Виктор Никифоров и его тень

Дома меня встретил Виктор… Крайне чем-то недовольный и обиженный Виктор. Он сидел на своей кровати в нашей комнате и требовательно смотрел на меня. Честно? Это было слишком неожиданно, чтобы я сразу восприняла всё всерьёз или хотя бы осознала суть ситуации. Поэтому первым, что я сказала, было немного насмешливое: — А до этого ты тупо на дверь пялился? За это фигурист нахмурился ещё сильнее. Примерно в эту секунду до меня дошло, что где-то я крупно накосячила. Да так, что проняло даже в целом добродушного и необидчивого Кефирчика. Мы оба молча смотрели друг на друга. Виктор — выжидающе, а я — непонимающе. Вообще, отношения с ним у меня, можно сказать, особенные. Вик — единственный из всего моего окружения, — и прошлого, и настоящего, — кого я не избегаю взглядом. Просто я боюсь, что вот, ещё пара секунд, и я снова проснусь где-нибудь ещё, в новом незнакомом мире и должна буду снова привыкать, приходить в себя, искать хоть какие-то «якоря»… Что это нежное и хрупкое ощущение чужой поддержки исчезнет, оставив после себя только болезненные воспоминания. — Ты не собиралась мне ничего рассказывать, да? Почему? — спустя некоторое время напряжённого рассматривания друг друга вдруг начал Виктор. Тон его был совершенно не обвиняющим или капризным, нет. Скорее непонимающим, обиженным и с такими нотками… Как когда спрашиваешь собаку, зачем она нашкодила. Вроде и эмоции бурлят настоящие, а вроде и понимаешь, что на сие неразумное создание и злиться-то глупо. — Что именно рассказывать? — В голове крутились варианты от выборочных заскоков вроде любви к однополой романтике до самого факта моего попаданчества и целой другой жизни. Ничего из этого я раскрывать не хотела. Что-то из-за собственных убеждений, что-то из-за вероятности разрушения такой хрупкой дружбы. Да и зачем расстраивать ребёнка лишний раз? — Ладно, можешь не притворяться. Мне уже рассказали… — всё тем же обиженным тоном продолжил Виктор, только теперь он встал с кровати и сложил руки на груди, пытаясь выглядеть более грозным. На самом деле, я бы умилилась и пресекла все попытки выяснения отношений умилённым тисканьем будущей легенды спорта, если бы не… Да, если бы не встала как вкопанная, ожидая продолжения фразы. — Про твою «амнезию». — Последнее слово он выделил голосом, явно подразумевая нечто такое, что должно бы вызвать у меня стыд или панику. — И что же тебе рассказали? — осторожно поинтересовалась я, всё ещё уповая на возможность сыграть дурочку, хотя и понимала, что ничего не получится. — Про то, что у тебя есть воспоминания, просто неправильные. — уже спокойнее пояснил мне Вик после непродолжительного в этот раз молчания. — Почему ты мне об этом не сказала? Я молчала, не зная, что именно мне стоит ответить. Стоило бы сейчас мягко объяснить Виктору, что я просто не сочла это очень важным, или подвести к мысли, что эта информация слишком личная для меня, или что я подумала, раз ему родители не объяснили, значит и не требовалось… Да сотня вариантов есть, как плавно ускользнуть с темы, переведя её в другое русло. О своём умении вести диалоги, точнее о полном отсутствии этого умения, я ни на секунду не забывала. К тому же, я не понимала саму суть раздражения Виктора. Да, не сказала. Но это, можно сказать, всего лишь деталь, незначительное маленькое уточнение… фактически делающее меня другим человеком. Совсем не той Алисой, дружить с которой очень хотел Виктор. И это ещё одна причина, по которой я не хочу это всё вскрывать. — Я… — Мысль, казалось, только что оформившаяся в голове, и которую мне нужно было просто воспроизвести вслух, буквально испарилась. И в итоге я начала говорить совсем не то, что собиралась. — Сначала я не хотела тебя пугать или расстраивать. — торопливо заговорила я. Слова уже сами полились изо рта, вываливая на в секунду растерявшегося Виктора все мои проблемы. — Ты был единственным, с кем я могла общаться, кто ко мне приходил… А потом я испугалась, что ты узнаешь и перестанешь со мной общаться… Я говорила что-то ещё, сбивчиво и торопливо излагая свои мысли, путаясь в словах, повторяясь и, кажется, даже начиная реветь. Пыталась объяснить, что другие воспоминания делают меня фактически другим человеком, из-за