Сейджуро, поднявшись, продолжил спокойным, располагающим тоном, внешне ни на грамм не потеряв в решимости: - Но и врагом тебе я быть не хочу. Потому… Если тебе есть, что сказать мне – говори в лицо, здесь и сейчас. Имаи замер соляным столбом, оставшись к Сейджуро вполоборота. Искренне удивление слишком явно проступило на его лице, вскоре исказившись злой иронией и недоверием. Он вперил в президента студсовета жутковатый, прожигавший до костей взгляд и стоял так с минуту, будто испытывая собеседника. Но Акаши и не подумал отвести глаз. Он был настроен решительно, пусть и не мог до конца предугадать, куда их должен был привести довольно спонтанный диалог. Имаи, медленно набрав полную грудь воздуха и тихо выдохнув, в попытке усмирить внутренний пожар, наконец разорвал зрительный контакт, повернув голову к ограде. - Нда, от этого и впрямь недолго двинуться, - пренебрежительно цокнул он. - Я все думал, отчего Ханне так тяжко было порой найти вектор поведения в твоем отношении, но теперь, будто оказавшись на ее месте, но с диаметрально противоположными ощущениями, я… Оборвав себя, точно не найдя нужного окончания для фразы, парень шумно выдохнул, прикрыв глаза. Желваки, как признак едва сдерживаемых эмоций, заходили на непроницаемом лице. Акаши мог прекрасно счесть некую внутреннюю борьбу, что Имаи вел с собой, выдав в конечном итоге с нажимом: - Зачем тебе это, Акаши? Просто оставь меня в покое, и разойдемся миром. - На время – да. Но проглоченная злость всегда возвращается в троекратном размере так или иначе, - спокойно обронил Сейджуро, чуть качнув головой. Он оставался удивительно расслабленным, несмотря на безрассудное стремление растормошить осиное гнездо, с которым легко можно было сравнить все больше выходившего из себя лучника. - Я не из тех людей, что откладывают проблемы в дальний ящик, позволяя им бесконтрольно разрастаться. - То есть я – проблема? – диковато усмехнулся Имаи, несколько ошалев от подобного заявления. - Если смотреть на тебя вне контекста, как на наследника клана Фукуи, затаившего обиду, - чуть пожал плечами баскетболист, но тут же добавил, пресекая шанс остаться неправильно понятым: – Но сейчас передо мной стоит не сын Киры, которого, возможно, придется опасаться. Я смотрю на человека, которому обязан жизнью Ханны. И мне просто неприятно осознавать, что единственное, чем я могу отплатить тебе – остаться главной мишенью твоего презрения. Неужели это действительно единственный путь? Упрямо поджатые губы, прищуренный взгляд, полный недоверия, до боли, до дрожи сжатые кулаки… Весь образ лучника в тот миг представлял из себя воплощение упрямства и отрицания. И Сейджуро, не успевший толком понять натуры человека, что стоял перед ним, ощетинившись незримыми играми, начинал искренне опасаться, что он действительно либо набросится на него, либо уйдет, так и не позволив предложить хотя бы подобие примирения. Но… - Ками, ну что за шутки? Должно быть, чувство, что надо мной кто-то потешается, еще долго будет меня преследовать, - вдруг выдохнул лучник с горьким смешком, опустив ладонь на лицо. – И что я могу сказать, вообще? Учитывая обстоятельства, не будет никакого смысла, начни я что-то предъявлять тебе. Причина моих негодований канула, рассыпалась, скрылась с глаз долой, мне только и остается, что постоянно напоминать себе об этом, глядя в твою сторону. По понятным, я думаю, причинам, - дробью соскочило с его губ, сочащееся концентрированной иронией. - И все же ты злишься. Пусть топишь эту злость в себе и скрываешь ее с завидным мастерством, - осторожно констатировал президент студенческого совета, как бы подтолкнув Имаи к продолжению монолога. - А разве моя злость – это странно? – даже не думая сопротивляться эмоциональному порыву, воскликнул тот в сердцах с кривой усмешкой, раскинув руки и принявшись несдержанно жестикулировать в такт повышавшемуся тону голоса. – Целый год известный нам индивид с твоим лицом портил жизнь мне и девушке, которую я умудрился полюбить и которую мне приходилось защищать от него всеми возможными способами. Пока она сама продолжала тянуться к… тебе Шредингера*, упрямо калеча себя вопреки здравому смыслу! И ты!.. И этот человек даже не думал останавливаться, все продолжал унижать ее и ломать ее волю через колено, точно слишком широкий сук, с хрустом и откровенным наслаждением! Она должна была ненавидеть Акаши Сейджуро, должна была презирать человека, что медленно убивал её телесно и морально. Твою ж мать, она должна была начать смотреть на меня! – воскликнул он, ни на йоту не сдерживая возмущения, коим было полно каждое его слово, отдавшись волне накрывшего его с головой гнева. - Но как бы я не старался, как бы не поддавался соблазну поверить в возможность счастливого финала – с самого начала судьба прописала его не для меня, - бросил он со злым, горьким смешком, коснувшись раскрытой ладонью груди, после чего отвернулся, вперив глаза в бетон под ногами, и, немного помолчав, продолжил куда тише, словно резко растеряв в спеси: - Мирадзаки ждала тебя. С самого первого дня и до последней минуты, будучи в здравом уме или в горячечном бреду. Каждый раз, в каждый удобный момент она напоминала об этом мне и себе самой, продолжая двигаться вперед лишь на силе веры в твое возвращение. Я вступал в игру уже проигравшим. И сейчас, чувствуя себя полным идиотом, конечно, я с превеликим удовольствием выместил бы все свое разочарование и раздражение на главной причине своих бед. Но того урода попросту нет! Последняя фраза Имаи сочилась всеобъемлющем разочарованием. С силой сжав зубы, всё еще силясь удержать в дрожащих пальцах последнюю каплю самообладания, Нишики фыркнул, не теряя натянутой, дрожащей усмешки: - Ёкаи, никогда не думал, что буду жалеть о пропаже этого чудика, - после чего, медленно выдохнув, он вновь взглянул на Акаши, что молча слушал, позволяя ему выговориться. И смотрел с поразительной, непривычной лучнику участливостью. - Требовать что-то с тебя, все равно, что фарфор в стену метать. Толку никакого, одни убытки, - заключил Нишики неожиданно смиренно. – Я начал это понимать с первого дня, как ты явился. И сейчас лишь сильнее убеждаюсь. Хочется ли мне злиться на тебя? Да, черт возьми, мне кажется это естественным. Но я просто не могу. Даже тот факт, что ты сын треклятого Масаоми, не помогает. И это бесит, как ничто другое и… Я уже говорил, что чувствую себя идиотом? Очередной горький смешок завершил довольно сбивчивый, скорый монолог Имаи. Отпустив ремень сумки, лучник позволил ей сползти с собственного плеча и плюхнуться под ноги и даже, казалось, не обратил на нее внимания. Опустив голову, он медленно, с легким нажимом провел ладонями по лицу и вверх, приглаживая волосы, после чего замер, вперив взгляд перед собой, и растерянно проговорил: - Зачем я вообще говорю тебе об этом? Ками, наверняка сейчас ты думаешь о том, до чего же я жалок. - Ты не прав, - тихо, но твердо, с уверенностью в собственных словах, ответил