Красное королевство

***

      Дни слились в один бесконечный белый коридор. Дорога, деревья, снег, снова дорога. Иногда попадались замёрзшие ручьи — тогда они останавливались, чтобы разбить лед и напоить лошадей. Иногда на горизонте мелькали одинокие фермы, но Банлог обходил их стороной. Деревни, заброшенные дома, ночёвки под открытым небом — всё это стало привычным, как смена дня и ночи. Алисии даже нравилось это — спокойная, хоть и ледяная дорога впереди. Никаких людей, никаких беспокойств, никаких происшествий. Только мерный стук копыт, скрип снега и безмолвное присутствие спутника. Со временем она осознала то, чего не понимала раньше: её призвание — быть в пути. Не править из дворца, не властвовать над облаками, а вечно идти. Покорять деревни, королевства, материки. Эта мысль была странной и пугающей, но одновременно — освобождающей. Треск поленьев вывел её из размышлений. Она слишком много думала о своей жизни в последнее время. Искала себя. Мыслей о Дракарисе стало меньше — в конце концов, нельзя вечно думать об одном и том же. Банлог не трогал её. Он вообще не был разговорчивым и, кажется, понимал, что ей сейчас не до бесед. К вечеру снова началась метель. Снег валил стеной, забивался в глаза и рот, ледяной ветер пробирал до костей. Нужно было искать нормальное укрытие. Они давно не мылись, не спали по-человечески, и оба были вымотаны до предела. А главное — Алисия разболелась. Сначала это был просто насморк. Она чихала, вытирала нос платком и отмахивалась от вопросов Банлога: «Всё нормально, просто простуда». Но простуда не проходила. С каждым днём кашель становился глубже, суше, надсаднее. Он вырывался из груди с таким звуком, будто там что-то рвалось. Кожа стала бледной, под глазами залегли тени, а щёки, наоборот, горели лихорадочным румянцем. Алисия мёрзла постоянно — даже когда они сидели у костра, закутавшись во всё, что у них было. Озноб пробирал её до самых костей, зубы стучали, пальцы в перчатках не чувствовали тепла. Банлог стал подозревать, что без лечения ей станет намного хуже. Однажды вечером они нашли старую охотничью хижину — крошечную, но с целой крышей и даже печью. Алисия, едва держась на ногах, закинула в угли пару картофелин и воткнула на ветку кусок заячьего мяса. Для Банлога она больше не готовила — он не просил, а она уже не настаивала. Еды было мало, и она не могла позволить себе тратить её на того, кто всё равно не ест. Она сидела у огня, завернувшись в плащ, и дрожала. Кашель сотрясал её тело. Банлог смотрел на неё с того самого первого дня — изучающе, цепко, — но теперь в его взгляде появилось что-то ещё. Тревога? Ему самому было странно. Он не привык тревожиться. Но эта девчонка с розовой косой, которая вечно чихала, вечно мёрзла и вечно отказывалась признавать, что ей плохо, — она заставляла его чувствовать то, чего он не чувствовал уже очень давно.       — Тебе нужен лекарь, — сказал он наконец.       — Я в порядке, — прохрипела Алисия, даже не обернувшись.       — Ты не в порядке. Ты горишь. У тебя жар.       — Это просто…       — Просто ничего, — он говорил жёстко, но без злобы. — Если ты не остановишься и не дашь себе отдых, ты не доедешь до Белого королевства. Ты вообще никуда не доедешь. Алисия обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь. Зубы стучали так, что она едва могла говорить. А ветер за стенами хижины выл, бросая в окно пригоршни снега, и где-то вдали трещали деревья, не выдерживая напора стихии. Банлог поднялся, подбросил дров в печь и сел обратно. Он не спал в ту ночь. Сидел, смотрел на огонь и слушал, как она кашляет во сне.

