Виктор Никифоров и его тень

В школу нас доставила на машине… Как раз Медуза. Она выполняла роль уборщицы, прачки, повара, водителя и того-чувака-который-следит-чтобы-мы-не-сдохли в отсутствие Натальи и бати Виктора. Ехать в школу было страшновато. И чем дальше, тем сильнее слово «страшновато» по смыслу походило на «Я щас в истерике от страха забьюсь». Люди — это страшно. И неприятно. Кнопу оставили дома, Виктор, казалось, сейчас зарыдает, а мне хотелось порисовать и послушать музыку. Говорят, что избавиться от привычки или заменить её на другую можно в среднем за двадцать один день. Враньё. Три недели в больнице и выходные в доме Никифоровых никак не избавили меня от болезненной потребности слушать музыку. Без своих огромных наушников, что почти всегда висели на шее или хотя бы находились в поле зрения, я чувствовала себя… беспомощной и уязвимой, в результате чего нервничала ещё сильнее. Руки почти чесались от желания порисовать, но рабочая правая рука всё ещё была покрыта гипсом, и рисовать было неудобно. Чёрт, да я даже писать не могла нормально! И это дико бесило, просто вымораживало. Голова разве что не пухла от обилия мыслей и идей. А ещё мне хотелось продолжить работы, которые я не успела закончить в прошлой жизни. ** Дорога к школе заняла минут пятнадцать-двадцать с учётом небольшой пробки, в которую мы попали уже ближе к концу пути, и маленького затора у подъезда к территории. Сама школа являла собой белое четырёхэтажное здание с двумя крупными пристройками, одна из которых носила роль столовой, а вторая — большого и малого спортзалов. Плюс достаточно большая территория перед зданием, где находится небольшой мемориал погибшим во время Великой Отечественной ученикам школы, и, я полагаю, проводятся линейки. Из машины Виктор вывел меня за руку. Сначала хотела отдёрнуть конечность, — всё-таки, я не люблю лишние прикосновения, — но потом решила, что, чувствуя поддержку Кефирчика, мне будет проще успокоиться. Подъехали мы почти ровно в восемь, а потому большей части учеников ещё не было. — Нам надо перед уроками зайти к Рине Николаевне, нашей классной руководительнице, потому что она просила и… — Да-да, пояснить за жизнь, объяснить политику партии и провести профилактическую беседу. — нервно отозвалась я. Вот только бы не сорваться, только бы не сорваться, а то я всё попорчу. Меня время от времени бьёт нервная дрожь, в голове мечутся малосвязные и в основном бредовые мысли, а ещё меня так и подмывает сказать какую-нибудь колкость или глупость. Истерика, чё. Вообще, с частными учебными заведениями в девяностых и начале двухтысячных всё очень весело, как и с остальной «элитой» страны в эти годы — это я уяснила ещё из немногочисленных бесед с мамой в прошлой жизни. Фактически вся «элита» — это бандиты и коррумпированные чиновники, то есть, ворьё. И, следовательно, манеры у них соответствующие. Алиса, конечно, не оставила мне воспоминаний об одноклассниках, но я серьёзно подозревала, что класс состоит из грубых и хамоватых детишек, уверенных, что их папки и мамки уладят любой вопрос если не баблом, то влиянием и оружием — точно. Создания вроде Кефирчика встречались очень редко во все времена, а уж в «эпоху бандитов» и искать глупо. Рина Николаевна оказалась учителем МХК и ИЗО. Обитала она в кабинете посередине коридора на четвёртом этаже. Интересно, а моя классная из прошлой жизни там ещё не обыкалась?