баскетболист. – Напротив, я поражен твоей честностью. И сейчас, услышав тебя, я могу с легкой душой признать, что ошибался на твой счет, - поймав на себе откровенно недоверчивый взгляд, Акаши позволил себе легкую, умеренно снисходительную улыбку. – Твоя злость вполне естественна. Я могу понять ее и готов принять, если таковым будет твое желания. Но я ни в коем случае не намерен оскорблять тебя своей жалостью, это было бы низко с моей стороны. Напротив, я хочу сказать, что уважаю тебя, Имаи. Нишики на миг будто опешил, приняв вид крайне изумленный. Но уже спустя пару мгновений с его уст сорвался уже столь знакомый смешок, за который он поспешил прибрать истинные чувства, все еще рвавшиеся наружу, точно пойманная, еще живая рыба из рук. - Ты всегда найдешь, как ответить так, чтобы агрессор почувствовал себя неловко, да? Красноречивый ты засранец, Акаши, - послышался тяжелый вздох, в котором были различимы смешливые нотки. Только в этот раз в его голосе было больше примирения, нежели яда. – Казалось бы, поделом. Я видел грабли, я осознавал их размеры и все равно решился наступить на них, добровольно подставив лоб. Я набил шишку, они не сломались – довольно ожидаемый исход. Но ощущение, будто я временно лишь занимал чье-то насиженное место, страшно бесит, – выпалил он, глянув на напряженные пальцы собственных рук. – Нет, я действительно ни о чем не жалею. Ни о том, что ввязался в ваши с Мирадзаки дела, ни о том, что решился помочь ей. И, быть может, даже тому, что сейчас я могу разговаривать именно с тобой, а не твоим альтер-эго, я, в какой-то мере, рад. Без обид, но от того клоуна проблем было бы – не оберешься, характер у него, мягко говоря, так себе. Заметив, как в ответ баскетболист едва заметно ухмыльнулся, опустив лицо, как бы принимая невесомый тычок в свой адрес, Нишики опустил руки и понуро посмотрел на свою сумку, лежавшую у ног. Недолго думая, он подобрал ее и, закинув ремень на плечо, поднял взгляд откровенно усталый. Акаши смолчал, посчитав неуместным вторгаться в монолог человека, что упорно старался бороться с собственным негодованием. Баскетболист мог лишь попытаться представить, какого было чувствовать себя единственным, по сути, проигравшим в истории, что закончилась лучшим образом. Резко выдохнув, лучник во второй раз повернулся к президенту студенческого совета спиной с намерением наконец уйти. Но в этот раз в высокой фигуре, в развороте плеч и в неспешной походке не нашлось места злобному напряжению, что так легко мог счесть Сейджуро еще пару минут назад. Небрежно махнув рукой напоследок, Нишики произнес неожиданно тихо: - Не беспокойся за грядущее. Я кто угодно, но не идиот, чтобы масштабные распри на чувстве обиды творить. Особенно после того, что в нынешний хрупкий мир вложила Кира, в моих интересах сохранить его, - открыв наконец дверь, ведшую обратно на лестницу, парень оглянулся в последний раз и оценивающе осмотрел Акаши, что продолжал внимательно смотреть в его сторону. - За меня переживать тем более не стоит – уволь от подобной чести. Со своей заваренной кашей я как-нибудь разберусь. Ты, главное, свою расхлебай, - лишь после этого металлическая дверь наконец закрылась за его спиной, ставя точку в спонтанной и богатой на откровения сцене. *** Нишики смотрел на светившиеся здоровьем фикусы на подоконнике палаты и неволей вспоминал комнатные растения в классе 1-1, которые раньше будто доступа к свету и кислороду не имели, а теперь чуть из собственных горшков не выпрыгивали с корнями, разросшись. Смотрел и не переставал ловить себя на навязчивой мысли, от которой он долгое время продолжал отбиваться на автомате, боясь в нее поверить и снизить бдительность. Император действительно ушел. Пусть в школе по пальцам рук можно было пересчитать людей, которые знали точно, что случилось с внезапно оттаявшим президентом студенческого совета, перемены в нем все будто кожей почувствовали. Нет, он не стал сильно разговорчивее, не рвался быть центром событий и по-прежнему казался с виду важным, как и полагал его статус. Весь его идеальный, выштрудированный образ вселял в обывателей уважение и трепет, что внушал не только гордый стан главного отличника школы, но и звонкая фамилия. Однако теперь и без того раздражавшая глаз фигура баскетболиста увенчалась непривычным дополнением. Оказалось, Акаши Сейджуро умел улыбаться. Не наигранно или натянуто, не вынужденно или надменно, даже не с безумием человека, собравшегося свернуть обидчику шею, нет. Просто, непринужденно, совершенно по-человечески, при этом с уважением обращаясь к каждому, к кому бы не пришлось обратиться. Императора Акаши не просто уважали. Его побаивались за неимением и малейшего представления о размерах тараканов, что блуждали в высоко поднятой голове. Он был непредсказуем и надменен, пусть и мог проявлять напускную учтивость ради сохранения образа обычного человека во имя получения полезных социальных связей. Надо сказать, мимикрировал под окружение тот мастерски. Лишь перешедшие ему дорогу смогли докопаться до истинной его натуры, своими глазами узрев монстра, что прятался за оболочкой старшеклассника. Того самого монстра, чье незримое присутствие, называемое многими тяжелой аурой, с известной силой давило на несчастных, оказывавшихся с Акаши в одном помещении. Этот же, совершенно новый для Нишики Акаши, напротив привлекал к себе людей незримым ореолом света. От которого порой страшно хотелось загородиться руками, дабы так сильно не жгло глаза на умопомрачительном контрасте. Люди, сумевшие за год узнать президента студенческого совета поближе, какое-то время недоверчиво косились в его сторону, пытаясь понять, то ли зловредный коротышка умом тронулся, то ли у них у самих крыша начала отходить. В то время как остальные, кого тяжелый характер Акаши почти не коснулся, восприняли его преобразование, как что-то вполне естественное. Довольно скоро перестали замолкать при его неожиданном появлении в коридоре расшумевшиеся старшеклассники, постепенно отвыкли оборачиваться опасливо вслед одногодки. Девчонки так и вовсе принялись наперебой звонко привечать капитана баскетболистов, стоило тому показаться на горизонте, специально привлекая его внимание, после чего пискливо перешептывались, споря о том, кому именно он ответил с приветливой улыбкой. Но как бы Нишики не хотел найти подпитку для новой злости на неприятеля хотя бы в заигрывании с дамами, пока Ханне приходилось отлеживаться в больнице, гаденыш вообще повода не давал. Да, он был учтив и вежлив со своим окружением, но не более, чем того требовал самый простой этикет. Даже улыбаясь в ответ на щебетания особо навязчивых девиц, он держал границы, оставаясь незримо неприступным. А Нишики прямо-таки искал причины злиться. Увлеченно, почти остервенело, пытался отыскать хоть что-то, в чем мог справедливо обвинять нового Акаши, дабы упиться ощущением собственной правоты на его счет. Но президент студенческого совета лишь подкидывал новые поводы подавиться