Виктор Никифоров и его тень

— Пизде-е-ец. — протянула я, плюхаясь на свою кровать, но тут же опомнилась и рефлекторно прикрыла рот рукой, опасливо озираясь на Кефирчика. Я за месяц своего проживания в квартире Никифоровых позволяла себе многое, но не настолько. Питер всё-таки, культурная столица, здесь Пушкин жил… — Не волнуйся, я уже знаю матерные слова. — блондин гордо выпятил грудь. — Ну и чем тут гордиться? Да и вообще, какая разница, знаешь ты, или не знаешь, если сдашь меня Медузе? — скептически поинтересовалась я. — Своих не сдают! — закономерно возмутился фигурист. Это я его, кстати, научила. Один раз просто ночью на кухне застала его жующим булочку. Тогда и сказала, что своих не сдают, прикрывшись понятиями. Типа, сдавать не по понятиям. Брат за брата, и все дела. Вообще, за месяц вне больницы многое случилось. К примеру, я запомнила имена всех дноклассников (от слова «днище», ибо я уже традиционно ненавижу и презираю своих «товарищей по учёбе», айкью которых не превышает средние показатели комнатной температуры) и выудила из своей головушки некоторые факты о них. Например, Диана Шурина, которая оказалась просто редкостной мразью и стервой. Она является то ли двоюродной, то ли троюродной племянницей мэра, а потому учителя с неё едва не пылинки сдувают. Та самая Катя Кофина, которая мнила себя моей подругой, оказалась дочкой местной крутой шишки из полицейских кругов… Видимо, «пасёт» меня. А ещё я почти перестала шарахаться от дноклассников и даже успела подраться с Сашей Коневым, который староста класса. Ну… Как «подраться»… Пацан докопался, а я в ответ только врезала под коленку и спряталась за Виктором. На остальные провокации я старалась не вестись. Игорь Корнилов, с которым я вроде как раньше сидела за одной партой, время от времени смотрел на меня больным взглядом, но больше никакой активности не подавал. Только один раз подошёл, сказал: «А помнишь, как гуси курили гашиш?». В ответ я резонно заметила, что, если он видел, как гуси что-то курили, то, скорее всего, курил он сам. О том, что это была шутка из разряда «для своих», я догадалась уже дома, мысленно разбирая произошедшее за день. А ещё тут была девочка по имени Цветолана Никитина. Она привлекла моё внимание тем, что… её почти не было. Маленькая и худая девочка с незаметными чертами лица, тонкими русо-коричневыми волосами, собранными в растрёпанный хвостик, и полупрозрачной бледной кожей таращилась на мир блёкло-серыми глазищами и всегда ходила с таким напуганным лицом, будто её только что чуть заживо не похоронили. Она ни с кем не дружила, никто на неё внимания не обращал, и даже говорила девочка редко. Одета всегда в идеально наглаженную форму, туфли на ногах всегда идеально чистые. В памяти не всплыло ничего, кроме того, что её отец держит несколько заводов и барыжит поддельными брэндовыми шмотками. Олеся, бывшая до меня соседкой Виктора по парте, обладала смуглой кожей, тонкими прямыми волосами рыже-каштанового оттенка и непонятного цвета глазами. В целом, внешность можно было бы оценить на «выше среднего», будь ей хотя бы… ну, лет тринадцать-четырнадцать. Полагаю, эта самая внешность, вкупе с авторитетным батей, и стали причиной немножко заоблачной самооценки девочки. Хотя, в принципе, Олеся могла похвастать довольно тихим и непонятным характером. А ещё она на меня постоянно злобно косилась, но попыток даже поговорить не предпринимала. Ну, и остальные существовали лишь как массовка. Та самая часть класса, которую я мысленно объединяла в одну личность, с трудом мной распознавалась по именам. Там были в основном интеллигентные гопники (Питер, хуле), которые… что-то. Мне слишком плевать на них, чтобы быть в курсе того, чем они там занимаются и увлекаются. А ещё вернулась Наталья. Кнопа, к сожалению, с появлением Натальи исчезла, зато хозяйка Кнопы лишь стала чуть реже появляться, ибо отвозить нас в школу, кормить и прочее у Натальи не было времени почти. …Ну, и вернёмся к произошедшему. Что вызвало столь бурную мою реакцию? Ничего особенного, кроме известия, что всё лето мне предстоит гонять по психологам. Типа, психологическая травма, бедный ребёнок, все дела. О том, что этому бедному ребёнку вся эта помощь даром не сдалась, они стараются не думать. Хотя, как бы я ни отрицала, помощь психолога мне бы не помешала. Потому что… этот мир для меня чужой. Дело даже не в другом теле или городе — нет, уж они-то