***

      Король Аэлия попросил налить ему вина, когда разбирал бумаги в своём кабинете. Слуга бесшумно наполнил кубок и исчез, оставив короля наедине с мыслями. За окнами Каедеса садилось солнце, окрашивая море в золотой и розовый, но Аэлия не замечал этой красоты. Он смотрел сквозь неё — туда, где за горизонтом, где-то далеко на севере, его дочь пробиралась через снега и метели. Одна. Без защиты. Без него. Он пытался держать себя в руках. У него были обязанности: завтрашнее собрание с мастерами по возведению цитадели, утверждение планов подводного отсека, встречи с учителями и звездочётами. Но волнение за дочь брало верх. Он не мог делать ничего, кроме как смотреть в окно, пить вино и думать. Думать о том, что с ней может происходить. Думать о том, что она, возможно, ранена. Или больна. Или схвачена. Или хуже. У него не получалось смириться с мыслью, что его девочка ещё не повзрослела. Что стоило быть с ней мягче, а он вместо этого настоял на своём и обидел её. Он знал о её напряжённых отношениях с Андреем — и всё равно продавил. Знал, что она видеть не может этого человека, — и всё равно сказал: «Ты будешь королевой». Как будто титул мог заменить счастье. Как будто корона могла защитить от боли. Изнеможение, полученное от бесконечных переживаний, сказывалось на магии. Он не мог нормально есть. Кое-как впихивал в себя еду, чтобы не подвести коллег, не показать слабость. Но каждый кусок вставал поперёк горла. Это было так же тяжело, как потеря Алкары. Тогда он тоже не мог есть. Не мог спать. Не мог ни о чём думать, кроме неё. И вот теперь — снова. Только на этот раз он терял не жену, а дочь. В дверь постучали.       — Войдите, — произнёс он, не оборачиваясь. В кабинет вошёл мажордом — бесстрастный, как всегда, с серебряным подносом в руках. На подносе лежал конверт из плотной зелёной бумаги, запечатанный фарианским гербом: древесный лист на серебряном фоне.       — Письмо, ваше величество. От принца Ивора из Зелёного королевства. Гонец ждёт ответа. Аэлия взял конверт. Сломал печать дрогнувшими пальцами. Развернул письмо. Почерк у Ивора был ровным, почти каллиграфическим — мальчик явно учился у лучших писцов. Но сейчас буквы плясали перед глазами, и Аэлии пришлось перечитать письмо дважды, прежде чем смысл слов дошёл до него. «Ваше величество,

Пишу Вам, чтобы развеять тревоги, которые, я уверен, терзают Вас в эти дни. Принцесса Алисия в безопасности. Она направляется на север, в Белое королевство, и её сопровождает мой доверенный слуга — человек, которому я поручил оберегать её любой ценой. Его имя Банлог, и он не оставит её, пока жив.

Я узнал о её планах вскоре после Вашего с ней разговора и счёл своим долгом обеспечить ей защиту, даже если она об этой защите не подозревает. Прошу меня простить, что не поставил Вас в известность ранее, — я не хотел давать надежду, пока не был уверен, что мой человек нагонит её.

Принцесса больна. Простуда, перешедшая в лихорадку. Мой слуга держит ситуацию под контролем и ищет лекаря. Я немедленно сообщу Вам, если её состояние изменится.

С глубоким уважением и надеждой на Ваше понимание,

принц Ивор из Зелёного королевства».

Аэлия опустил письмо на стол. В горле стоял ком. Она жива. Она в безопасности. Она не одна. Его девочка болеет, она страдает, она мёрзнет где-то в снегах, но она жива, и за ней присматривают. И этот мальчишка, сын Катуна, которого он рассматривал как возможную партию, — этот мальчишка отправил своего человека следить за ней и защищать, ничего не требуя взамен и никому не сказав ни слова. Аэлия усмехнулся. Катун вырастил достойного сына. Он налил себе ещё вина — на этот раз не от тоски, а от облегчения, — и поднял кубок:       — Ивор… Спасибо тебе, мальчик. Завтра он будет строить цитадель. И мысли его будут ясны.