собственной придирчивостью, убеждая вновь и вновь, неутомимо и ненавязчиво: Ханна не лукавила и не преувеличивала тогда, на крыше, с теплом и тихим трепетом вспоминая некоего эфемерного строгого к себе приятного человека. Однако понятия учтивости и дружелюбия никак не хотели сходиться в голове Имаи с образом Акаши Сейджуро, как не подходят друг другу паззлы, взятые из разных наборов мозаики. Поначалу, впервые столкнувшись с прямым, уверенным взглядом малиновых глаз там, на парковке, Нишики решил остаться верным своему непоколебимому убеждению: он никогда не примет его, как человека. Не после всего, что он сделал Ханне. Однако выполнить данное себе обещание оказалось удивительно тяжкой задачей. Сначала, в первый же день, раздражающе спокойный и стойкий в своих стремлениях разгрести за Императором мусор баскетболист абсолютно неожиданно извинился за развязанную по его приказу драку. Еще через какое-то время вручил документ о восстановлении в клубе стрельбы из лука, взяв на себя ответственность объясниться перед сенпаями кюдоиста. Потом, начхав на статус любимчика администрации, бросился спорить (пусть подбирая слова и интонацию, но все же!) с директором по поводу права Ханны остаться учиться в Ракудзан. А затем вообще настойчиво потребовал жестокой, безальтернативной правды о своих поступках от самого Нишики, прекрасно зная, что лучник его точно жалеть не станет. Но даже после рассказа, Акаши умудрился пойти дальше, втянув Имаи в диалог, который, как Нишики позже признал себе, был действительно необходим ему самому. Имаи нуждался в том, чтобы выпустить пар. Горечь и легкая, но едкая зависть, разочарование и бесшумная злость, ощущение несправедливости и жгучая ревность - весь спектр отвратных ощущений, что потеряли свою конкретную мишень, сутками крутился в тяжелой голове, не давая и секунды покоя. Множась и ширясь, неприятные мысли бесконтрольно метались, разрывая разум, грозясь начать бродить там, на задворках сознания, и выйти из-под контроля, обернувшись самым настоящим взрывом. Нишики нужно было избавиться от груза мысленной и эмоциональной путаницы, под которой собственные колени уже грозились подломиться. Набить кому-нибудь морду, рискнуть жизнью в неравной драке с кем-нибудь из недоброжелателей из семьи, лишь бы выместить наконец злобу. Или же, на крайний случай, рассказать всё кому-нибудь, вывалить как есть, лишь бы остановить ужасные мучения и услышать совет. Кому угодно, первому из друзей, кто спросил бы, кто потревожил бы встревоженным словом начавшие нагнаиваться душевные раны. Одного Нишики опасался: как бы не вывалить все случайно на Ханну, и без того волейболистка зачастую смотрела на него с неприкрытым беспокойством. Лучник куда больше думал о Сакуре, осторожно поглядывавшей на него с тревогой и немым сочувствием, но ни он, ни она не решались поднять тему его тяжелых дум, должно быть, из-за глупой неловкости. Да и момента подходящего как-то не подвернулось. И тут… Кто ж мог подумать, что шквал живого, искреннего негодования решится встретить грудью именно он? Человек, который прекрасно видел, что Нишики не желал принимать его и всеми фибрами души отрицал его магическое превращение в адекватного человека, постоянно присматриваясь к нему, точно близорукий человек к очень мелкому шрифту. Причем президент студенческого совета зашел не со стороны беспокойства за Ханну, которой слишком явно было неловко перед одноклассником за то, что она попросту не могла дать тому желаемое. О, дерзни Акаши прикрыться ею и ее переживаниями, ему пришлось бы услышать куда больше интересных эпитетов в свою сторону, да добром такое точно не кончилось бы. Но в те минуты баскетболист не расценивал Имаи, как соперника. Он глядел на ситуацию совсем под другим углом, думал куда шире и дальше, чем, казалось, того требовал момент. Подобная собранность и куда более взрослое поведение со стороны недруга стали для Нишики ведром ледяной воды, что вывернули на голову невидимые руки. «Если смотреть на тебя, как на наследника клана Фукуи». Да, точно. В первую очередь Нишики должен был оставаться Фукуи. Причем не простым обывателем со звучной фамилией, а единственным сыном нынешней главы огромного улья раззадоренных, разозленных неожиданными переменами и почти не поддававшихся контролю шершней. Возглавить хаос во плоти, нарисовав тем самым на своей спине огромную мишень, было его судьбой, от которой он не мог отказаться. Не из-за долга крови, но из чувства ответственности за дело жизни матери и за всех тех, кто мог пострадать по вине его клана, если тот не будет находится в ежовых рукавицах. Но Нишики посмел забыть. Расслабился, увлекшись драмой невероятной по своей сути девушки, и позволил себе махнуть рукой на долг, поддавшись затишью, обусловленному влиянием Киры, что уже начала наводить свои порядки в клане. Лишь потому, что с лета его практически перестали беспокоить троюродные дяди и семиюродные братья со своим стремлением заклеймить ненавистного проигравшим и лишить прав на наследие, лучник смог погрузиться в проблемы одноклассницы с головой, ведясь на зов собственного сердца, обливавшегося кровью от незнакомых прежде сильных чувств. После возвращения Акаши, Нишики долго с наслаждением ловил опаску и нервные вздрагивания Мирадзаки, обращавшей свой взор на баскетболиста. Пусть умом Имаи осознавал, что подобное поведение волейболистки не будет длиться вечно, пусть собственными глазами видел, как девушка всей душой тянулась к Акаши, сердце предательской ехидной продолжало настойчиво твердить: еще не все потеряно. Противник еще может ошибиться, и такая ошибка наверняка стала бы для их с Ханной отношений роковой. Подобные мысли, звонкие и навязчивые, были самому Нишики искренне противны, столь откровенный эгоизм был чужд самой его природе. Но в то же время отрицать их привлекательность он не мог, ловя на своих губах издевательскую усмешку каждый раз, когда Акаши оступался так или иначе. Надежда не хотела умирать. Она болезненно цеплялась за свое право на существование, ища лучик света в каждом теплом взгляде сапфировых глаз Ханны, в каждой ее благодарной улыбке, в приветливом щебете, в скромных прикосновениях. Не желая исчезать, надежда мучала, точно штык, застрявший в израненной плоти, точно зуб, упрямо враставший в щеку. И Нишики, позволявший себе блажь из-за чисто дружеского проявления внимания со стороны Ханны, казался себе мышью из известной поговорки, что продолжала есть колючий кактус, не обращая внимания на лишь усиливавшуюся боль. Имаи продолжал навещать Ханну в будние дни и проводить с ней беззаботные часы, упиваясь каждой минутой ее внимания, хотя прекрасно представлял, насколько тяжело ей, чуткой и доброй по своей натуре, было самой. Лучник продолжал таскать ей красивые букеты, пусть ясно понимал, читал каждый раз во взгляде светлых глаз Акаши – тот попросту снисходительно позволял ему заниматься подобным. Потому что давно понял то, что сам лучник отрицал до последнего, эгоистично