меня мало беспокоили, но… Всё казалось слишком чужим, слишком неправильным, слишком странным и слишком нереальным. Три месяца назад я в режиме «двадцать четыре на семь» ленилась, слушала музыку, читала и писала фанфики, активно избегая любого лишнего контакта с людьми, постоянно ложилась спать глубоко за полночь и ныла по утрам, что хочу спать. А сейчас я вскакиваю ни свет ни заря, делаю зарядку, постоянно чем-то занимаюсь и вообще один большой генератор энергии. Да и окружение сменилось как-то очень резко. Мне было слишком привычно осознавать, что люди стараются меня не замечать, мои мысли и идеи игнорируются, а я сама являюсь тем персонажем, который вроде бы яркий и запоминающийся, но как-то… постоянно вылетает из головы. Даже мать старалась лишний раз меня не трогать, про отчима и говорить бесполезно. А тут… Виктор вечно интересовался моим мнением по любой мелочи: цвет, свет, запах, звук, вкус, положение — всё, что может хотя бы в теории не понравиться, обязательно уточнялось. Я банально неспособна понять, почему Виктор вдруг стал так ко мне относиться. Точнее, не «Виктор вдруг стал», это я неправильно сформулировала, а скорее «Почему такое отношение ко мне и моя реакция на него ещё не надоели Виктору». Я прекрасно знаю, что у меня мерзкий характер, что жить со мной в одном помещении почти нереально, что нет ни одного человека в мире, кто бы смог бесконечно терпеть меня и мои закидоны. Но, видимо, Кефирчик либо мазохист, либо больной на голову. …А ещё я чуть-чуть разобралась в происходящем в мире. В смысле, попыталась разобраться чуть подробнее в геополитической ситуации этого мира и времени. А то за время нахождения в школе я, имея достаточно времени для размышлений, успела задаться несколькими вопросами, да и банальное любопытство взыграло. В общем и целом, ничего не поменялось: с Европой собачимся, с Америкой собачимся, с Азией дружим почти целиком. Что примечательно — с Японией тоже. Однако вернёмся к событиям. Сию радостную весть на нежных крыльях принёс батя Виктора, вернувшийся буквально через два дня после Натальи. Однако долго он не сидел в квартире, и на следующий день ускакал опять в Москву. Только на этот раз должен вернуться через несколько дней. Был он жутко чем-то недоволен всё время своего пребывания в квартире и даже наорал на Наталью. Вот только модель в долгу не осталась и также на повышенных тонах высказалась мужу по поводу его внезапных вспышек агрессии. Дело чуть до драки не дошло, но, благо, пришла наша с Кефирчиком личная Медуза-Горгона, и Никифоровы были вынуждены прекратить боевые действия, дабы не пошёл слух о неблагополучии в семье. Виктор и я всё это время сидели в своей комнате и молча слушали происходящее. Мне даже на несколько секунд стало жаль ребёнка, которому пришлось выслушать ссору родителей. Я-то сама слышала лишь ссоры матери с отчимом, и отчим мне не был особо близок, так что разрываться между двух огней мне не приходилось, в отличие от фигуриста. У Алисы же родители друг в друге души не чаяли. Виктора нужно было как-то успокоить, это ясно как день, но проблема состояла в том, что я не умею успокаивать людей. Так мы и сидели в комнате, тупо пялясь на дверь и слушая ругань двух взрослых. Правда, я ещё время от времени косилась на блондина, мысленно готовясь ко всему. — Ты думаешь, всё так плохо? — нарушил, наконец, молчание Виктор. — Нет, на самом деле. Всё не так плохо. — отозвалась я, краем глаза заметив, как Виктор оживился. — Всё ещё хуже. — И устремила свой взор на потолок, пытаясь придумать хотя бы пару фраз и действий для приободрения/успокоения Кефирчика. Раньше-то, ещё в прошлой жизни, я обходилась стандартными фразами, вкладывая в них эмоции. «Рада помочь», «соболезную». Просто потому что я не умела и не умею говорить как-то очень красиво или участливо. Но с Виктором это как-то не проходит, насколько я заметила. Он ложь с моей стороны спинным мозгом ощущает, походу. — Ну не может же быть всё так ужасно! — воскликнул он, вскочив с кровати и взмахнув руками. Эх, наивное дитя… — Ты так говоришь, как будто тебя в концлагерь отправляют на лето! — Понимаешь ли, Кефирчик, это я с тобой могу общаться нормально, и то устаю. А если общаться с незнакомым человеком — то всё. Минут десять разговора, и я уже готова ложиться в могилу. А тут по четыре часа в неделю! Я до шестого класса не доживу! — последнюю фразу я почти проревела. Наигранно, конечно, но