Красное королевство

      В старом эринкийском доме, куда Макс привел её, пахло потом, сырой глиной и чем-то кисловатым — не гнилым, но резким, живым. Рабочие называли это место «полевым бараком», но Алисия не знала этого слова. Она вообще не знала ни одного слова на калородском.       Рабочих было около дюжины — рослых, громких мужчин с руками, похожими на корни деревьев. Одни разбирали мотыги в углу, другие гремели мисками у котла, кто-то смеялся так, что стены дрожали. Алисия прижалась спиной к стене и смотрела на них, как смотрит лесной зверёк, случайно вышедший на опушку: не дыша, не двигаясь. В лесу у них с отцом был дом, и в доме было тихо. Здесь тишины не было совсем. Ноктус завозился под платьем. Она прижала ладонь к бедру — тёплый, живой. Единственное живое существо в этой комнате, которое она понимала. Макс присел рядом на корточки. Заглянул в лицо, но она не подняла глаз — она всё ещё не понимала, можно ли смотреть людям в глаза. В лесу это значило вызов. Смерть или бегство.       Он ничего не сказал. Просто положил рядом ломоть хлеба, грубого, с вмятинками от пальцев, и отошёл. Хлеб пах очагом. Она съела его, когда все уснули, отрывая по крошке и прислушиваясь к чужому дыханию.       Ночью она не спала. Каждый раз, когда кто-то переворачивался на тюфяке, она вздрагивала. Где-то храпели. Кто-то бормотал во сне. Ноктус тихо урчал под тканью, и она гладила его через платье, пока за окном не посерело. На рассвете она впервые за много дней заплакала — беззвучно, одними глазами. Тоска по отцу сжала горло так, что она не могла дышать. Ворон не мог обнять её. Ворон никогда не мог обнять её. И здесь, в этом доме, полном людей, она вдруг поняла это с ужасающей ясностью. Утром Макс заметил красные глаза, но ничего не спросил. Просто налил ей воды.       На второй день Макс взял её с собой в поле — не работать, просто чтобы не оставлять одну в бараке среди чужих. Утро выдалось холодным, земля под ногами была твёрдой, прихваченной ночным заморозком. Потом, когда солнце поднялось выше, она оттаяла и превратилась в чавкающее месиво. Рабочие шли цепью, вонзая лопаты в грязь и переворачивая тяжёлые комья, из которых выкатывались серые клубни.       Алисия никогда не видела, как собирают картофель. Она смотрела, как клубни падают в ведро — глухо, увесисто, облепленные сырой землёй. Один выкатился и упал к её ногам. Она наклонилась, взяла его двумя пальцами. Холодный. Тяжёлый. Пахнет глубинным, подземным.       Кто-то из рабочих что-то сказал ей — она не поняла ни слова. Но интонация была не злой. Скорее, спрашивали: отдашь или сама в ведро кинешь? Она положила картофелину в общую корзину и отступила. Макс показал ей жестом: смотри. Он нажал ногой на лопату, и та с влажным хрустом вошла в землю. Перевернул ком — в нём белели три картофелины, как яйца в гнезде. Он вытащил их, отряхнул от грязи и бросил в мешок. Потом посмотрел на неё и кивнул: давай.       Она попробовала. Лопата была слишком большой для неё, черенок скользил в мокрых ладонях. Ком перевернулся косо, и клубней она не нашла. Макс показал ещё раз. К вечеру она набрала полведра — ладони саднило, под ногтями чернела земля, и это было странно приятно. С едой было хуже. В бараке готовили в общем котле. Алисия не знала, что такое очередь. Не знала слова «подожди». Когда она в первый раз потянулась к котлу пальцами — просто взять еду, потому что она была голодна и не понимала правил, — кто-то из мужчин громко хохотнул. Алисия отдёрнула руку как от огня. Она не знала, что сделала не так. Но смех был колючим, и щёки вспыхнули. Макс ничего не сказал. Он просто взял её за запястье — осторожно, словно держал птенца, — и посадил рядом с собой. Сам наполнил миску и поставил перед ней. Потом показал на ложку, на свой рот, на неё. Ешь. Она не ела, пока он не начал есть. Смотрела, как он подносит ложку ко рту, и повторяла. Она училась.       По вечерам, когда рабочие играли в кости или просто валились на тюфяки, Макс садился напротив неё, и они начинали этот мучительный ритуал.       — Кровать, — сказал парень, похлопав по деревянной лежанке.       — Кро-ова-ала, — повторила она.       — Это она у вас так называется? — он почесал затылок. — Ну, у нас это кровать…       — Кова-ать.       — Кровать.       — Кроа-ать.       — Кровать, Алисия.       — Кроватлисия? — она посмотрела на него с искренним недоумением. Макс уронил лицо в ладони и шумно выдохнул. Плечи его затряслись — она испугалась, что он плачет, но тут же поняла: он смеётся.       — Ох… — он поднял глаза, в них плясали искры. — Учитель из меня никакой. Она не поняла слов, но поняла смех. Он был тёплым, как хлеб, который он дал ей во первую ночь. Она улыбнулась в ответ — впервые за две недели.       Спустя две недели урожай был собран, и бригада засобиралась домой. Алисия накрыла корзинку плотной тканью, чтобы укрыть Ноктуса от солнца. Зверёк недовольно пискнул и затих, свернувшись в узелок.       Перед выходом Макс обернулся к ней и показал: придержи капюшон. Ладонь над головой, настойчивое движение вниз — не снимай. Она посмотрела на него. Розовые волосы уже выбились из-под мантии, голубые глаза блеснули озорством. И медленно, не отводя взгляда, она стянула капюшон. Макс закрыл глаза и тяжело вздохнул. Она накинула капюшон обратно. Подождала, пока он откроет глаза. И снова сняла. Макс посмотрел на неё с таким выражением, от которого ей захотелось рассмеяться — по-настоящему, вслух. Она не засмеялась, но в уголках губ что-то дрогнуло, и он это заметил.       — Ладно, — сказал он на своём языке. — Иди уж. И она пошла. Капюшон болтался за спиной. Розовые волосы горели на солнце, как вызов всем дорогам этого чужого королевства. Ноктус спал в корзине. Алисия улыбалась. Где-то впереди был Рагнворлд, но она об этом пока не знала.       Обоз из четырёх повозок растянулся по тракту — скрипучие телеги, гружённые мешками с картофелем. Урожай лежал горой, прикрытый рогожей, и при каждом ухабе клубни глухо перекатывались, словно живые. Пахло землёй, сырой мешковиной и осенней пылью, которую поднимали колёса. Алисию посадили на среднюю повозку. Она сидела, свесив босые ноги, и смотрела по сторонам. Макс шёл рядом — шагал молча, изредка поглядывая на неё. Она ему улыбалась, и он, чуть помедлив, улыбался в ответ.       Чем ближе они подъезжали к границе Красного королевства, тем сильнее менялся мир вокруг. Сначала красный появился маленькими вспышками — ставни на окнах, вывеска над придорожной лавкой, черепичная крыша. Алисия показывала пальцем и беззвучно открывала рот. Макс кивал: вижу. Ко третьему дню красного стало так много, что у неё заболели глаза. Целые деревни из тёмно-красного кирпича, заборы, вывешенная на просушку одежда, даже цветы у крыльца — рыжие, багровые, алые. В лесу красное означало ягоду или рану. Здесь красное было везде, и Алисия не понимала: красиво это или тревожно.       На ночлег останавливались прямо у тракта. Разводили костёр, варили похлёбку из запасов, спали на рогоже у телег. Алисия сворачивалась калачиком под боком у Макса, прижимая к животу корзинку с Ноктусом. Ей было холодно — осень подкрадывалась к ночам, и земля дышала стылостью. Но холод был не таким страшным, как одиночество, и она засыпала, слушая, как где-то рядом переговариваются рабочие и фыркают лошади.       На четвертый день Макс первым заметил, как она устала просто сидеть. Он подозвал её жестом, и она спрыгнула с повозки прямо в дорожную пыль. Он протянул ей руку — и она пошла рядом, с любопытством оглядываясь. Первая уличная лавка, мимо которой они проезжали, привела Алисию в ступор. Прямо на воздухе, под навесом, лежали продукты — круглые, блестящие, красные и жёлтые. Она никогда не видела, чтобы еду раскладывали на виду. И чтобы за неё давали маленькие блестящие кружочки. Обоз остановился передохнуть. Макс купил яблоко и протянул ей. Алисия взяла его двумя руками. Понюхала. Яблоко пахло сладко и чуть-чуть травой, а ещё — чужой ладонью. Она посмотрела на Макса. Тот кивнул и показал: ешь. Она поднесла к губам и осторожно надкусила. Сок брызнул на подбородок, побежал по пальцам. Слишком ярко. Слишком сладко. Она замерла, прожевала, а потом улыбнулась так широко, что Макс, глядя на неё, тихо рассмеялся. Алисия показала ему огрызок — смотри, почти всё съела. Он кивнул: молодец.       