отгораживаясь от реальности всеми возможными заборами. И пусть их задушевный диалог на крыше сумел снизить градус напряжения, Имаи до последнего не желал отрезать голову извивавшейся надежде. Но потом, в конце холодного, дождливого февраля, Нишики пришлось стать свидетелем даже по его меркам жуткой картины. В ту мрачную, пахнувшую ладаном и благовониями пятницу, он, облаченный в траур из уважения к горевавшим, с опаской и чувством глубокого, горького отрицания вглядывался в два белоснежных молодых лица, застывших, точно мраморные изваяния талантливого мастера. В тот день один из родных братьев Киры, из тех немногих, что поддержали её во властвовании, хоронил молодую жену и малютку дочь лет десяти от роду. Нет, не длань глупого рока настигла их, стоявших в стороне от дел мужчины, но тяжелая рука мстительных врагов клана. Нишики видел мертвецов и раньше. На его нелегкую долю пришлось немало похорон, куда более тихих, скорых, даже жалких. Погибали едва знакомые, умирали и близкие друзья семьи. Ему случалось присутствовать на похоронах так часто, что он наизусть мог вспомнить как минимум три отходные молитвы из разных религий. Парень думал, что давно сумел скрыть свое сердце за непробиваемым, каменным панцирем, отстраняясь в такие моменты от чужого горя ради сохранения лица. Но в тот день, вглядываясь в лицо женщины, обрамленное цветами, он не переставал видеть в ней совсем другого человека. Разум сам собой ставил юношу на место уничтоженного горем дяди, и крутил, крутил, не переставая, сломанной пластинкой: вот она, вероятная судьба родных и близких самых высоких по статусу людей в огромном клане, богатом на врагов внутри и вовне его. Именно такая судьба могла постигнуть и Ханну, пойди она за ним, поддайся его эгоистичным мечтам матушка Судьба. Подобные мысли были разрушительны, лучник прекрасно понимал, что накручивать себя такими представлениями было довольно глупо. Не отказываться же ему от естественного желания завести семью однажды, в конце-то концов. Но разве не более глупым было вырывать Ханну, которую он продолжал тихо и нежно любить, из-под крыши дома аристократов, куда она сама так стремилась и где было не в пример безопаснее? Да, называть Акаши миролюбивой семейкой язык не поворачивался, но с окончанием войны врагов у них стало меньше. Да и будущее старинного рода вот-вот должно было оказаться в руках человека, способного как минимум к конструктивному диалогу и прозорливому мышлению. Нет, конечно, это не было комплиментом, Нишики и не думал распевать коротышке дифирамбы. Акаши Сейджуро казался ему той еще занозой в причинном месте. Почему? Да потому что. Разве с кем-то из Акаши могло быть иначе? Вот только глупо было спустя два месяца общения с ним продолжать отрицать правоту Ханны, однажды с безальтернативной твердостью заявившей: «Он совсем не похож на своего отца». Так же глупо, как продолжать роль третьего лишнего, не имея более ни шанса, просто так, всем назло. Ради умиротворения собственного сердца, никак не желавшего разрывать приятную связь с Ханной. Нишики было страшно отпускать ее. Не только из-за риска душевной слабости Акаши, в котором, возможно, точно в табакерке все еще прятался и жил известный черт. Сама мысль уступить, признать себя проигравшим и уйти с пристыженно опущенной головой вызывала бурю негодования в смятенной душе. Негодования, неприятия и горького, слепого гнева на жизнь, поставившую его в подобный тупик. Тяжело вздохнув, Имаи неожиданно хлопнул себя по щекам, замерев на месте, точно в землю вросши. Пора было заканчивать жалеть себя, тем самым продлевая мучения той, к кому он так сильно успел прикипеть душой. Как там говорят сопливые философы? Если любишь… - Нишики-кун? Большие синие глаза смотрели с тревогой и живым удивлением. Облаченная в зимнее пальто девушка остановилась сразу же, заметив заминку одноклассника, с которым они только-только вышли во внутренний двор больницы на небольшую прогулку. - Просто попытка привести себя в чувства, - с напускной беззаботностью ответил тот, качнув головой. – Не самая удачная, надо признать. - В последнее время ты все чаще уходишь в себя и становишься… таким, - тихо проговорила Мирадзаки, плотнее сомкнув полы плаща, дабы укрыться от налетевшего ветра. Она опустила взгляд, проводив им сметаемый небольшими волнами снег, расползавшийся по асфальту причудливым образом. Последнее воскресенье февраля решило удивить жителей японской столицы утренним снегопадом, с последствиями которого остаток дня развлекался ледяной ветер, подкидывавший белые россыпи снега, точно игривый ребенок. - Таинственно задумчивым? – лукаво улыбнувшись, Нишики попытался взять более шутливый тон, заметив тень печали в ярких глазах. Но Ханна будто и не обратила на его показной задор внимания, тихо обронив: - Печальным, - она подняла глаза и медленно выдохнула облачко пара, проследив за тем, как его мгновенно разорвал очередной порыв ветра. – Я наивно надеялась, что всё решится само по себе. Что в какой-то момент ты или я найдем ответ на то, как лучше поступить. Нишики, я… - резко обернувшись, она заглянула в лицо лучника, застанного врасплох ее серьезным тоном, но, не выдержав его взгляда, тут же отвернулась, скосив глаза к арочному переходу между двумя корпусами больницы. – Мне страшно стыдно перед тобой. - Мирадзаки, - выдохнул Имаи со снисхождением, сделав шаг к ней. – Брось, пустое… - Ничуть, - дернувшись, девушка упрямо отбила его протянутую руку, резко сделавшись настойчивой. Даже грозной. – Хотела бы я и дальше делать вид, что все идет, как надо, но я не могу перестать врать себе из чувства вины. И это меня страшно гложет, ведь… - резко выдохнув, точно перед прыжком с высоты, Ханна вперила в парня прямой взгляд, в котором читалась бесконечная вина. - Нишики-кун, я ведь пользовалась тобой. Твоей добротой, твоей заботой, твоими чувствами ко мне. Мне так жаль, я не должна была позволять ситуации зайти настолько далеко. Я правда не хотела делать тебе больно и все еще страшно боюсь ранить. Но это просто не может продолжаться вечно. - Знаешь, ты несправедлива к себе, - шумно выдохнув, заметил в ответ Имаи, опустив ладонь на ее голову. – Ты никогда не скрывала своих мотивов. Потому тебя очень сложно назвать гнусной манипуляторшей, - широко улыбнувшись, добавил он, с теплом заглядывая в несколько растерянное лицо. – Но раз уж ты решилась заговорить об этом, значит, наконец сделала окончательный выбор, - заметив, как, зарумянившись, Ханна сделалась несколько возмущенной, парень почувствовал легкий, но болезненный укол под самыми ребрами. Его собственные слова вдруг показались наивным лепетом, выдававшим желаемое за действительное. – Точно, - обронил он, смиренно опустив лицо и чуть кивнув. – Ты и не думала выбирать. Мне пора бы перестать жить иллюзиями. - Извини, - совсем тихо произнесла Мирадзаки, машинальным жестом подтянув широкий шарф к носу, как бы стараясь скрыться в теплой пряже от неловкости момента. И тогда, глядя