… Очень уж много совпадений. На вид женщине было лет сорок пять-пятьдесят. Тонкая шерстяная кофта, прямые строгие брюки чёрного цвета и закрытые тёмные туфли на заметном каблуке почти полностью скрывали её вполне пропорциональное тело, разве что чуть полноватое. Губы женщины были выкрашены в яркий малиновый цвет, в ушах блестели увесистые золотые серьги, волосы были собраны заколкой-прищепкой, а на лице застыло такое выражение… Ну знаете, когда учитель вроде бы и сочувствует, и переживает, и весь такой участливый, а в итоге подкладывает здоровую такую свинью. Вот моя классная в прошлой жизни однажды с чего-то решила, что я ненавижу свою семью, и отправила к школьному психологу. Было, конечно, весело, но обидно. После этого на участливые лица я вестись перестала окончательно. — Алиса, ты меня помнишь? — глядя прямо в глаза, спросила… классуха. Не помню имя. — Не-а. — автоматом отозвалась я. Видимо, от Алисы осталось куда больше, чем я думала. Ибо ответить человеку, которого впервые вижу, подобным образом я не решалась вообще никогда. — А одноклассников? Хоть кого-то? Я оглянулась в поисках помощи от Виктора. Разве классной не сказали, что у меня амнезия? Зачем все эти допросы? Но вместо помощи Кефирчик только чуть улыбнулся, сверля меня своими огромными голубыми глазищами, и на мгновение чуть сильнее сжал мою руку, которую я не давала отпустить на протяжении всего пути — фигурист оказался удивительно тёплым, и привыкнуть к прикосновению на время оказалось даже проще, чем я думала. Ну хоть за поддержку спасибо. — Нет, ничего. — выдохнула я. — Мы с Виктором пробежались по программе, и её я помню вроде полностью. — добавила, предчувствуя следующий вопрос. — Уже хорошо. — попытались улыбнуться мне. Вышло криво. Наверное, даже кривее, чем мои последние попытки. — Ну, я думаю, что в окружении друзей и приятелей ты быстро вернёшь память! — как-то не слишком натурально сообщила классуха. — В начале урока я сама отведу тебя в кабинет и объясню ребятам, что случилось. — Угу. — А… Рина Николаевна? — впервые вступил в диалог Виктор. Женщина тут же повернулась к нему, выражая тем самым свою готовность выслушать фигуриста. — Можно Ас… Алиса, — я совершенно конкретно запретила называть себя сокращённым именем на людях, ибо не очень это дело люблю, — будет сидеть со мной? Хотя бы первое время? — и такие щенячьи глазки, что отказать становится трудно. — Я не думаю. — тут же нахмурилась женщина. — Вы не очень-то ладили и… — Пожалуйста. — смотреть в глаза Рине-как-её-там уже банально нет сил и желания, а потому я чуть опустила голову. Говорить получалось только несколько тише обычной громкости, ибо стеснение буквально затапливало сознание, но я совершенно чётко осознавала потребность справиться с неудобствами и стеснением сейчас, чем терпеть абсолютно незнакомого человека рядом потом в течение долгого времени. — Я не помню никого из… одноклассников. Виктора я хотя бы знаю и… — Всё-всё, я поняла! Я поговорю с учителями, думаю, они против не будут. Да и Олеся девочка понимающая… Я снова беспомощно оглянулась на блондина, чуть ли не умоляя о пояснениях. — Олеся — моя соседка по парте. — с готовностью сообщил мне Кефирчик. — Я потом расскажу больше. — Хорошо, раз мы всё решили, то Алиса посидит тут, а Виктор пойдёт готовиться к уроку и предупредит заодно Надежду Александровну. — тут же решила классная. Мне осталось только провожать уходящего фигуриста взглядом и осознавать, что я опять осталась наедине с незнакомым человеком. Эх… — Посиди пока за последними партами, а то скоро начнут приходить ребята и занимать места. — выдала ценные указания женщина, принимаясь готовиться к уроку и прекращая обращать на меня внимание. Послушно поплелась к последней парте, скинула рюкзак рядом и одновременно плюхнулась на стул. Что мне категорически не нравится в школе — так это деревянные стулья. От них задница капец как болит к концу дня. Вскоре