***

      Два дня пути до деревни слились в один бесконечный, мучительный переход. Алисия уже не ехала — она держалась в седле из последних сил, вцепившись в поводья побелевшими пальцами. Банлог то и дело поглядывал на неё, но ничего не говорил. Он знал: ещё немного — и она рухнет. Деревня показалась на закате второго дня. Маленькая, приземистая, занесённая снегом почти по самые окна. Горели редкие фонари, из труб валил дым — живой, тёплый, обещающий укрытие. Алисия едва разглядела его сквозь пелену усталости и жара. Они въехали на главную улицу, и Банлог остановил первого встречного:       — Где лекарь? Дом лекаря нашли быстро — низкий, покосившийся, с вывеской в виде пучка сушёных трав над дверью. Лекарем оказался сухонький старик с седыми усами и очень спокойными руками. Он осмотрел Алисию — заглянул в горло, послушал дыхание, потрогал лоб, — и нахмурился.       — Запущенная простуда. Переходит в воспаление лёгких. Если бы вы задержались ещё на пару дней… Он развёл руками, давая понять, что «пару дней» — это всё, что отделяло принцессу от смерти. Потом принялся за дело: растёр ей грудь и спину какой-то жгучей мазью, от которой пахло хвоей и камфорой, заварил горький травяной отвар и заставил выпить до дна. Дал с собой порошки от жара, ещё мази и подробные наставления, которые Банлог выслушал молча.       — Постельный режим. Минимум три дня. Тёплая еда, много питья, сухое тепло. И никаких путешествий, пока жар не спадёт. Вы меня поняли, молодой человек?       — Понял, — коротко ответил Банлог. И, расплатившись, увёл Алисию прочь. Постоялый двор нашёлся на другом конце деревни — приземистое здание с конюшней и тёплым очагом. Хозяин, дородная женщина в переднике, едва взглянув на постояльцев, тут же засуетилась: подогрела воды для ванны, принесла чистые простыни, отправила мужа топить баню. И вот наконец — после всех этих дней в снегах, после холода, грязи и усталости — Алисия сидела в деревянной лохани и чувствовала, как горячая вода смывает с неё всё: дорожную пыль, липкий пот болезни, страх. Она закрыла глаза, откинула голову на край лохани и впервые за долгое время просто дышала. Позже она лежала в постели — чистая, укутанная в тёплое одеяло, с грелкой в ногах и кружкой горячего молока на тумбочке. Лекарства снимали боль, и дышать становилось чуточку легче. Банлог сидел в углу на стуле и чистил меч. Двигался он всё так же бесшумно и скупо, но Алисия заметила, что он ни разу не вышел из комнаты, пока она не уснула.       Три дня пролетели почти незаметно. Лекарства, прописанные старым лекарем, делали своё дело: жар спал, кашель стал реже и мягче, а лихорадочный румянец на щеках сменился здоровым — или почти здоровым. Алисия много спала, ещё больше пила — отвары, молоко, горячую воду с мёдом, — и чувствовала, как с каждым днём силы возвращаются. Банлог покинул её лишь однажды. Сказал, что ему нужно на рынок. Алисия не стала расспрашивать — она уже привыкла к его скрытности. На самом деле он отправил письмо в Зелёное королевство — короткий отчёт о том, что принцесса жива, получает лечение и идёт на поправку. Он знал, что Ивор ждёт вестей, и не хотел заставлять принца волноваться. Хотя слово «волноваться» применительно к Ивору было не совсем точным. Ивор не волновался. Он планировал. Рассчитывал. Ждал. Утром четвёртого дня Алисия встала с постели сама — без головокружения, без дрожи в ногах. Болезнь отступила, оставив после себя только слабость и странное чувство обновления. Она съела целую тарелку каши — первую за много дней, — выпила чай и улыбнулась Банлогу:       — Я готова. Он кивнул и подал ей плащ. И всё началось заново. Дорога, деревья, снег, снова дорога. Только теперь Алисия чувствовала себя иначе. Болезнь словно обнулила что-то внутри неё — смыла страхи, оставив только решимость. Ледяной ветер больше не пугал, а бодрил. Монотонный стук копыт не усыплял, а задавал ритм. Банлог сказал, что от этой деревни до Эртона пять дней пути. В масштабах того, что они уже преодолели, — сущая мелочь. Она даже улыбнулась, представив, как скоро они доберутся до деревни. Леса сменялись полями, поля — снова лесами. Горизонт убегал вперёд, белый и бесконечный.