всё же. — Ты что, правда так боишься людей? — недоверчиво поинтересовался он. — Ага. Ты только сейчас понял? — Ну… — Виктор немного смутился. — Я думал, что ты сначала просто нервничала, а потом… потом мне казалось, что ты так шутишь. Я устало выдохнула. Что самое печальное — так это то, что о домыслах и самокопаниях Кефирчика заподозрить очень трудно, ибо он почему-то держит всё в себе. В голову закрались некоторые подозрения, но я старательно их отмела, ибо заморачиваться сейчас ещё и с этим не хотелось совсем. Сейчас своих проблем хватает. То, что учебный год закончился, совершенно не означало конца тренировок для Виктора, который отправится в какой-то дохрена крутой спортивный лагерь летом. Для меня же конец года значил лишь ещё большее количество свободного времени, ибо на улицу без взрослых меня не пускали, а у этих самых взрослых не было времени, чтобы куда-то меня водить, книг тут было не особо много, а про остальные развлечения и говорить не стоит. — Оке, что делать-то будем? Виктор пожал плечами. — Всё ясно. — Я вернула свой взгляд к потолку. Ну а что мне, сверлить его взглядом до посинения? Я так-то не то, что не нуждаюсь в постоянном зрительном контакте, я его избегаю. — Что будешь делать после школы? — Внезапно заинтересовавший меня вопрос был моментально озвучен. Кому неинтересно, что думает одиннадцатилетний Никифоров о собственной карьере, про которую пока не знает? — Ну… — В голосе фигуриста я не услышала ни капли удивления, лишь сквозило такой задумчивостью, будто он пытается решить какой-то архиважный вопрос буквально за пару секунд. Он привык к тому, что я меняю тему разговора довольно резко. В прошлой же жизни люди нередко прекращали со мной общение из-за этого. — Наверное, стану тренером по фигурному катанию. Или что-нибудь похожее. — О карьере олимпийца пока не грезишь? — Не-е, мне такое не светит… — не слишком правдоподобно протянул Виктор. Скромняжка, блин. — Но я обязательно буду стремиться к этому! — пылко добавил он. Я не сдержала смешка. Такие моменты… выглядят чертовски мило, на самом деле. ** Следующий день ознаменовался тем, что Фрекен Бок потащила меня на первый приём у психолога. Ровно в одиннадцать утра мы стояли перед входом в частную клинику. И уже в тот момент, переводя взгляд с нежно-фисташковых стен на недовольную женщину, я понимала, насколько ситуация выходила мерзкая для меня. Без Кефирчика я ощущала себя не то что бы вот прямо совсем невыносимо… просто была некоторая неуверенность. Плюс я буквально кожей чувствовала недовольство своей надзирательницы сопровождающей. В одиннадцать десять я сидела в зелёном кожаном кресле со слишком мягкой обивкой, в которой я почти тонула, и сверлила взглядом тётеньку лет сорока-пятидесяти (уж пардоньте, не умею точно определять возраст) с короткими рыжими кудрями, густым макияжем, острым худым лицом и такими очками, знаете, их обычно стервам в мультиках и фильмах дают. Тётенька ответно сверлила взглядом меня, не прекращая приторно улыбаться и постукивать ручкой по столу, дико меня этим раздражая. Хорошо хоть, Горгону заставили остаться ждать в коридоре, «дабы не нервировать девочку». Вдоволь наглядевшись на женщину, я внимательно оглядела помещение. Светло-салатовые стены с какими-то коричневыми узорами, стол из тёмного дерева (шучу, покрашенный под тёмное дерево), ковёр с каким-то невнятным орнаментом и такие все приторно-радостные картинки и лозунги, покрывающие и пол, и стены, и даже потолок. Серьёзно, на белом потолке красовалась яркая жёлтая надпись, имевшая некий сакральный смысл, связанный с улыбкой и позитивом. Бе-е, аж противно. — Ну что ж, Алисонька, — вот тут я передёрнулась, каюсь, — меня зовут Анастасия Данииловна, этим летом мы с тобой будем общаться. Безысходное и полное грусти о потерянном в будущем времени «Бля-я-я-ять» пришлось проглотить. Не думаю, что она поймёт. А потому взамен мата я лишь тяжело вздохнула, вложив всё своё неодобрение ситуации в сие несложное действие. — Для начала расскажи мне о том, что с тобой случилось, и почему, как ты думаешь, ты попала ко мне. Я пожала плечами и уставилась в стол, рядом с которым женщина сидела. С несколько секунд мы просидели в молчании, ибо я выстраивала в голове более-менее связный ответ. — Случилась авария, где мама с папой погибли… Э-э… У меня случилась амнезия и… э… крипто- кажется, -мнезия. Я уверена, что прожила другую