действительно начали приходить дети. Класс третий-четвёртый, наверное. Все в белых рубашечках и бордовых клетчатых юбках или брюках. Знаете, в чём единственный минус такой обязательной формы? Вон та девочка, которая весит как три меня, в юбке выше колена смотрится не очень. А вон тот пацанчик, худой как глиста, пародирующая Элвиса Пресли и бессовестно унижающая таким образом знаменитую причёску, в зауженных клетчатых штанцах смотрится как… ну, не то что бы я была так сильно подвержена ярлыкам и воспринимала всерьёз стереотипы о гомосексуалах, но именно с ними он ассоциировался. Детей в классе было немного: человек пятнадцать-шестнадцать, не больше. По крайней мере, столько детей сидели в классе к половине девятого и косились на меня кто с любопытством, а кто с высокомерным презрением. Со вторым звонком Рина-как-её-там сообщила детям, что ей нужно спуститься к своему классу, сказала всем сидеть тихо и, позвав меня, направилась к выходу из кабинета. Мы спустились на первый этаж. Пока топали по лестницам, я успела возненавидеть всё сущее и эту школу с классухой в частности. Вот нахрена, скажет мне кто-нибудь, нахрена было переть с первого этажа на четвёртый, если в итоге мы всё равно спустились обратно?! Начало уроков, в здании почти гробовая тишина, нарушаемая лишь громким голосом какой-то учительницы и приглушёнными криками из другого кабинета. Кому-то весело… А кто-то сейчас то бледнеет, то краснеет, обливается воображаемым холодным потом, трясётся от ужаса грядущих событий и вообще сейчас вот прямо на месте грохнется на пол и забьётся в истерике. Например, я. И вот, стоим мы трое: училка, классуха и я. Недовольная жируха, кудахтающая лицемерка и готовая рухнуть в обморок я. Класс прожигает меня взглядом: кто-то любопытным, кто-то злорадным, кто-то откровенно ненавидящим, а кто-то совершенно пофигистичным. И их так много… Человек двадцать, не меньше. …Скажите, кто менял школы, когда тебя представляют перед новым классом, желание сесть на пол и разрыдаться нормально? Потому что именно это я сейчас хочу сделать. Точнее, я хочу оказаться, наконец, в своём мире и в своём времени, но этого нельзя, поэтому моё желание сейчас — избавиться от недостатка бумаги и канцтоваров, а ещё получить доступ к компьютеру с интернетом и «Вордом». Но и это в данный момент не слишком-то и важно, потому что на меня смотрят! Много! Человек! И мне хочется убежать, скрыться, лишь бы не смотрели, лишь бы перестали прожигать во мне дырку… Однако убежать тоже нельзя, поэтому мы возвращаемся к первому озвученному мной желанию — сесть на пол и разрыдаться. — Ребята, — заговорила классуха, расплывшись в улыбке и обведя кучку гоповатого вида детишек, гордо называющихся пятиклассниками, взглядом, — сегодня после долгого отсутствия Алиса снова возвращается к нам. К сожалению, в аварии она потеряла память, поэтому будьте дружелюбны и помогите однокласснице вернуть воспоминания! Женщина что-то сказала совершенно незнакомой тётеньке, которая, видимо, звалась Надеждой Александровной и исполняла роль учительницы русского языка и литературы, и, в последний раз оглядев кабинет, удалилась. Я же почувствовала себя ещё более неловко. Мне кажется, всем и всё уже давно известно, во всех подробностях. А только что произошедшее — простая формальность, спектакль для одного зрителя, для меня, то бишь. Это я всё, конечно, утрирую, и не такая печальная картина вырисовывается, но смысл тот же. — Ну, всё, бегом садись на место, и начнём урок. — недовольно заявила русичка. Фи, как грубо! У меня тут амнезия ващет. А она вот так со мной. Нехорошая. Сука-стерва. Я обиделась. Но, несмотря на недовольство, я