чего я не хотела раскрывать болезнь перед Виком. Иногда мне кажется, что я психически стала даже младше заявленных двенадцати лет тела: все эти истерики и перепады настроения, обычно совершенно отсутствующего, здорово так пугали и наталкивали на мысли либо о сброшенном возрасте, либо о нестабильной психике. На самом же деле всё немножко прозаичнее: и я сама, и настоящая Алиса — натуры в сути своей довольно эмоциональные, да и сказывалось нервное напряжение последней пары месяцев, в течение которых я упорно копила все свои домыслы и страхи. Проще говоря, у меня уже началась банальная истерика. Без криков, обвинений и прочего. Обыкновенное выплёскивание эмоций. В какой момент я оказалась сидящей посреди комнаты в объятиях Виктора — мне неизвестно. Но факт остался фактом. — Глупая. — буркнули мне куда-то в макушку. Мягко ещё сказано. Глупая. — Ты — это ты, чего бы ты там не помнила. — Честно? — Конечно. Ну… Ты немножко другая… Но ты всё ещё Алиса, мой друг, одноклассница и соседка по комнате. Виктор бессвязно бормочет убедительные на его взгляд слова утешения, доказывает, что криптомнезия не способна сделать меня другим человеком… А мне до ужаса стыдно. Потому что с этой «потерей памяти» я не просто стала, я буквально пришла другим человеком. Потому что Виктор, наивный одиннадцатилетний ребёнок, думает, что сейчас утешает девочку, с которой очень давно мечтал дружить. Потому что, чёрт возьми, я ненавижу врать, особенно детям. ** Нет смысла описывать, как неловко я себя чувствовала, когда более-менее пришла в себя. И как Виктор безуспешно пытался разрушить установившуюся тишину. И вообще окончание этого дня, ибо больше ничего не случилось. Фигурист не стал расспрашивать про мою память, не стал донимать нравоучениями и даже не сказал ни слова про обязательное скорое возвращение настоящих воспоминаний. Наверное, умение вовремя промолчать или сказать что-то — особенный дар Виктора. Собственно, весь май больше ничем и не запомнился: окончание учебного года и пятого класса соответственно для меня лично и в первый-то раз не было таким уж знаменательным событием, а во второй — тем более. С дноклассниками я никак почти не контактировала, уверенно отбиваясь от настырной Кати, а у Виктора было не так много свободного времени, как у меня. Правда, после недо-скандала и моей истерики мне словно стало легче жить. Я могла больше не контролировать себя, боясь оговориться при Викторе и выдать «криптомнезию». Никаких особенно заметных изменений в отношениях это не повлекло, к счастью для меня. Зато лето ознаменовалось замечательнейшей в своём ужасе новостью: Виктор с седьмого июня по двенадцатое июля и с двадцатого июля по двадцать шестое августа проведёт в спортивном лагере. А мне предстояло общаться с психологом, терпеть Горгону и… наверное, всё-таки выпросить возможность самостоятельных прогулок, ибо сидеть дома просто невозможно. Шестого июня вечером, когда мы с Кефирчиком уже ложились спать, мы во второй раз услышали крики Натальи и Александра. Искромётная ругань, сопровождаемая шестиэтажным матом, конечно, не присутствовала, но традиционные для семейных ссор взаимные обвинения в стиле «Ты мне всю жизнь испортил(а)!» звучали почти непрерывно в течение минут сорока. Вик застыл каменным изваянием прямо там, где был — у шкафа с одеждой. И, наверное, именно в этот момент я окончательно осознала, что Виктор рядом со мной — совсем не взрослый человек и умудрённый опытом почти тридцатилетний дядька, а чёртов ребёнок, которому тоже нужна поддержка. И, если честно, я не придумала ничего лучше, чем перетащить фигуриста на его кровать и уже там обнять покрепче. Что поделать, мой уровень социализации слишком низок для более эффективного взаимодействия с людьми в подобных ситуациях. — Сука! Ебёшься по всей Европе, дома хуй застанешь! — Реплику сопроводил звон разбившейся посуды. Странно, что соседи ещё не вызвали полицию. Или слухи не начали распускать. Интересно, дело в эпохе, везении с соседями или самом городе?