жизнь, в другом месте, другом времени, с другой личностью, а всё это — лишь предканонные события аниме-сериала… Но я и не отрицаю, что воспоминания неправильные, и их быть не должно. В принципе, никаких неудобств — ну, почти, — я не испытываю, и почему меня сюда привели — не знаю. — Ясно. — выдохнула женщина. Ну, и что ей ясно? Что я совершенно не хочу тут находиться? — Тогда можешь мне рассказать… Именно в этот момент я окончательно осознала, что ненавидеть эти походы буду так сильно, как только способна ненавидеть. Мне на голову посыпались тучи вопросов, пара каких-то тестов, ещё какая-то непонятная фигня… А как только она поняла, что никаких особых нежных чувств вопросы о «болезни» не задевают, и вовсе вошла в раж. Правда, напрямую о воспоминаниях не спрашивала. И вот, спустя полтора часа мозгоипательства, она, покосившись на весёлые часы-домик, вышла на финишную прямую: — А сильно ли отличается жизнь, которую ты помнишь, от жизни настоящей? Я застыла. Вопросы подобного рода всегда вызывали у меня ступор. То есть, я никогда не отличалась особенным вниманием к окружающей меня жизни и даже не пыталась хоть как-то это скрыть. Другое дело, что, в отличие от предыдущей, в этой жизни я ощущаю себя как-то иначе. Это трудно объяснить, просто теперь не было ощущения унылого однообразия в жизни, да и… по-другому всё, в общем. В реальности же я просто пожала плечами: — Не знаю. Если не считать, что жила в недалёком будущем, то, в принципе, только была чуть старше. И характер был другой. Всё, вроде. И дальше снова посыпались вопросы уточняющие, с подвохом («Ну кого они наебать хотят?» — спросила бы моя подруга), предполагающие развёрнутый и длинный ответ, порождающий ещё больше вопросов… Но не на того напали, как говорится. Будучи не особенно разговорчивой, я отвечала максимально коротко и исчерпывающе. И, кажется, я оставила психолога недовольной такими ответами. Прямо ощущаю себя такой дерзкой, да… Вообще, неудачный она какой-то психолог. Вот, помню, в седьмом классе меня к психологу направили… И Макса Фрая мы с ним обсуждали, и в игры разные играли, и чего только не делали. В девятом классе, когда меня опять отправили, конечно, вариантик похуже был, но что поделать, хотя и та тоже ничего, особенно в сравнении с ЭТОЙ. — Ладно, вижу, я тебя утомила. — вдруг прервала она свой допрос. — Сейчас последний тест, и отпущу. Тётка потянулась к одному из ящиков в столе, на свет из которого извлекла… О, святые кукурузки, это что, тест Роршаха?! Вай-вай, никогда ещё мне его не проводили! Аж интересно стало. — Итак, Алисонька… — женщина умело проигнорировала тот факт, что меня передёрнуло, — что ты видишь на этой картинке? — мне показали первый из стопки листок с чёрными абстрактными пятнами, ожидая услышать ответ, с которым я долго не маялась. — Пятна Роршаха. Секунда молчания, пока психолог осмысливает мои слова. Я сижу с каменной рожей и делаю вид, что меня тут вообще нет. И вообще, вон тот непонятного содержания рисунок с кислотно-розовой то ли головой, то ли валенком куда интереснее какой-то бумажки с тестом, ага. До тётки, наконец, дошло, что её знатно нае… разыграли, и она начинает переводить взгляд с листка на меня и обратно. А я фикус… — А точнее? С чем ассоциируются у тебя эти пятна? — терпеливо начала подводить меня к нужному ей ответу психолог. Но я не пальцем деланная. — С пятнами. И психологическими тестами. И ещё с Роршахом. И ещё… С чем-то таким, знаете… Вот прямо на языке вертится… Нет, сейчас не скажу. Может быть, когда-нибудь вспомню, и тогда сразу скажу, да. — клятвенно заверила я, не забыв даже ручку на грудь положить, но продолжая смотреть в стену. Звонкий фейспалм женщины стал мне ответом. Пх-пх-пх, добро пожаловать в реальность. Теперь, когда у меня есть тушка, умеющая делать каменную рожу в любой ситуации, я буду стебать всех крупнее, чем когда-либо до этого!… Кхм, что-то я увлеклась, м-да. Анна-как-её-там скомкано со мной попрощалась и выпроводила из кабинета, уже даже не пытаясь выдавить из себя эту мерзенькую натянутую улыбочку. И вот я выпорхнула навстречу злобной и недовольной, зато какой честной Горгоне! Аж приятно стало. Она церемониться со мной не собиралась изначально — грубо схватила за руку и потащила к машине, дабы возвратить домой и больше сегодня мою мордаху не видеть. А дома меня уже ждал вернувшийся с тренировки уставший и почему-то обиженно-недовольный Виктор.