***

      Снаружи моросил лёгкий дождь. Мелкий, противный, он висел в воздухе водяной пылью и смешивался с грязью, прилипавшей к ботинкам редких прохожих. Здесь, на юге, зима была другой — не снежной, не морозной, а сырой и ветреной. Но Ши’ира знала: там, на континенте, куда сбежала Алисия, сейчас лежит снег. И этот снег не будет ждать, пока она восстановит силы. Она затянула ремень на поясе и вышла из комнаты. Недавно ей стало значительно лучше — целители подтвердили, что превращение не оставило необратимых последствий. Тело перестроилось обратно, мышцы работали, пульс был ровным. И всё же что-то было не так. Она чувствовала это каждую минуту — слабость, которой раньше не было. Словно из неё вынули какую-то важную деталь. Она была оповещена о побеге Алисии сразу, как пришла в себя. И сразу же собралась в погоню. Но его величество Аэлия не позволил. «Ты едва стоишь на ногах, — сказал он, удерживая её за плечо. — Подожди. Я придумаю что-то действенное. То, что поможет быстро вернуть её и… вычеркнет любые пререкания, которые она может предъявить, когда ты явишься к ней». Ши’ира не знала, что именно задумал король, но спорить не стала. Он был её создателем. Он знал, что делал. И всё же ждать было невыносимо. Быстрым широким шагом она добралась до казарм. Миновала главную комнату, где её подчинённые, склонившись над картами, обсуждали патрули. Никто не поднял головы — здесь царила дисциплина. Она распахнула дверь в оружейную, взяла со стойки деревянный меч — один из тех, что были набиты глиной для утяжеления, — и вышла в тренировочный зал. Здесь было полно мужчин. Потных, уставших, но продолжающих работать. Они били по манекенам, отрабатывали связки, перебрасывались учебными клинками. Запах пота и железа висел в воздухе. Ши’ира завязала волосы в хвост — пепельные пряди, ещё недавно бывшие частью гривы огромного зверя, — и встала напротив манекена. Одним плавным движением она провела мечом, разрезая воздух. Оружие было тяжёлым, но она не ощущала этого. Сделала выпад — меч со свистом замер над плечом воображаемого противника. Взмах — и голова манекена отлетела в сторону. Движения были уверенными, страстными. Она уворачивалась от невидимых ударов и била в ответ. Разворот, блок, контратака. Тело помнило всё. Но организм был другого мнения. Сначала заныло запястье. Потом предплечье. Потом плечо — острой, пульсирующей болью, от которой потемнело в глазах. Руки начали потеть и дрожать. Пальцы разжались против воли, и меч с лязгом рухнул на каменный пол. Ши’ира замерла, тяжело дыша. Потёрла кисть. С досадой глянула на оружие, лежащее у её ног. Вот незадача… Три года она тренировалась каждый день — и никогда не роняла меч. Даже после самых изнурительных занятий. Даже после того, как Барт выматывал её до полусмерти. А теперь — тридцать минут работы с деревянным клинком, и тело отказывается слушаться.       — Эй, Ши! — окликнул её Барт из другого конца зала. — Ты в порядке? Она подняла меч, стараясь, чтобы движение вышло уверенным.       — В полном. Размяться вышла. Кто хочет спарринг? Несколько мужчин переглянулись. Никто не спешил выходить. Они знали: Ши’ира не признаёт слабости. И именно поэтому с ней сейчас опасно.