чуть заторможено киваю и направляюсь к парте, за которой сидит Виктор. Только я плюхнулась на стул и стала доставать учебники, как снова раздался голос этой бессовестной: — Куда?! Твоё место не там! У меня натуральный шок. В классе стихли даже шепотки. Оборачиваюсь к ней и, пристально глядя ей в глаза, медленно произношу: — Я не помню, где моё место, поэтому села к единственному знакомому человеку. К тому же, насколько я знаю, вас должны были предупредить. — Здесь я решаю, кто и с кем сидит! Ты сидишь с Корниловым! Русичка ещё много что вещала, пока я растерянно оглядывала класс. Где этот Корнилов? Почему нельзя с Виктором? Я не хочу! Вот почему нельзя пожалеть несчастного ребёнка с травмой головы, который проснулся однажды в больнице и узнал, что его родители мертвы?! Где сочувствие?! Ну почему все такие глыбы?! Вот возьму и обижусь… В итоге я остановила ставший уже совершенно беспомощным взгляд на единственной взрослой в помещении. Табличек с именами тут, вообще-то, ни у кого нет! И этот пресловутый Корнилов не подсвечивается как конечная точка пути! Произвол! — Надежда Александровна, — подаёт наконец голос Виктор, разрушив тем самым идеальную тишину, — Алиса правда ничего не помнит, ей нужно… — Я лучше знаю, что ей нужно! — перебивает жируха Кефирчика, да так резко, что ребёнок непроизвольно дёргается. Даже я, ненавидящая людей и детей (да, именно так), никогда не позволяла себе так рявкать на окружающих. Эдак и заикой остаться не мудрено! — И ей нужно сидеть с Корниловым! Я снова окидываю класс растерянным взглядом. Все сидят и с одинаковым интересом наблюдают за сценой. Бессовестные! — Я понятия не имею, кто из них Корнилов. — выдавила всё-таки я. У меня начинается истерика. Не хочу садиться за одну парту с кем угодно из этих мерзких созданий! Пустите меня к Виктору — он хотя бы знаком мне! Желание зарыдать всё больше кажется мне совершенно нормальным. К горлу уже подкатил ком, а глаза чуть защипало. Ещё немного, и я действительно начну реветь. Я хочу домой, к ноутбуку, отстаньте от меня! Здесь слишком непривычно, слишком много незнакомых людей, слишком… Слишком некомфортно! Начинается сражение взглядов с учительницей. Вот здесь можно похвастать, что по игре в «гляделки» Алиса оставалась неизменным чемпионом во многих сферах общества, а я сама могу проявить такое баранье упрямство, что табуретки от него ломаются и ложки гнутся. Так что в результате нашего поединка русичка отвернулась, направляясь к письменному столу. — Садись, где хочешь. Услышу хоть звук — посажу туда, куда считаю нужным! — отрезала женщина. Вот и умничка, вот и молодец. Урок русского был до ужаса скучным, ибо весь предлагаемый материал я знала если не в совершенстве, то близко к нему. Рисовать же было нечем и не в чем, а вести светские беседы с усиленно пытающимся разобраться в теме Виктором я не решилась. Да и о чём с ним разговаривать? Мемасики из две тысячи семнадцатого пересказывать? Так он не оценит. Эх… Вторым уроком намечалась литература, поэтому менять кабинет не требовалось. И именно по этой причине парту, за которой мы с Кефирчиком сидели, облепили все присутствующие дети — мы только встать со стульев успели, как нас уже взяли в плотное кольцо. Слишком. Много. Людей! Я вцепилась в руку малость прибалдевшего от такого поворота Виктора, с трудом подавив желание обнять его всеми доступными конечностями и спрятаться где-нибудь. Пятиклассники взирали на меня с таким любопытством, будто я какая-то редкая зверюга в зоопарке, но даже не пытались задавать вопросы. — Алиска, дура! Напугала меня до усрачки, ненормальная! — раздался недовольный голос. От подзатыльника, прилетевшего