… — Закрой свой поганый рот! Сам-то чаще, что ли, дома появляешься?! Надо сказать, голоса у них противные, когда они кричат. Наталья уже срывалась на хрип, в то время, как голос её мужа продолжал греметь на всю квартиру. — Они уже почти год ругаются. — вдруг заговорил Виктор. Совсем тихо, практически неслышно из-за непрекращающихся криков. А ещё непривычно безэмоционально. — Почти каждый раз, когда встречаются в доме. Поэтому папа постоянно уезжает по работе. И мама тоже не хочет часто тут находиться. Они и из-за тебя ругались… Неожиданно Вик всхлипнул. Вскоре он уже ревел в голос, а я только беспомощно прижимала его к себе и гладила по мягким серебристым волосам, время от времени пытаясь говорить что-то успокаивающее. Мои попытки прекратить истерику откровенно бесплодны и неуклюжи. Собственно, они и нужны-то только для галочки: Виктор слишком много держит в себе, ничем и ни с кем не делясь. И кому, как не мне, делающей точно так же, знать, что тормозить пришедшую в результате подобного сдерживания истерику бесполезно? Пхах… Вот люди говорят: «День не задался с утра». И потом до вечера ноют о неудаче. А я уже сейчас, видимо, могу сказать: «Жизнь не задалась с попаданчества». И продолжить успокаивать Виктора. Потому что, даже если опустить ломку по музыке, грёбанным наушникам, компьютеру и некоторым другим вещам (людям немного тоже), то у меня остаются разваливающаяся семья Виктора Никифорова, необходимость использовать социальные навыки при почти полном их отсутствии и множество мелочей вроде вопроса: «Какого чёрта именно я?». Хотя я, наверное, зря жалуюсь. Кто-то попадает в тело Савады Тсунаёши и регулярно огребает пулю в лоб. А кто-то — в шиноби, который умирает через пару лет. Или дней… Но две истерики меньше, чем за неделю — это слишком много для меня. Потому что в моём окружении истерики случались только у меня и крайне редко. И потому что я ещё не отошла от своей. Так, не раскисать. Нельзя. Не время. Тут нужно успокоить Виктора, потому что завтра (уже сегодня — стрелки часов медленно ползли по циферблату, показывая, что только что минула половина первого ночи) ему ехать в лагерь. — Кефирчик… — тихо позвала я, не особо надеясь на результат. Но всё же нужно. — Эй, Кефирчик. — Ч-что? — Фигурист отрывается от моего плеча — честное слово, там, наверное, уже целое озеро собралось! — и смотрит мне прямо в глаза. Он уже не ревёт во всю мощь своих голосовых связок и лёгких, но продолжает ронять слёзы, время от времени всхлипывая. — Как мне тебя успокоить? Ну, понимаешь, сделать я это как-то должна, а как — вообще представлений не имею. План: отвлечь Виктора при помощи топорных и прямых фраз, которые регулярно его смешили. Статус: в процессе. Прогноз: вероятность успеха приближается к пятидесяти процентам. Действительно, Вик уставился на меня так, будто в первый раз увидел, медленно переваривая суть моих слов. Ему потребовалась почти минута, чтобы понять, что от него хотели. А потом совершенно честно и почти спокойно выдал: — Не знаю. — Голос в конце дрогнул, напоминая о буквально только что завершившейся истерике. Крики в квартире стихли минут через двадцать, после чего я буквально заставила фигуриста выпить стакан воды, и мы наконец легли спать. Заснуть, однако, я не могла ещё долго. А в лагерь Виктор отправился без привычной сияющей улыбки, с глубокими синяками под глазами, посеревшей кожей, в немного мятой одежде и против обыкновения растрёпанный. Мне только и осталось, что помахать рукой вслед и подавить горестный вздох. ** Будни в доме без Виктора потянулись ещё более унылые, чем до этого. Меня никуда не пускали, мной никто не занимался, и я время от времени выслушивала ор и ругань Никифоровых. В общем, окружающий меня мир делал всё, чтобы я возненавидела его и пожелала вернуться туда, откуда попала. Я наматывала круги по комнате, занималась физкультурой, вспоминала и декламировала все стихи подряд, повторяла скороговорки, придумывала собственный фэнтезийный мир, вспоминала подробности аниме… Ровно до того момента, как повернула голову к часам и поняла, что сейчас лишь одиннадцать утра. Девятое июня, позавчера Виктор уехал в лагерь. Желание повеситься растёт просто в геометрической прогрессии. Минут пятнадцать назад стихли крики, ибо Александр ушёл на какое-то своё дохрена важное собрание. Мне, в общем-то, не привыкать игнорировать шум, скандалы и прочее. А вот тело рефлекторно дёргалось и вздрагивало. Качаться из