на невысокую, немного растрепанную девушку, чьего лица коснулся едва различимый, но бесконечно приятный глазу румянец, Нишики вдруг подумал, что после всего имел право хотя бы на секунду, пропитанную собственным эгоизмом. И если таковой суждено было случиться, лучшего момента невозможно было найти. - Ханна, - с усмешкой позвал Имаи одноклассницу, замершую с опущенным долу взглядом. Странно, но после всех событий, точно наконец позволив сбросить с себя чуждую броню, она стала казаться еще более привлекательной в некой своей хрупкости, свойственной девушкам куда больше, нежели способность винтить старшеклассников в бараний рог. Да, Нишики во многом полюбил ее именно за яркий, несносный, дерзкий характер. И да, наверняка напористость и отважность никуда не исчезли, лишь отступили и затихли в пылавшей энергией душе, ожидая нужного для пробуждения момента. Но от подобного осознания еще приятнее было видеть ее такой, сконфуженной и смятенной, пусть сие видение длилось недолго, отогнанное им самим. Дрогнул веер черных ресниц, в глазах девушки застыло легкое непонимание, когда она, откликаясь на собственное имя, подняла на одноклассника глаза. Да так и замерла в ступоре, когда Нишики, почти невесомо тронув ее подбородок пальцами, наклонился, уничтожив последнее расстояние, и коснулся ее губ своими, втягивая в спонтанный поцелуй. Она не ответила. Естественно, едва ли после самых диких проверок на прочность ее верность клятому Акаши дрогнула бы даже перед чувством постыдной жалости. Но и отталкивать она не стала, позволив парню, обнявшему ее и осторожно притянувшему к себе, упиться теплом трепетного, почти невинного прикосновения. Едва удерживая в руках затуманенный горькими, но в то же время бесконечно приятными ощущениями разум, Нишики вдруг улыбнулся сквозь поцелуй, поймав за хвост проскользнувшую на задворках сознания мысль. Ее губы пахли соленой карамелью. - Наверное, мне стоило бы извиниться, - наконец, чуть отстранившись, выдохнул он, с хитрецой в серебряных глазах рассматривая откровенно раскрасневшееся лицо одноклассницы. – Но я не стану. Должен же был я получить хоть какой-то утешительный приз. - Нишики, дурак, - с недовольством обронила Мирадзаки, легко ударив одноклассника кулаками в грудь, но тут же вдруг ткнулась лбом в его плечо вместо того, чтобы поскорее вынырнуть из обнимавших ее рук. – Зачем?.. - Не знаю, – выдохнул он смешливо, лишь плотнее прижимая хрупкую фигуру к себе. Зарывшись пальцами в ее распущенных волосах, он осторожно приник лицом к ее макушке, вдыхая запах кондиционера, имевшего фруктовые нотки. Такой приятный, ненавязчивый запах… Так почему от него столь сильно засаднило в глазах? – Наверное, просто захотелось. Нахально, знаю. Потому пойму, если тебе захочется ударить меня за подобное. - Да уж стоило бы! Хотя бы приличия ради! Додумался же учудить, блин, – с возмущением воскликнула девушка, но так и не оттолкнула. Помолчав немного в размышлениях, она обронила тише со смирением во все еще полном недовольства голосе: - Сделаем вид, что я так и поступила. Искренне изумившись ответу волейболистки, Нишики не сразу нашелся, что ответить. Но в конечном итоге все же выпалил, коснувшись ее макушки подбородком: - Что ж… У тебя чертовски тяжелая рука, Мирадзаки. В последний раз он мог обнимать ее так. Девушку, которой он готов был посвятить всего себя, но в сердце которой попросту не нашлось для него места. Чувствуя, как по венам расплавленным свинцом разливается страшная надсада, Нишики лишь плотнее сомкнул руки, прижимая хрупкий стан к нывшей от невообразимой боли груди. Казалось, сердце, быстро бившееся в своей клети, по живому изъедал тупыми клыками некто невидимый, принося страшные мучения, с какими в агонии умирала его надежда. Мучения, от которых могла хотя бы частично спасти подобная близость, бесконечно желанная и приятная до мурашек. Но еще пара секунд, несколько хрупких мгновений тепла объятий Ханны, и Имаи навсегда потеряет право обнимать ее подобным образом. Так было нужно, так было правильно. Но разве правильность поступка могла хотя бы на йоту облегчить муки терзаемой теплыми чувствами души? Сжимая пальцами пальто на ее спине, зарываясь носом в ароматных, мягких прядях смольных волос, Нишики, точно истощенный жаждой человек, старался упиться ее теплом. Надышаться в последний раз, прежде чем окунуться в мир без нее. В мир, в котором Мирадзаки Ханна без остатка и права на его апелляции должна была достаться другому. Медленно выдохнув в попытке вытравить из груди невыносимую резь, что уже комом стояла поперек горла, Имаи бросил взгляд поверх головы девушки. Да так и замер, столкнувшись с потемневшим взглядом малиновых глаз. И пусть момент был неподходящим для злорадства, но Нишики успел вкусить странного, жгучего чувства самодовольства: он все-таки смог вывести и этого Акаши. Наверняка тот видел всю сцену от начала, оттого и стоял безмолвно, отчаянно стараясь проглотить искреннее негодование, с силой сжимая в руках стаканчик с выпрошенным ранее Ханной кофе. А ведь Имаи совсем забыл о том, что отпрыск аристократической семьи должен был подойти с минуты на минуту. С другой же стороны – да и катился бы он калачиком ко всем ёкаям на свете, в тот миг лучнику попросту было не до чужого негодования, даже риск получить за наглость не способна была отпугнуть его тогда. Ибо боль от умерщвления своих сладостных и наивных надежд собственными руками была сравнима разве что со страшнейшими муками ада. Должно быть, вся горечь, что окутала лучника с головой в те минуты, вынуждая упрямо, несмотря ни на что, продолжать сжимать в объятиях Ханну, были легко читаемы по его лицу. Он даже не пытался их скрыть, слишком то было тяжело. Вскоре ощутив, как коротко вздрогнули плечи Мирадзаки, попытавшейся приглушить тихий всхлип, Нишики, растеряв всякий интерес к баскетболисту, резко опустил глаза, сжав ладонями ее плечи: - Хэй, ты чего, плакать удумала? Не нужно делать право на мое убийство руками Акаши легитимным, я тебя как друга прошу. - Да не дождешься, - наконец отстранившись, она довольно резко смахнула проступившую на ресницах влагу рукавом пальто. – Даже не надейся на столь легкую участь для себя. Они простояли так еще какое-то время, почти безмолвно наслаждаясь обществом друг друга, забыв о проходивших мимо минутах. Но пока Ханна пряталась от ветра в объятиях одноклассника, пряча мокрые ресницы, Нишики всё пилил взглядом арку, неожиданно оставшуюся пустой, будто привидевшийся парню баскетболист оказался лишь миражом. Оставалось только гадать, что за лихо в этот раз провернулось в голове, полной страшных тараканов, раз уж выходец из дома Акаши предпочел молча уйти старому доброму перелому переносицы. На его месте Имаи наверняка бы не сдержался, он практически не сомневался в этом. Правда, теперь нужно было отгонять прочь пустые опасения, что на выходе с территории больницы его не будет поджидать буквально до боли знакомая черная Тойота с уже известными