откуда-то сзади, меня спасли только рефлексы тела. Обернувшись, я увидела… пацана в юбке. Ан нет, пардонте, это всё-таки девочка. Усыпанное веснушками загорелое лицо, стриженые «под мальчика» растрёпанные тёмно-русые волосы, худое тело, мятая белая рубашка с ослабленным галстуком, глядящие с вызовом серые глаза… Девочку в этом представителе человеческой расы выдавала только юбка, ибо даже по голосу трудно было определить мальчик это или девочка. — Ты кто? — настороженно спросила я. Мало ли, кем может оказаться эта ненормальная (ну а как ещё я могу назвать её после того, как она человеку с черепно-мозговой травмой попыталась прописать подзатыльник?!). А то школа-то элитная. — Твою ж мать! Ты чё, прикалываешься?! Это ж я, Катька! — возмутилась она. Катька… Это которая Кофина? Ничё не знаю! У меня амнезия! — Э-э… У меня амнезия, я никого из вас не помню. — какой прогресс! У меня даже голос ровно прозвучал! Это определённо достижение, да… — Ну мы же подруги! Как ты можешь не помнить?! — Вот так. У меня амнезия, и я не помню ничего. — слова слетели с губ даже легче, чем я думала, и прозвучали даже как-то… легкомысленно? А, впрочем, ладно. Всё, что было действительно важно, я, конечно, помню, но остальным о криптомнезии и частичном «счастливом исцелении» знать необязательно. — А разве это не наврали журналюги? — с сомнением протянул высокий и худощавый парень в очках. — Нет. Это черепно-мозговая травма. — кривовато пошутила я убийственно-серьёзным тоном, сохраняя каменное лицо, но сжимать руку Кефирчика слабее не стала. Кажется, я даже крепче в него вцепилась. — А я-то всё думаю, что ж ты выглядишь ещё хуже обычного! А ты в больнице валялась! — нагло ухмыльнулась какая-то белобрысая девочка. Я рассмотрела её лицо и… только благодаря неизвестным высшим или низшим силам подавила приступ дикого хохота. На лице пока ещё незнакомой мне девочки красовался яркий макияж, состоящий из насыщенного алого оттенка помады, густых синих и золотистых теней и туши, которой было так много, что она свисала комками. Но обидные слова этой… С большой вероятностью будущей шлю… жертвы обстоятельств помогли совершенно точно не рассмеяться. Нужно что-нибудь такое ответить… О! Придумала! — Госпожа матрёшка, вы бы для начала сами в зеркало посмотрелись. Или вы их избегаете, чтоб от страха не помереть? — предельно серьёзно поинтересовалась я. Вообще-то, это очень рискованно, ибо, судя по поведению и вообще школе, у неё очень крутые мамка с папкой, позволяющие своей любимой дочурке всё, что угодно. От моих слов наглая ухмылочка моментально стёрлась, уступив место злобной гримасе. Ща у кого-то забомбит… — Ты!… Тебе, видимо, последние мозги отбило! Да ты знаешь, что тебе за это сделают?! Теперь-то тебя папочка покрывать не будет! — злобно заверещала эта. — Зато мои родители тебе за неё глотку порвут. — улыбнулся Виктор. Все замолчали, переваривая услышанное. А до меня только что допёрло, что я не только смогла ответить на обидные слова совершенно незнакомой девочке вслух, но и сделала это, вроде бы, неплохо. А ещё меня защитили! Вау! А ещё! А ещё! А ещё Кефирчик, оказывается, «с зубами»! От восторга вцепилась в несчастного фигуриста ещё сильнее. Кажется, я даже услышала стон. Начинаю испытывать дикий восторг от физической формы этого тела. Тишину — относительную, конечно же, перемена, как-никак, — разрушил торжествующий голос Кати: — Ну, раз ты ничего не помнишь, то я, как подруга, тебе всё напомню! — она даже схватила меня за руку, видимо, в доказательство своих намерений. И в этой простой фразе звучало столько энтузиазма и неприкрытой гордости своей гениальнейшей идеей, что мне вот просто