К вечеру пятого дня обоз достиг пограничного поста. Дорогу перегораживал шлагбаум, а за ним, в свете факелов, поблёскивали золочёные доспехи. Дозорные в широких красных плащах прохаживались вдоль повозок, заглядывали под рогожу, задавали отцу Макса вопросы. Голоса звучали строго. Алисия сидела на мешках и смотрела во все глаза. Она никогда не видела столько металла на человеке. Плащи развевались на ветру, как крылья гигантских птиц. Доспехи ловили свет факелов и отбрасывали его прямо ей в лицо. Она прищурилась. Один из дозорных — молодой, с лёгкой щетиной — заметил её. Остановился. Взгляд задержался на ней дольше, чем следовало. Макс у повозки напрягся. Она почувствовала это спиной — как он замер, как перестал дышать. Алисия не понимала причин, но тело поняло всё: опасность. Она съёжилась, спрятала голову в плечи — и погрозила стражнику кулаком. Дозорный моргнул. А потом расхохотался — легко, беззлобно, запрокинув голову.       — Твоя подруга? — спросил он, всё ещё улыбаясь, глядя на Макса.       — Сестра, — ровно ответил тот и положил руку ей на плечо. Стражник махнул: проезжайте. Повозки тронулись. Алисия оглядывалась на дозорного, всё ещё сжимая кулак, пока его фигура не растворилась в сумерках. Ноктус под платьем дрожал. Она погладила его через ткань и зашептала что-то на эринкийском — слова, которым научил её отец-ворон. Слова для успокоения. Впереди был Рагнворлд. До него оставался ещё день пути по хорошей дороге. Но воздух уже изменился — стал плотнее, тяжелее, словно пропитанный дыханием тысяч людей, которых она скоро увидит.       Стены Рагнворлда показались на рассвете шестого дня. Сначала — тёмная полоса на горизонте, потом — камень, зубцы, стяги. Чем ближе подъезжали, тем выше вырастала стена, пока не заслонила полнеба. Алисия сидела на мешках, запрокинув голову, и не могла оторвать взгляд. Камень был серый, а флаги наверху — красные. Много красного. Слишком много. Когда телеги вкатились в ворота, на Алисию обрушился шум. Такой, какого она никогда не слышала: крики зазывал, лязг металла из кузниц, перестук копыт по булыжнику, хохот, плач ребёнка, звон колокола где-то вдалеке. Запахи ударили в нос почти физически: дым, горячий хлеб, дублёная кожа, конский навоз, что-то кислое и пряное одновременно. Она зажмурилась и прижала ладони к ушам. Потом открыла глаза — и тут же завертела головой: кузница, где молот бил по раскалённому железу, рынок с грудами разноцветных тканей, лошади, собаки, люди, люди, люди — огромные, рослые, чужие. Она никогда не видела столько калородов в одном месте. Их было больше, чем деревьев в её лесу. Макс провёл ладонью ото лба до затылка, стирая грязь и пот, щипавшие глаза. Он устал. Он хотел домой. А Алисия, забыв про усталость, жадно впитывала всё вокруг, и её глаза горели тем восторгом, какой бывает только у того, кто впервые увидел мир за пределами леса. Отец Макса спрыгнул с телеги, размял затёкшие плечи и кивнул нескольким мужчинам. Им нужно было во дворец — доложить грандмейстеру о собранном урожае. Макс махнул отцу рукой и потянул Алисию за собой.       — Идём, — сказал он, хотя она не понимала слов. Но жест поняла: за ним. Она спрыгнула с телеги, придерживая корзинку с Ноктусом, и побежала следом. Они свернули с главной улицы в переулок, и шум стал тише. Ещё один поворот — и перед ними вырос скромный коричневый домик с покосившимся крыльцом. Из приоткрытой двери пахло чем-то тёплым и сладковатым. Алисия потянула носом: молоко? И ещё что-то, чего она не знала. На пороге стояла женщина. Полноватая, с длинной русой косой, перекинутой через плечо, и маленькими зелёными глазами, почти спрятанными под взъерошенной чёлкой. Щёки её горели, будто она только что стояла у печи. Она насухо вытирала глиняный стакан и смотрела на Алисию с тем выражением, какое бывает у человека, увидевшего нечто совершенно неожиданное.       — Расскажешь о своей подружке? — спросила она, и голос её был спокойным, но в нём уже звенела тревога. Она поставила на стол запотевший кувшин с молоком.       — Её Алисия зовут, — Макс шагнул вперёд, заслоняя девочку плечом. — Мы познакомились в эринкийской деревне. Мам, можно она будет жить с нами? Женщина замерла. Медленно опустила стакан на стол. Перевела взгляд с сына на Алисию, потом снова на сына.       — А что сказал об этом отец? — спросила она тихо. — Ты же понимаешь, что остроухих селить к себе опасно. Могут возникнуть вопросы. Алисия не понимала слов, но понимала тон. Напряжение в комнате натянулось, как тетива. Она отошла на шаг назад и придвинулась к Максу, глядя на него снизу вверх с немым вопросом: что происходит?       — Папа не против, — Макс выдержал взгляд матери. — Алисия не говорит на нашем. Понимает только некоторые слова. Интерес на лице женщины сменился растерянностью. Она всплеснула руками — не зло, скорее беспомощно.       — И куда нам её? Без знания калородского ей будет тяжело найти работу... Она замолчала и вдруг посмотрела на Алисию — прямо, внимательно, будто впервые по-настоящему увидела. Девочка стояла, прижимая к груди корзинку. Розовые волосы выбились из-под капюшона. Голубые глаза смотрели с тревогой, но без злобы. Ноктус завозился под платьем, и Алисия машинально погладила его через ткань.       — А тебе не нужны помощники на кухне? — тихо спросил Макс. Мать перевела взгляд на сына. Долго смотрела. Потом вздохнула — глубоко, всей грудью, как вздыхают, принимая неизбежное.       — Возможно... — она сделала глоток из стакана и наигранно улыбнулась. Но улыбка вышла тёплой. — У нас есть свободная комната. На первое время пусть остаётся. Завтра попробую занять тебя чем-нибудь. Она взглянула на Алисию и погрозила пальцем — точь-в-точь как та грозила стражнику. Жест был понятен без слов: смотри мне тут, не подведи.       — И смотрите мне, — добавила она уже Максу, — нам не нужны проблемы. Макс выдохнул. Он знал, что мать права. Эринкийцев в Красном королевстве не любили. Калороды вообще мало кого любили, кроме себя самих, — все эти годы шёл строгий учёт эринкийских беженцев, и новое лицо в доме могло вызвать вопросы у местных органов правопорядка. Многие эринкийцы, чудом уцелевшие после падения Чёрного королевства, мстили захватчикам: мелкие диверсии, разбои, поджоги. Власти провинций были обеспокоены, и волнение это докатилось до столицы. Поселить эринкийку под своей крышей означало риск. И мать этот риск приняла. Алисия не понимала разговора, но когда женщина погрозила ей пальцем — узнала этот жест. Узнала тон. И вдруг улыбнулась — осторожно, одними уголками губ. Мать Макса, увидев эту улыбку, покачала головой.       — Ладно, — сказала она, ставя перед Алисией стакан с молоком. — Пей давай. Тощая — жуть. И Алисия, не понимая слов, поняла главное. Её не прогоняют. Она поднесла стакан к губам. Молоко было холодным и сладковатым. Совсем не таким, как в лесу.       После трапезы Макс натянул капюшон Алисии на голову — старательно, до самых бровей, заправил под ткань выбившуюся розовую прядь. Он ничего не сказал, но жест был красноречивее слов: спрячь уши. Спрячь волосы. Здесь нельзя быть собой. Алисия послушно замерла, давая ему закончить, и только когда он отступил на шаг, озорно сдёрнула капюшон обратно. Макс закатил глаза и вздохнул. Но улыбки не сдержал. Они вышли на главную улицу, и город снова обрушился на Алисию всей своей мощью. Здесь всегда что-то происходило: отмечались праздники, шумели ярмарки, давали представления заезжие труппы. Только тут можно было увидеть представителей всех сословий и народностей — калородов в алых плащах, тарийцев с тёмной кожей и быстрой речью, низкорослых эринкийцев (эти прятали лица в тени капюшонов) и даже пару фарианцев с обрезанными ушами. У небольшого деревянного подиума собралась толпа. Алисия, раскрыв рот, наблюдала за акробатами: они скакали по доскам, подкидывали в воздух блестящие палочки, ловили их, перебрасывали друг другу, изгибались, прыгали, хватались за руки и плечи и при этом пели — громко, слаженно — песню во славу королей Красного королевства. Алисия не понимала слов, но ритм хлопала ладошками по коленям, не в такт, но от души. Однако вскоре шум стал слишком густым. Слишком много криков, слишком много тел, слишком близко. Алисия начала теребить край платья, Ноктус завозился под тканью. Макс заметил это и тронул её за плечо: уходим. Они свернули в боковой проулок и вышли к набережной. И здесь Алисия замерла. Она никогда не видела столько воды. Не лесной ручей, который можно перешагнуть, не лужа после дождя, а огромное, живое, дышащее зеркало, уходящее к горизонту. Вода была тёмно-синей у берега и серебристой вдалеке, где её трогало солнце. Ветер гнал мелкую рябь, и озеро морщилось, как шкура огромного зверя. Пахло