строгими и мрачными ребятами, работавшими на семейство Акаши. Если только этот расчудесный гуманист не был способен придумать расправу пострашнее. Недаром ведь существует поговорка про тихий омут. *** Прислонившись спиной к холодной стене, Акаши с толикой удивления смотрел на перепачканную в кофе перчатку, которой он умудрился случайно раздавить пластиковый стаканчик. Он и подумать не мог, что что-то способно было вывести его из себя столь неожиданно, резко, в один миг, предварительно не пустив в голову ни одной трезвой мысли. Один Ками знает, каким чудом парню, увидевшему, как у его девушки взбалмошный нахал откровенно крадет поцелуй, удалось удержать себя от глупости в виде мгновенной расправы. Поймав себя на дерзкой мысли, баскетболист медленно выдохнул, прикрыв глаза. Расправы? И что бы он предпринял, не возьми себя в тот час же в руки? Уподобившись самому Имаи, украсил бы лицо соперника парой пандовых очков точным ударом в нос? Нервно улыбнувшись подобным размышлениям, Сейджуро снял пострадавшую перчатку, окинув взглядом часть двора больницы, представшую перед ним, в поисках урны для павшего смертью храбрых стаканчика. Насколько же уморительно подобный жест с его стороны смотрелся бы после всех разглагольствований об уважении и попыток примириться. Особенно сильно удивился бы нынешний глава семейства Акаши, что наверняка не упустил бы из виду сбитого кулака ведущей руки своего сына, воспитанного по всем канонам строгости. Но не желание сохранить хлипкий статус перемирия спас в злосчастные минуты Имаи от праведного юношеского гнева. А то, что жест лучника легко можно было прочесть без слов и разбирательств, стоило лишь взглянуть в его бледное лицо. Так, как он вцепился в Ханну, точно свисающий над пропастью в хрупкую нить, не обнимали объект вожделения. Так, с печалью и отчаянием, с нескрываемым, бескрайним сожалением, дрожа от бессилия и даже не пытаясь скрыть своих чувств от невольных свидетелей, Имаи Нишики пытался распрощаться. Не буквально, нет, он никуда не намеревался исчезать, по крайней мере Сейджуро не слышал о подобных планах. Но боль от разрыва подобных связей едва ли могла стать тише из-за отсутствия буквальности. Похоже, Имаи наконец всерьез вознамерился отступиться от своих притязаний. И пусть в душе углями ворочалось малознакомое до того чувство тихого, ревностного гнева, Акаши быстро осознал: вторгаться в сцену, что наверняка стоила Имаи всей его решительности, было бы не просто жестоко, но и бескрайне глупо с его стороны. Так, не решившись рубить с плеча, он отступился и, недолго думая, подался на небольшую прогулку за вторым стаканчиком для Ханны. Кажется, там еще сладости продавали? Акаши нужно было проветрить голову, в которой в те секунды было больше эмоций, заглушавших голос разума, нежели здравого смысла. Он уже победил. Так чего, выражаясь фигурально, махать кулаками в оконченной драке? - Ками-сама, ну ты точно выцыганил у Кисе-куна список моих предпочтений. Иначе я понять не могу, как ты угадал с миндальными круассанами! – эмоционально всплеснула руками Ханна, когда парень, дойдя до ее палаты спустя четверть часа, опустил свою сумку в кресло и принялся извлекать сладости из бумажного пакетика. И насколько же на сердце стало легче от одного только вида ее благодарного взгляда и широкой, довольной улыбки. Жаль только и минуты не прошло, как девушка будто погасла, сделавшись мрачнее, пусть улыбка все еще украшала ее уста. Не сумев оставить ее изменившийся настрой без внимания, Акаши осторожно поинтересовался, что было не так. Хотя сам уже прекрасно догадывался, о чем пойдет речь, пусть и был немного удивлен, что Мирадзаки, пристыженная ситуацией крайне неоднозначной, решилась сознаться во всем сразу же. - Всё хорошо, просто… Тут произошло кое-что, - нервным движением убрав за ухо выбившиеся из низкого хвостика смольные пряди, выдохнула она, остановившись у журнального столика и опустив на его поверхность пальцы. – Даже не знаю, как рассказать. Но чувствую, что должна. Чтобы избежать недопонимания, да и… - медленно выдохнув, она подняла на парня улыбчивое, задумчивое лицо, заглянув со всей серьезностью в глаза. – Мы же решили быть честными друг с другом. Она боролась с опасениями. Должно быть, любой на ее месте побоялся бы осуждения, но Ханна была настроена решительно, пусть фразы и давались ей с заметным трудом. Потому, заметив, как она неуверенно обняла себя за плечи руками, виновато опустив глаза, Сейджуро не решился дальше мучать ее и заговорил сам: - Если ты про Имаи – не переживай. Я могу понять. - Т-ты что… Только не говори мне, что всё видел? - быстро заморгав от удивления, выпалила девушка, - А я-то думала, где же ты задержался… Тысяча ёкаев, до чего же неловко! – взвыла она, закрыв ладонями тронутое румянцем лицо, стоило заметить легкий кивок баскетболиста в ответ на свой вопрос. – Погоди, - тут же спохватившись, она вновь воззрилась на Акаши, только в этот раз ее лицом овладела острая тревога: - Имаи-кун жив? - Ты за кого меня приним… - начал было парень с легкой усмешкой, но тут же осекся, в очередной раз вспомнив своего соперника избитым. Заметив его заминку, Мирадзаки, не сумев сдержать тяжелого вздоха, неспешно подошла к баскетболисту и, подняв руку, осторожно отвела с его лица пряди успевшей заметно отрасти челки. Легкая морось, падавшая с неба на улице, крошечными бусинами вплелась в волосы яркого цвета, и еще не успела высохнуть на только-только вошедшем в здание парне. - Извини, глупость сморозила, - с мягкой, немного виноватой улыбкой сказала Мирадзаки, легкими движениями принявшись стряхивать мелкие капли с воротника его пальто. – Но я рада, что все наконец решилось. До сих пор страшно поверить, что вещи и впрямь потихоньку становятся на свои места и начинают срастаться. Точно переломы… - выдохнула она задумчиво, скосив глаза в сторону. - Гляжу, тебя на лирику потянуло, - заметил Акаши, скинув с плеч пальто. Отвернувшись ненадолго от волейболистки, он повесил его у входа на вешалку. - Ты правда не злишься? – послышался осторожный голос из-за спины. Но парень почти не думал над ответом, лишь на секунду прислушался к тихой, не тревожимой эмоциями глади внутреннего, установившегося равновесия. Она боялась его реакции, она до сих пор переживала из-за дерзкого поступка Имаи и искренне стремилась разобраться с ним сразу же, прекрасно понимая, в насколько ужасном свете их с лучником поцелуй мог предстать перед Акаши. Значит, Ханна вправду отнеслась к поступку Имаи так, как Акаши и полагал. Она не оттолкнула его не потому, что внезапно решилась ответить на чувства. А всё по той же причине, по какой сам Сейджуро не стал вмешиваться. Имаи Нишики нужно было позволить уйти, пусть он и выбрал весьма своеобразный способ прощания. - Нет, - искренне веря в собственные слова, ответил Акаши, вновь обернувшись к девушке. – Я правда не… Запах соленой карамели ударил в нос столь неожиданно и резко, что парень едва не подался назад, что, должно