стороны в сторону, сидя на полу или кровати — уже как смысл жизни. И ловить кайф от тишины, в отсутствие Виктора ставшей очень редкой — тоже. Каким образом я оказалась в коридоре идущей по направлению к кухне? Загадка. И знаете, надо бы провериться у врачей, а то слишком часто я стала выпадать из реальности. Но в обители еды я увидела сидящую на табуретке Наталью. Без макияжа, с растрёпанными волосами и заплаканными глазами, она выглядела даже не на свои лет тридцать пять, а на все сорок. Когда я переступила порог кухни, модель оторвалась от молчаливого рассматривания светлой скатерти и подняла взгляд на меня. — Ох… — тяжело выдохнула женщина. — Алиса… Прости, что тебе пришлось всё выслушивать… — Всё в порядке. Иногда необходимо выпустить пар и вволю покричать. — Про то, что своим поведением они расстроили не меня, а собственного сына, я говорить не стала. Сами же должны понимать, разве нет? Взрослые, в конце концов, люди… — Я, собственно, чего хотела… Можно мне гулять? — Наталья вскидывает на меня взгляд, готовясь начать возражать, но я её игнорирую. — В смысле, я более-менее помню места, где была с родителями, и мышечная память вроде работает… О, да, я знаю, что не время, что у Натальи нет ни сил, ни желания со мной сейчас разбираться, но у неё, собственно, никогда его и не бывает, да и сейчас проще выбить разрешение… А раньше я не строила таких планов и цинизмом настолько пропитана не была… — И ты молчала?! — Женщина даже вскочила в порыве эмоций. Впрочем, она почти моментально плюхнулась обратно. — Сначала я не поняла… А потом просто не подумала, что это важно. — выдала я заранее откорректированную версию событий. Почти полминуты Наталья молчит, после чего довольно мягко произносит: — Мне тоже скоро на работу, придёт Ирина Геннадиевна… Решишь с ней, хорошо? Я скажу, что не против, а уж она пусть решает… И всё? Так просто? То есть, если я просто попрошу, то Горгона меня отпустит? Потому что как иначе-то, ей абсолютно плевать на происходящее с подопечными. А хотя… Радоваться надо, а не подозрительность во всём искать, да. — Спасибо большое. — всё-таки ответила я, уже собираясь вернуться в комнату. — Ну, тебе же пришлось два месяца почти провести без активного движения. Я понимаю, для тебя это очень сложно. — слабо улыбнулась женщина. Ну, а то, что я как бы потеряться могу? Бандиты, местные авторитеты, все дела? Хотя, может, дело в том, что сейчас, в девяносто девятом, отношение к гуляющему без присмотра ребёнку несколько иное? Меня мать в Москве на площадку под окнами только к девяти годам пускать стала, а уж одну гулять по городу (в здравой-то памяти!) и вовсе к тринадцати-четырнадцати. Впрочем, вероятно, дело ещё и в разнице восприятия мира. Я давно заметила, что Наталья несколько… Ну, не рассеянна и легкомысленна… Сложно объяснить, но на мир она словно смотрит довольно просто и принимает вещи куда легче окружающих. Примерно как… Да, как канонный Виктор, только ведёт себя спокойнее (не всегда). Получив вожделенное согласие, пусть и относительное, на покидание дома, я удовлетворённо свалила обратно в комнату. Чем бы таким заняться, дабы убить время?… Ничего лучше, чем перечитывать записи ещё настоящей Алисы и по почерку попытаться составить хотя бы примерный её психологический портрет. Мои собственные познания в графологии* довольно обширны, особенно в теории. Когда я конкретно залипла на изучение почерков, то не поленилась и перелопатила гору литературы, изучила и сравнила много образцов, статей, разборов… Объектом изучения на сегодня стала тетрадь по русскому языку. То, что все записи по линованной бумаге — немного досадно, на самом деле, ибо направление строчек тоже кое о чём может сказать, на самом деле. Но что имеем — то имеем. Почерк у прежней хозяйки тела был немного неровным: он то и дело опускался чуть ниже напечатанных линий, но быстро поднимался на место, в итоге «подскакивая» над линиями, после чего снова опускался… Подобное может свидетельствовать о привычке доводить начатое до конца, но… блин, линии мешают! Буквы написаны изолированно друг от друга и немного неразборчиво — Алиса явно была энергичной (ну, или нервной — тут нужно поразмышлять побольше и сравнить с другими показаниями) особой, живущей, что