сыростью и чем-то неуловимо свежим — не лесом, а чем-то новым, что Алисия не могла назвать. Она подошла к самому краю, присела на корточки и осторожно опустила пальцы в воду. Вода оказалась холоднее, чем она ожидала. Пальцы отдёрнулись сами собой. Алисия посмотрела на мокрые подушечки, потом на озеро, потом на Макса. В её глазах читалось потрясение: оно настоящее? Оно всё — настоящее? Позже, когда они уже сидели на деревянном причале, свесив ноги над водой, Макс купил им по прянику. Алисия уплетала покрытое сладкой помадкой лакомство за обе щеки, мотала ногами и смотрела на уток. Утки плавали кругами, деловито переговаривались и время от времени ныряли за крошками, которые она бросала в воду. Одна подплыла совсем близко и скосила на Алисию круглый чёрный глаз. Алисия тихо, на эринкийском, позвала её — так, как позвала бы птицу в лесу. Утка наклонила голову, будто прислушиваясь, и Алисия улыбнулась. Неподалёку горланили песни подвыпившие бродячие артисты — прохожие подбрасывали им по паре медных рутов, кто-то подпевал, кто-то пританцовывал. Но здесь, на причале, мир сузился до двух фигур, уток и тихого плеска воды.       Солнце клонилось к закату. Алисия доедала остатки пряника, слизывая с пальцев липкую помадку, и думала только об одном — об огромной чаше с водой, которая стала для неё самым большим открытием.       — Хей, Макс. На плечо парня легла ладонь. Макс резко обернулся, готовый к чему угодно, но тут же расслабил плечи.       — А, Лекарь. Привет. Мужчина, стоявший перед ними, был одет просто и даже несколько старомодно: тёмно-синий камзол, чёрные штаны, белая рубашка с золотыми запонками на воротничке. Он не носил перстней, не сверкал вышивкой, не брызгал слюной, как советники у трона, и именно за это его недолюбливали при дворе. Слишком простой для королевского хелмейстера. Но Лекарю было всё равно. Он не любил пафос. Он любил тишину. И чай.       — Подружку нашёл? — он облокотился о спинку скамейки и скользнул взглядом по фигурке, замершей рядом с Максом.       — Нет-нет, что ты... — парень растерялся.       — Да ла-а-адно, — Лекарь взъерошил ему волосы на затылке — жест старый, приятельский, почти братский.       — Нет, Лекарь, мы нашли её около эринкийской деревни. Она не говорит на нашем. Лекарь перевёл взгляд на Алисию. Девочка смотрела на него снизу вверх огромными голубыми глазами, в которых плескалась смесь любопытства и настороженности. Ноктус под платьем на всякий случай затих. И тогда Лекарь заговорил.       — Хава, — сказал он мягко. — Мо вантала... ни эринватара? Алисия вздрогнула. Не от страха. От неожиданности. Родная речь, которую она не слышала ни от кого, кроме отца-ворона, вдруг прозвучала из уст совершенно чужого человека. Она моргнула. Потом ещё раз. А потом лицо её озарилось такой радостью, что даже Макс, ничего не понимавший в эринкийском, улыбнулся.       — Ма! — она всем корпусом развернулась к Лекарю. — Ва мива ра маар натте! Скамейка скрипнула. Лекарь обошёл её и сел рядом с Алисией. Макс молча отодвинулся, давая им место, и откинулся на спинку. На его лице читалось облегчение. Наконец-то. Наконец-то кто-то, кто сможет с ней говорить. Кто-то, кто сможет её понять. Кто-то, кто снимет с него этот груз — быть единственным мостом между Алисией и остальным миром. Несколько минут над набережной звенело эринкийское щебетание. Алисия говорила быстро, сбивчиво, проглатывая окончания, — она так долго молчала, что слова выплёскивались из неё, как вода из опрокинутого кувшина. Лекарь слушал, кивал, изредка вставлял короткие фразы. В какой-то момент он рассмеялся — тихо, одними уголками губ, — и Алисия рассмеялась в ответ. Когда щебетание стихло, Лекарь повернулся к Максу:       — Я зайду за ней завтра утром.       — Хорошо... — Макс выпрямился. — У тебя есть для неё работа?       — Для начала... — Лекарь перевёл взгляд на Алисию. Та смотрела на него всё с тем же восторгом, смешанным с надеждой. — Для начала мы обменяемся знаниями. Она научит меня не коверкать эринкийские глаголы. А я попробую научить её паре слов на калородском. Он поднялся, поправил манжет. Солнце уже почти село, и вода в озере стала тёмно-синей, почти чёрной.       — Завтра, Алисия, — сказал он на эринкийском. — Жди. И ушёл по набережной — не оглядываясь, но Алисия ещё долго смотрела ему вслед. В её груди что-то развязалось. Что-то, что было туго стянуто все эти года — с тех пор, как отец превратился в ворона. Макс тронул её за плечо:       — Идём домой. Она кивнула и встала. Но всю дорогу до коричневого домика она оглядывалась — туда, где за поворотом исчез человек, который знал её язык. Который мог её услышать. Который, сам того ещё не зная, стал для неё маяком.       Поздним вечером, когда дом затих и только где-то внизу ещё слышались приглушённые голоса родителей Макса, Алисия вошла в свою комнату. Маленькую, с окном во двор и голыми стенами, но свою. Она надавила ладонью на матрас — тот прогнулся, пружинисто, набитый чем-то белым и мягким. Не мох, не солома, как в бараке на картофельных полях. Настоящая постель. Почти как дома. Только дома матрас пах хвоей и старой шерстью, а этот пах чем-то чужим, но не противным — чистотой, сухой травой, едва уловимым мылом. Она стянула платье через голову, оставшись в тонкой сорочке, которую дала мать Макса, и залезла под одеяло. Ткань была колючей снаружи и мягкой внутри, а подушка оказалась твёрдой — но такой манящей, что она уткнулась в неё лицом и замерла. Воздух в комнате был влажным. Пахло сыростью — той самой, что тянулась с озера и пропитывала собой весь Рагнворлд. Для местных этот запах был привычен, как дыхание. Для Алисии он был чужим. Но не страшным. Скорее — странным, как всё в этом городе. Она прислушалась. Шаги за стеной. Чей-то кашель. Далеко, на главной улице, ещё горланили пьяные артисты. В лесу по ночам пели сверчки и ухал филин. Здесь звучали люди. Много людей. Слишком много. Она зажмурилась и накрыла голову подушкой — на секунду, просто чтобы вспомнить, как звучит тишина. В углу комнаты завозился Ноктус. Чёрный пушистый комочек выбрался из корзинки, посидел, прислушиваясь, а потом бесшумно перелетел на кровать. Пробежался по одеялу, щекоча лапками, и устроился в изгибе её коленей. Алисия улыбнулась в темноте. Протянула руку и погладила зверька. Тот тихо заурчал. Она закрыла глаза. И впервые за долгое время — за все эти недели в бараке, на тюфяке, под чужие голоса и чужое дыхание, — она уснула быстро. Без страха. Без снов. Просто провалилась в темноту, тёплую и мягкую, как этот матрас, набитый непонятным белым пухом. За стеной мать Макса задула свечу и прошептала что-то мужу. Дом вздохнул и затих. Алисия спала.

***

      Вода барабанила по крышам. Серое утро залило Рагнворлд ледяной моросью, и даже дворец, обычно величественный и надменный, казался притихшим под этим дождём. В малой столовой горели свечи — их дрожащий свет отражался в тёмной полировке дубового стола, за которым уже сидел король Андрей.       Завтрак был накрыт на двоих: серебряный кофейник, корзинка со свежими булочками, масло в фарфоровой плошке, пара блюд с мясной нарезкой и ломти сыра. Пахло горячим хлебом, копчёностями и тёплым воском. Слуги бесшумно скользили вдоль стен, зная, что король не любит суеты по утрам. В камине потрескивал огонь, но утро всё равно было промозглым, и пар от кофе поднимался к потолку тонкой струйкой. — Какова ситуация? — Андрей отломил кусок булочки и поднял глаза на вошедшего провиантмейстера. Пожилой мужчина в бардовой мантии, перевязанной чёрным поясом, остановился у стола. Он был из тех людей, что не любят приносить дурные вести. Помотал головой, вздохнул и тихо ответил:       — Нынешней провизии хватит до зимы, если не брать в расчёт траты на пышные празднества. Сейчас идет сбор урожая. Но… из-за дождей ситуация сложная. А пока — впритык, Ваше Величество. Андрей помедлил. Положил булочку на тарелку, отряхнул пальцы.       — Что же, — он посмотрел на старика долгим, ничего не выражающим взглядом, — сообщите Кирайлу, что зерно в этом году раньше положенного срока мы не вышлем. Будьте свободны. Провиантмейстер поклонился и попятился к двери. Когда створки за ним закрылись, в комнате повисла тишина. Слышно было только, как дождь барабанит по стёклам и как потрескивают дрова в камине.       Тишину нарушил скрип двери. Вошёл король Артём. Он был бледнее обычного, тёмные круги под глазами выдавали бессонную ночь. Он не поздоровался. Просто пересёк комнату, опустился на стул напротив брата и уставился на нетронутую еду. К булочке не притронулся. К кофе — тоже.       — Что-то случилось? — Андрей заметил это сразу. Он всегда всё замечал. Артём поднял глаза. Помолчал. Потом заговорил, и голос его звучал глухо, словно издалека:       — Думаю, кому из нас стоит отправиться в Палицу... — он осёкся и поправил скатерть, разглаживая несуществующую складку. — Твоё присутствие нужнее здесь, а не там. Андрей откинулся на спинку стула. Его лицо не изменилось — тот же спокойный, чуть усталый взгляд, та же прямая спина. Но что-то в нём напряглось, как натягивается тетива перед выстрелом.       — Мы это обсуждали, — сказал он ровно. — Полицмейстер хоть и кретин, но внештатную ситуацию разрешит при случае. Тебе нужно будет только проконтролировать поставки из соседних королевств. Шталмейстер Варлин уже обо всём договорился.       — А если, к примеру, Фиолетовое или Белое королевства вызовут на переговоры? — Артём подался вперёд. — Мы долгие годы пытаемся наладить с ними отношения... Андрей поднял руку — и жест этот был таким резким, что Артём осёкся на полуслове. Свежий шрам на ладони короля, ещё розовый по краям, бросился в глаза. Откуда он? Брат не спрашивал. Не в первый раз.       — Нам больше не нужны союзники, — тихо произнёс Андрей. Он не повышал голоса, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — «Ночь красных огней» изменила нашу военную политику. Северные «друзья» теперь лишь старательно окапываются на границах. Ни о каком наступлении с их стороны и речи быть не может. А Фиолетовое королевство... — он взял нож и медленно намазал масло на булочку, — ...если продолжит наглеть, повторит судьбу Чёрного. Тишина. Дождь барабанит. Свеча на столе догорела и погасла, оставив тонкую струйку дыма. Никто из слуг не двинулся, чтобы заменить её.       — Если будет что-то действительно важное, — продолжил Андрей уже мягче, почти по-братски, — передай тому же Варлину. Он быстро отправит мне твоё сообщение. Артём долго смотрел на брата. Потом кивнул. Медленно, словно соглашаясь с чем-то, что ему совсем не нравилось. Поднялся.       — Хорошо, — сказал он. И вышел. Булочка на его тарелке осталась нетронутой. Пар от кофе давно растаял. Андрей, оставшись один, посмотрел на дождь за окном и отпил из чашки. Кофе был холодным.

***

      Утро выдалось серым и промозглым. Ледяная морось висела в воздухе, затягивая улицы Рагнворлда влажной дымкой. В доме Макса пахло свежим хлебом: мать уже хлопотала у печи, когда в дверь постучали.       — Я за Алисией, — сказал Лекарь, переступая порог. Мать Макса вытерла руки о передник, оглядела гостя — того самого хелмейстера, о котором в городе говорили разное, но больше хорошего, чем плохого, — и кивнула в сторону лестницы.       — Она готова. С утра сидит, ждёт. Я ей попыталась объяснить, чтобы вела себя... смирно. Но сам понимаешь.       — Понимаю, — Лекарь едва заметно улыбнулся. Алисия и правда сидела на кровати, уже одетая, и машинально поглаживала корзинку с Ноктусом. Увидев Лекаря, она вскочила. Капюшон привычно скользнул на голову — она даже не заметила, как пальцы сами поправили ткань, пряча уши.       — Хава, — сказал Лекарь. — Идём. Я покажу тебе, где работаю. Она не знала слова «работаю», но поняла интонацию: будет интересно. Схватила корзинку и пошла за ним.       Город ещё просыпался. Улицы были пустынны: дождь разогнал даже самых стойких торговцев. Алисия шагала рядом с Лекарем и не задавала вопросов. Она доверяла ему — человеку, который знал её язык. И этого пока было достаточно.       Когда впереди выросли каменные стены с красными стягами, она замедлила шаг. Она видела дворец издалека, но никогда не думала, что подойдёт так близко. Лекарь свернул не к главным воротам, а к боковому входу, где стража была попроще и поменьше. Стражник узнал хелмейстера и махнул рукой: проходите. На Алисию скользнул взглядом — капюшон, корзинка, маленькая, неопасная — и потерял интерес. Они вошли. И Алисия замерла. Коридор уходил вверх и вдаль, теряясь в полумраке. Пол был выложен серым камнем, отполированным до блеска тысячами ног. Потолок исчезал где-то в вышине, и шаги отдавались от стен гулким эхом — совсем не так, как в бараке или в доме Макса. Здесь каждый звук жил собственной жизнью. Пахло воском, старым деревом и чем-то холодным — может, камнем. Может, историей. Она не знала этого запаха. Она сделала шаг. Ещё один. Её отражение скользнуло в начищенном металлическом щите, висевшем на стене. Она вздрогнула — кто там? — но тут же поняла: это она сама. Лекарь ждал. Он не торопил. Он помнил, каково это — впервые войти во дворец. Алисия подняла на него глаза. В них читался вопрос, слишком сложный для слов: ты здесь живёшь? Ты здесь работаешь? Это всё — настоящее?       — Идём, — мягко сказал он. — Башня в другом конце. Они двинулись по коридору. И тут Алисия увидела ковёр. Огромный, красный с золотыми узорами, он тянулся от ближайшей двери, через весь коридор, и исчезал далеко за поворотом. Она никогда не видела ткани такой длины. В лесу такого не могло быть. В деревнях — тоже. Даже на рынке, где продавали ткани, ни один рулон не был настолько длинным. Она присела и потрогала ворс. Мягкий. Пальцы утонули в красном. Она нажала сильнее — остался след от ладони. Потом медленно исчез. Она подняла глаза на Лекаря, но вопрос уже исчез. Вместо него появился азарт.       «Где он заканчивается?»       — Алисия, — начал Лекарь, почуяв неладное. Но она уже побежала. Ковёр летел под ногами. Коридор сворачивал то влево, то вправо, факелы на стенах сливались в огненные полосы. Алисия бежала и бежала, прижимая корзинку к боку, и Ноктус внутри недовольно попискивал при каждом толчке. Она не знала, куда бежит. Она просто хотела увидеть конец. У ковра должен быть конец. У всего есть конец. Даже у леса. Даже у озера.       — Алисия! — голос Лекаря отставал. Она прибавила ходу. Юркнула за поворот — и с размаху врезалась во что-то твёрдое. Звякнул металл. Алисия отскочила на два шага и потерла лоб. Перед ней возвышался стражник в полном доспехе. Нагрудник, который она протаранила лбом, тускло блестел. Стражник скрестил руки на груди и уставился на неё сверху вниз. Лица его она не видела — только щель шлема и два прищуренных глаза.       — Ты ещё кто? — спросил он. Алисия нахмурилась. Она не знала этих слов, но тон был требовательным. Так говорили взрослые, когда она делала что-то не то. Но она не боялась — она уже видела стражников на границе, и тот, другой, смеялся. Может, и этот засмеётся? Она погрозила ему кулаком. Страж моргнул.       — Ох, убежала... Рядом с ней остановился запыхавшийся Лекарь. Он тяжело дышал — бег по дворцовым коридорам был не тем, к чему он готовился этим утром. Одна из золотых запонок на воротничке расстегнулась, чёлка прилипла ко лбу.       — Доброе утро, — выдохнул он стражнику. — Это моя помощница. Стражник перевёл взгляд с девочки на хелмейстера. Потом обратно.       — Помощница?       — Увидела ковёр, — Лекарь махнул рукой в сторону коридора, — и решила выяснить, где он заканчивается. Повисла пауза. Стражник смотрел на них — на запыхавшегося королевского хелмейстера и маленькую фигурку в капюшоне, которая всё ещё держала кулак наготове.       — Ковёр, — наконец произнёс он. — Длинный ковёр. До самого тронного зала.       — Вот и я о том же, — вздохнул Лекарь. Он положил руку Алисии на плечо и мягко развернул её. — Пойдём, исследовательница. Башня в другой стороне. Алисия позволила увести себя. Но, проходя мимо стражника, она на мгновение замедлилась, задрала голову и показала ему язык. Стражник кашлянул — ей показалось, или он прятал смех? — и ничего не сказал.       Они шли по коридору обратно. Алисия молчала. Она думала о ковре. О том, что он уходит в тронный зал — туда, где, наверное, сидит король. Огромный, страшный король, который уничтожил Чёрное королевство. Она не знала этого, но чувствовала: в этом дворце живёт что-то опасное. Что-то, от чего нужно прятать уши. Она поправила капюшон — машинально, привычно. Он сполз, пока она бежала.       — Хорошо, — сказал Лекарь по-эринкийски, заметив её жест. — Я научу тебя калородскому. Но сначала — научу не убегать. По крайней мере, не врезаясь в стражу. Алисия подняла на него глаза. В них ещё плясали искры азарта, но теперь к ним примешалось что-то новое. Любопытство. Предвкушение. Она впервые была во дворце, и этот дворец обещал ей открытия. Впереди показалась дверь в башню хелмейстера — массивная, дубовая, с медной ручкой в виде змеи. За ней ждали книги. Уроки. И, возможно, новые знакомства.