быть, стало бы роковой ошибкой. Сделав два коротких шага, Ханна, потянувшись и опустив руки на его плечи, совершенно неожиданно коснулась губами уголка его рта. - Спасибо, - чуть отстранившись, лукаво улыбнулась она, мягко погладив парня по щеке. И от ощущения тепла ее нежного прикосновения по шее и плечам табуном побежали приятные мурашки. Ками, как же близко оказалась к нему та, кого Акаши так боялся отпугнуть своим собственным нетерпением. Чувствуя ее теплое дыхание кожей лица, парень попытался ответить на ее прямой взор. Но собственный взгляд то и дело соскальзывал на приоткрытые губы. – Знаешь… Сколько бы неправильного не было в поступке Нишики-куна, он помог мне твердо осознать одну простую истину, - почувствовав, как сильные руки обвили ее за талию, осторожно притягивая к себе, Ханна и не подумала отстраниться. Сейджуро не увидел страха, не заметил отвращения на дне ее потемневших, бездонных глаз. Лишь безмолвное разрешение, в которое он, еще так ярко помнивший ее панические атаки, боялся поверить. – По своей воле целовать я хочу лишь одного человека. Не решившись продлевать томные мучения парня, Ханна сама подалась вперед, приникла к нему всем телом, уничтожив последние, ненавистные сантиметры, и робко коснулась его губ своими. Застигнутый врасплох Акаши, растерявшись лишь на жалкий миг, не позволил ей ждать ответа ни единой лишней секунды. Наконец-то… Столь близкая, но бесконечно далекая, позволявшая себе все больше прикосновений, но откровенно боявшаяся увлечься, она решилась одарить его лучшим доказательством своего выбора. Её поцелуй невозможно было понять неправильно, в нем не было места сомнениям. Чистый, полный легкой горечи бесконечно соскучившегося человека и нежности. Искренней, всепоглощающей нежности, в которую Ханна неожиданно подмешала требовательность, вдруг настойчиво притянув Акаши к себе за ворот. Как же он скучал по теплу, по невероятным ощущениям, завладевавшим всем его нутром в мгновения подобной близости. По моментам, когда мысли рассыпались сбитыми кеглями, разом вспыхивая и угасая, точно подожжённый хворост, становясь ничем на фоне приятнейших чувств. Обнимая ее одной рукой, оглаживая спину и плечи, касаясь ее лица, он отвечал ей, отдаваясь моменту без остатка, тихо умоляя всех слышавших его богов не обрывать блаженного мига. С губ сорвался судорожный выдох, стоило парню чуть отстраниться лишь для того, чтобы прильнуть к ее мягким, сладко пахнувшим губам вновь, бесстыдно, настойчиво, почти требовательно, едва удерживая в руках остатки сознания. Ками, не дай упустить от нее знак, если вдруг ей станет не по себе, довести ее до очередного приступа своей несдержанностью после подобного жеста доверия было бы непростительной ошибкой. Едва сдерживая крупную дрожь, пробивавшую тело каждый раз, когда открытых участков кожи касались ее ладони, Акаши бесконечно ласково коснулся пальцами ее шеи, продолжая впиваться в ее губы, безмолвно требуя продолжения. Поддаваясь его ласке, Ханна чуть наклонила голову, раскрывая его рукам светлую, обнаженную кожу шеи. Ощущая, как участилось, сбившись, ее горячее дыхание, чувствуя настойчивость, с какой она продолжала прижиматься к нему, не противясь руке, очерчивавшей тонкую талию и бедра, юноша подался вперед, несдержанно превращая простое касание губ в страстный, полный нетерпения и обожания поцелуй… Когда вдруг, вздрогнув и едва слышно беспомощно пискнув, точно обжегшись, Ханна вскинула ладони и, упершись ему в грудь, ненастойчиво, но ощутимо стала отстранять от себя, разорвав поцелуй. Ощутив укол беспокойства, Сейджуро с тревогой взглянул в ее испуганное лицо, тут же поддавшись и ослабив хватку. Но Ханна, словно ощутив отсутствие принуждения с его стороны, не решилась отстранять его совсем и осталась рядом, обвив руками его шею. Похоже, она опять поймала неизвестный ему, яркий момент из прошлого. - Извини, я еще не… Я просто… - растерянно выдохнула разрумянившаяся девушка, невидящим взором глядя баскетболисту за плечо, словно боясь встретится с ним взглядом. - Все нормально, - обронил он, стараясь привести дыхание и мысли в порядок. Зарывшись пальцами в мягких, приятно пахнувших волосах, он почти невесомо поцеловал ее в висок, прежде чем отстраниться, заметив с легким задором: - Я увлекся. Все и вправду становилось на свои места. Жизнь, взбаламученная Императором, точно девственно чистое озеро, постепенно обретала свою кристальную ясность. Шествуя по полупустому коридору в руках с графином, который Ханна попросила наполнить водой из бойлера, Акаши не мог перестать улыбаться, ощущая забывшуюся уже душевную легкость. Поступки Имаи окончательно потеряли в своей значительности, Сейджуро не мог отогнать от себя ребяческой, но маняще приятной, самодовольной мысли: Ханна безальтернативно и окончательно выбрала его. И пока лучник смог довольствоваться лишь коротким, легким и мало что значившим прикосновением, ему самому было позволено сполна упиваться избранницей, секунды назад буквально таявшей от теплых чувств в его руках, пока он ее целовал. Сколь же бесподобным было ощущение осознания степени доверия через прикосновения, через чувство чужой расслабленности в собственных пальцах. И то было лишь начало, лишь первый их момент из многих, что ждали впереди. И пусть подобную дерзкую мысль он допускал и прежде, еще во времена Тейко, теперь же, окончательно расставив для себя приоритеты, Акаши никому не намеревался позволять прерывать себя вновь. Он готов был бороться, его, сильно потрепанного событиями последних двух месяцев, вдруг враз переполнили силы, как если бы поцелуй Ханны сумел открыть второе дыхание. Обнаружив бойлер опустевшим на этаже, Сейджуро, недолго думая, решил спуститься ниже. Чувствуя удивительную легкость, он свернул к лестнице, где принялся перемахивать через ступень для быстроты спуска. Полностью увлеченный собственными думами, пестрившими планами на будущее и предвкушениями, баскетболист даже не заметил высокую фигуру в мешковатой куртке, покрывшую голову капюшоном. Незнакомец прошествовал мимо, перешагивая через две ступеньки, даже не подумав сдвинуться ближе к стене, дабы разминуться с баскетболистом без соприкосновения. Проскользнув вдоль поручня, Акаши ощутил легкий мороз по коже, точно проходивший обернулся, уколов его пристальным взглядом в спину. Замерев между пролетами, ученик старшей Ракудзан оглянулся, подняв глаза. Но незнакомца, скрывшегося за дверьми этажа, уже не было видно. Бойлер стоял на том же месте, какое занимал его брат-близнец этажом выше, потому с его поиском не возникло проблем. Потратить на заполнение сосуда пришлось несколько минут – вода из подобных устройств текла с особой неохотой. Но в те минуты, будучи в приподнятом настроении, Сейджуро не предал уходившим впустую секундам лишнего значения, пусть вернуться хотелось как можно скорее. Медленно обведя взглядом небольшое расширение коридора, украшенное парой кресел, парень отметил куда большее количество сновавших