очень дико захотелось её обломать. Как навестить потерявшую родителей и память, да ещё чуть не погибшую в аварии подругу, так нет, много чести, видимо, а как прописывать подзатыльники этой же подруге и решать за неё — так пожалуйста! Дохрена хотите, дамочка! Да даже в моей прошлой жизни находилась хотя бы пара человек, уточнявших, не подохла ли я! А тут… за без малого месяц ни разу не навестила! Грош цена такой дружбе. Я выдернула свою руку из её цепкого и достаточно неприятного захвата. — Не трогай меня, пожалуйста. Я тебя не знаю. Мой единственный друг — это Виктор. — доверительно и серьёзно сообщила я. — Он! — мгновенно набычилась девочка. — Он промыл тебе мозги! От такого поворота я немножко даже выпала в осадок. А потому абсолютно спокойно посмотрела на Кефирчика оценивающим взглядом, после чего так же спокойно спросила: — Ты промывал мне мозги? На меня вылупились абсолютно все, даже более-менее привыкший к моим закидонам Виктор. А я что? А у меня истерика всё ещё не закончилась, и даже не планирует заканчиваться. — Э-э… Нет? — с вопросительными интонациями ответил фигурист. — Вот видишь, он мне мозги не промывал. — теперь я повернулась к Кате, глядя ей в глаза и стараясь выглядеть настолько честно и просто, насколько я могла с привычкой чуть хмуриться. — Зато он был единственным, кто приходил ко мне в больницу. В отличие от тебя, подруги, которая ни разу не зашла даже поздороваться. — обиженно добавила я. В ответ Катя немного растерялась. Ну, как «немного»… Весь её немалый боевой запал куда-то испарился, а на лице читались бесконечное удивление и, кажется, обида. Вот так и побеждают всех этих петухов: выбил почву из-под ног — и всё. Но Катя так просто сдаваться не собиралась. Её лицо почти моментально покрылось пятнами, губы сжались в тонкую полосочку, а брови сошлись к переносице. Прямо вошла в режим берсерка, ёпт. — Ты просто не помнишь, почему мы дружили! — этот крик, наверное, и на четвёртом этаже слышали. — Верно, не помню. — я пожала плечами. — Именно поэтому я не понимаю, почему ты не пришла напомнить мне об этом в больнице. Я сделала совершенно логичный вывод: друзей у меня нет и не было. Отступать от своего вывода я не хочу, потому что не вижу повода для этого. Одно дело — подойти и сказать: «Мы друзья, просто ты не помнишь», и совсем другое — приходить в больницу, поддерживать, терпеть все выбрыки и истерики потерявшего память человека. Хочешь, чтобы я поверила в нашу дружбу? Докажи, что мы друзья. Ф-фух, аж полегчало. Хотя, думается мне, зря я про доказательство дружбы вякнула… Но, к сожалению или к счастью, больше никто ничего вякнуть не успел, ибо начался урок. Литература… Мы разбирали произведение, которое я в прошлой жизни даже читала, но в данный момент меня больше заботила всё нарастающая головная боль. А ещё мне дико захотелось спать. Походу, истерика прошла, и начался отходняк. Вот чёрт, только его мне и не хватало… Оставшиеся уроки прошли как-то мимо меня. На переменах ко мне липла Катя с попытками то что-то рассказать, то накормить, то вообще отвесить оздоровительного леща. Я в свою очередь шарахалась от неё как от чумной, прося перестать меня доставать и цепляясь за Виктора, который даже не пытался отойти в сторону от меня. Меня ещё пытался спровоцировать на драку высокий крепкий пацан в очках, но я его намерений не оценила и попросила свалить в туман. А та девка, которая у меня стойко ассоциировалась с матрёшкой, пыталась катить на меня бочку и выставляла претензии, за что я либо посылала её, либо вообще игнорировала. М-да уж… Могла бы я в прошлой жизни вообще допустить мысль, что во второй раз отправлюсь в пятый класс?…