называется, «по наитию». На всех просмотренных мной сайтах об этом писалось, что подобные люди слабо поддаются логике, часто полагаются на интуицию. Почерк Алисы мелкий и угловатый, с сильным наклоном вправо, делающим почерк немного размашистым и небрежным, он явно говорит всем о том, что его хозяйка нелюдимый, эгоистичный, вспыльчивый человек. Нажим определять нормально я так и не научилась… А ещё домашние работы сделаны более читабельным почерком с меньшим наклоном. Скорее всего, в классе записи сделаны торопливо, «лишь бы побыстрее», а дома спешить некуда, поэтому и буквы выведены старательнее, лучше. Сие определённо наталкивало на вывод о том, что для Алисы, скорее всего, были свойственны перепады настроения… Однако, что примечательно, почерк, хоть и чуть кривоватый в силу возраста, практически не менялся в течение года. Вот уж где стабильность — признак мастерства. Невольно вспомнились мои собственные тетради с кодовым названием «Пятьдесят оттенков почерка». Вес и положение ручки, настроение, желание писать — всё, абсолютно всё способно поменять мой почерк. Хотя, становление Алисой определённо благотворно повлияло на почерк, хотя и сделало его кривее — возраст тела сказался. О, и надо бы посмотреть почерк Виктора. Но потом, с его разрешения, а то лезть в чужие вещи без разрешения как-то не по мне. Вообще, странно, что я раньше не придумала смотреть почерки. Но, наверное, дело в том, что мне постоянно было, чем заняться. Я банально выматывалась так, что на большую часть увлечений не хватало времени. Ведь привыкнуть к внезапно изменившемуся укладу, оказывается, далеко не так просто, как во всех фанфиках, даже если телу и части сознания привычно. О двадцатилетней разнице в развитии технологий можно смолчать, — уж сколько раз я её поминала, — но постоянные ранние подъёмы, огромное количество физических тренировок (уже почти как машинальное заполнение внезапно образовавшегося времени, правда, иногда всё-таки «сбоит»), резкие перемены в окружении… Нервно я выматывалась так, что с трудом реагировала на происходящее вовремя, только лишний раз подтверждая мысли окружающих о моей неэмоциональности. Так что непрерывным оставалось только желание послушать музыку, в то время, как остальное «накатывало» время от времени. Неудивительно, что со всем этим я как-то и забыла про графологию. Интересно, а о чём мне поведает почерк Горгоны? А Виктора?… И надо бы знания обновить, что ли… Время, когда Наталья пропустила в дом Медузу-Горгону и сама ушла на работу, бегло со мной попрощавшись, настало как-то очень уж незаметно, при учёте, что до этого едва-едва тянулось. Домоправительница — или какая у неё там должность, — приехала с собакой, которая радостно поскакала лизаться и ласкаться со мной, но совершенно не в духе. Меня почти моментально отчитали за некрасивую осанку, отругали за предполагаемый неправильный завтрак и прочитали нотации о том, что с короткими волосами, крепким телосложением и мышцами, которые скоро станут рельефными, меня ни один мужчина замуж не возьмёт. Ну и подумаешь, нужны мне эти прЫнцы, заведу себе сорок кошек и буду счастлива… Подобный настрой вообще никак не помешал мне дуться за это на Горгону ещё минут сорок. В конце концов, желание гулять пересилило мою обидку, а посему я, почёсывая за ухом Кнопу, пошла в гостиную, где в данный момент домоправительница обитала, дабы начать переговоры. Пару минут я мялась на пороге, формулируя мысль (на самом деле я просто топталась на месте с абсолютно пустой головой), пока Горгона, не отрываясь от вышивания, не буркнула: — Чего встала-то? Надо — говори, нечего мне тут мяться. — Я это… Там Наталья говорила, что… Ну о прогулках, в общем… — А? Да иди, нужна ты мне тут. Чтоб к пяти дома была. Потеряешься — сама виновата. Правила безопасности хоть помнишь? — Ага. — Ну вот и пошла, пока я не передумала. И всё? Так просто? То ли люди тут другие, то ли время не такое, то ли ещё чего… Но даже и подумать боюсь, что было бы, будь моя криптомнезия настоящей. Но зато я наконец прогуляюсь по Питеру — голубая мечта ещё с прошлой жизни вот-вот исполнится! _____ * — Графология — наука о почерке. Именно так называется это крутое умение «читать» человека по почерку.