туда-сюда людей. Он сам несколько раз спускал на руках Ханну в это отделение, потому знал, что именно в нем располагался кабинет МРТ и электроэнцефалографии. Тишиной, что почти круглые сутки стояла двумя пролетами лестницы выше, на этаже и не пахло. То и дело хлопали двери, трещали ведомые работниками каталки с посудой, слышались возгласы медсестер. Фоном шуршали тихие переговоры пациентов, сидевших в ожидании своей очереди. Из приоткрытой двери дальнего кабинета раздавалось жужжание какого-то незнакомого Акаши аппарата. Больница при институте в принципе была полна разных новейших приблуд, коих нельзя было сыскать нигде более в Японии. Самые новые разработки института, а также образцы техники из-за границы, после всех необходимых процедур одобрения эксплуатации попадали именно в это здание, где врачи непосредственно работали с людьми с редкими заболеваниями центральной и периферической нервных систем, позже отправляя данные высоким лбам, двигавшим науку страны вперед. Все помещения казались вылизанными до блеска. Мебель, приборы, все до мелочей сияло от собственной новизны. Мало кто смог бы догадаться о том, что самому зданию было уже больше трех десятков лет. Деньги в него были вложены немереные, что было заметно невооруженным глазом. Волей-неволей, оглядывая все местное богатство, Сейджуро то и дело срывался в тревожные размышления о том, сколь же велико было отчаяние Мирадзаки Тадаши, медленно терявшем собственную жену и вливавшем в больницу практически всю свою прибыль в те страшные годы. Отняв графин от кулера, парень обернулся было обратно к лестнице, когда к своему изумлению столкнулся с несколько растерянным взглядом мутных, заметно покрасневших, припухших глаз. - Твою ж мать, Акаши. Какого хрена куда не пойду, вечно натыкаюсь на тебя, да к тому же в самый неподходящий момент? - сорвался рык с губ лучника. Резко повернув голову в сторону, он попытался скрыть следы собственной слабости, мгновенно сделавшись привычно раздраженным. Его застали врасплох, и он мгновенно занял позицию обороняющегося. Вот только Сейджуро и не думал понукать или же как-то выказывать насмешки из-за внешнего вида Имаи. В том, что эмоции по итогу взяли над ним верх, вырвавшись непрошенными слезами, не было ничего удивительного. Как и в том, что лучник сбежал на этаж ниже, запершись в уборной, дабы никто не стал свидетелем его эмоционального срыва. Где, по-видимому, и пробыл всё это время. - Я думал, ты ушел, - честно выдохнул баскетболист, показательно отвернувшись. Желания упиваться видом пораженного соперника, как не странно, не было никакого, пусть перед глазами тут же встала навязчивая картинка его недавнешнего поступка. Но показывать Имаи свой излишний гонор тогда было все равно, что начать кривляться в лицо уже поверженному сопернику после матча – поступок ребяческий и крайне сомнительный. Нишики поднял белый флаг, решив не причинять неудобств и не становиться причиной лишних переживаний для только пошедшей на поправку Ханны. Его поступок лишь укреплял Акаши в собственном уважении к парню из клана Фукуи, чаще скрывавшего свою натуру за толстенным слоем ехидства. - Что, и слова не скажешь? Ты же все видел, не смей делать сейчас вид, что случившееся во дворе тебя ни капли не задело, - фыркнул одноклассник Ханны с неожиданным вызовом, скосив на Акаши требовательный взгляд, точно нарываясь на обострение конфликта. Конечно, человек в порыве отчаяния мог начать метаться в поисках отдушины, даже если пар получилось бы спустить через физическую боль. Недаром же он пытался спровоцировать человека, который имел полное право наброситься на него в эмоциональном порыве. Но баскетболист не стал подливать масла в затлевшие угли конфликта. Медленно выдохнув, он спокойно ответил на суровый взгляд Имаи и тихо проговорил, чуть пожав плечами: - Ты прав, ваш поцелуй меня сильно задел, - заметив, как задрожала водная гладь у самого горлышка заполненного графина, баскетболист поднял вторую руку, поддержав его со дна. - Никогда прежде я не замечал за собой столь острого желания причинить вред другому человеку, - сухо выпалил он, и тон его голоса не позволял усомниться в искренности произнесенных слов. - Если ты этого добивался – признаю, ты сумел выбить меня из равновесия. Но драка – метод последний. К тому же… переставал бы ты меня за дурака держать, Имаи. У тебя сейчас все на лице написано. - Да уж, вот бы обрадовалась родня, застань меня хоть кто-нибудь из них в подобном состоянии, - вдруг выдал он с иронией, рассеянно коснувшись собственного лица пальцами. – Так что, просто разойдемся, словно ничего не случилось? - Предлагаю так и поступить, - чуть кивнул в ответ баскетболист, сделав первый шаг вперед, дабы обойти лучника, загородившего проход к лестнице. – Но, если тебе приятно думать, будто я действительно сорвался, что ж… Можем сделать вид, что так и было. Имаи замер, оставшись в легком недоумении от услышанных слов, оброненных как бы невзначай. Короткая фраза была полна подтекста, лучник не сразу сообразил, как должен был отнестись к подобному словесному финту со стороны баскетболиста. Как к подачке? Или же как к жесту, способному хотя бы немного утешить эго человека, слишком долго и безрезультатно старавшегося вывести оригинального Акаши из себя? Немного подумав и заслышав, как за спиной открылась дверь на лестницу, Нишики вдруг усмехнулся с иронией, показательно покачав головой и чуть обернувшись вслед уходившему баскетболисту: - Бьёшь, как девчонка, Акаши. Бывший капитан Поколения Чудес поднимался обратно в палату Ханны с легкой усмешкой. Похоже, конфликт, что нервировал его с самого возвращения, наконец начнет сходить на нет. Как знать, быть может общими усилиями они с Имаи даже сумеют найти понимание позже, в будущем, ради их собственных семей. А пока оставалось радоваться малому. Казалось, ничто. Ну просто ничто на свете не могло испортить столь замечательный, полный приятных событий день. С такой мыслью, будучи в прекрасном расположении духа, Акаши Сейджуро открыл дверь в палату Ханны. И остановился в дверях, встретив ее глаза полными испуга. - Сей… - обронила девушка растерянно, оглянувшись на человека, которого баскетболист все еще не мог видеть из-за двери. Но ему не пришлось выяснять самому. Смутно знакомая фигура в спортивной одежде сама выступила навстречу, угрожающе усмехнувшись и буквально вцепившись в его лицо жутковатым взглядом зеленых глаз, полных бесноватых огоньков. - Ну привет, - полное насмешки со звоном соскочило с губ капитана Финиксийских Фурий, совершенно неожиданно материализовавшейся посреди палаты Мирадзаки. – Давно не виделись, Акаши Сейджуро. ____________________________________________________________ *от Кот Шредингера – если совсем просто: мысленный эксперимент из квантовой механики, суть которого в том, что кота поместили в коробку с колбой с ядом. И пока коробка не будет вновь открыта, не станет точно известно, кот жив или мертв в данный момент времени.