***

      За пять дней пути от деревни лекаря до Эртона Алисия почти поправилась. Лекарства, которые она продолжала принимать каждое утро и каждый вечер, делали своё дело: кашель прошёл, жар не возвращался, и только слабость по утрам напоминала о том, что она была на волосок от смерти. Она чувствовала себя почти прежней — разве что немного медлительнее, чем обычно. Банлог по-прежнему не задавал лишних вопросов и не требовал благодарности, но она замечала, как он смотрит на неё — оценивающе, цепко, — когда думает, что она не видит. Он ждал, не вернётся ли болезнь. И она не возвращалась. В Эртон они въехали вечером, когда солнце уже уходило за горизонт, окрашивая снежные шапки крыш в розовый. Деревня оказалась в разы больше той, что ютилась у моря. Дома здесь были добротными, крепкими, с высокими заборами и резными ставнями. В сугробах, утопавших почти до окон, дети строили горки, лепили снеговиков с морковками вместо носов и рыли целые туннели, из которых доносился счастливый визг. Жизнь кипела и била ключом: люди сновали туда-сюда с корзинами и тюками, лаяли собаки, где-то стучал молот по наковальне, а с постоялого двора доносился грубый, но слаженный мужской хор.       — Слезай, — коротко бросил Банлог, спешиваясь. — Здесь лучше вести лошадей в поводу. Народу много, могут испугаться. Алисия послушно спрыгнула в снег. Ноги приятно заныли после долгого дня в седле. Они привязали лошадей у коновязи и направились к постоялому двору, над дверью которого висела вывеска с нарисованным гусём. Изнутри доносились звуки, от которых у Алисии потеплело на душе: брань подвыпивших мужчин, ритмичные удары кружек по столам, детские выкрики и грубое, жёсткое мужское пение народных басен под барабаны и бубен. Она никогда не слышала ничего подобного — в Каедесе пели иначе, мягче, мелодичнее. А здесь музыка была другой. Живой. Настоящей. Они вошли внутрь. У двух сдвинутых столов сидели шестеро взрослых мужчин — бородатых, краснощёких, в шерстяных рубахах с закатанными рукавами. Пели они прекрасно — слаженно, мощно, увлекая за собой весь зал. Кто-то подпевал, кто-то отбивал ритм ладонями по столу. Алисия замерла у входа, слушая. Банлог не стал её торопить — просто прошёл к барной стойке, уселся на стул и жестом подозвал хозяина.       — Два стакана мёда. Две порции говяжьей похлёбки. Он отсчитал несколько медных рут и пальцами подвинул их через столешницу. Алисия наконец оторвалась от певцов и села рядом. Перед ней тут же оказался вспотевший стакан с янтарной жидкостью.       — Я не пью такое крепкое… — неуверенно произнесла она.       — Но он отлично помогает при болезнях. — Банлог залпом опустошил свою кружку и теперь сидел, расслабленно облокотившись на стойку. Щёки его чуть покраснели, глаза стали уже, и на губах появилась улыбка — почти незаметная, но вполне довольная. — Особенно на пустой желудок. Окосеешь быстро, зато быстрее поправишься. Алисия взялась за ручку кружки и осторожно понюхала. В нос ударило сладким брожением, и она сморщилась, улыбнувшись.       — Пахнет как… как…       — Как лекарство, — подсказал Банлог. — Пей давай. Она поднесла кружку к губам и втянула в рот совсем немного. Напиток обжёг горло, но не огнём, а приятным теплом. Она закашлялась, рассмеялась и отставила кружку.       — Гадость! — сказала она сквозь смех.       — Лекарство, — поправил Банлог. — А лекарства гадостью не бывают. Допивай. Вскоре принесли две дымящиеся миски с похлёбкой — густой, наваристой, с большими кусками говядины и кореньями. Алисия, которая за пять дней пути привыкла к картошке и зайчатине, уставилась на еду с таким благоговением, что Банлог фыркнул.       — Ешь. Завтра идём на рынок. Нужно пополнить припасы. Алисия кивнула и заработала ложкой. Мужской хор за соседним столом затянул новую песню — на этот раз что-то медленное, протяжное, похожее на балладу. И в этой песне были слова о далёком доме, о снегах, о любви, которая греет лучше любого огня. Она слушала и думала о том, что где-то там, за этими снегами, её ждёт храм Божьего Начала. Но сначала — корень Фратху. И ответы на вопросы, которые она пока боялась задать. А ещё — что эта деревня, шумная и чужая, на один вечер стала почти родной. Стакан опустел, похлёбка была съедена до последней ложки, и Алисия поняла две вещи. Первая: она больше никогда в жизни не возьмёт в рот такой крепкий напиток. И вторая: задача подняться на второй этаж сейчас кажется почти невыполнимой. Ноги, ещё не отошедшие от долгого пути, стали ватными окончательно. Пол под ней покачивался, как палуба корабля. Банлог вернулся из уборной, и его походка тоже была далека от идеальной — лёгкое покачивание выдавало, что кружка мёда не прошла даром даже для него.       — Пойдём, — сказал он и взял девушку под руку твёрдо, почти по-командирски. Алисия неуклюже сползла с высокого стула и тут же повалилась лицом ему в грудь. Он удержал её без видимых усилий, помог встать ровно и повёл к лестнице. Путь наверх превратился в испытание: она путалась в собственных ногах, что-то бормотала, а когда он в очередной раз зацепился пальцами за её распущенные волосы, попыталась объяснить, зачем расплела косу за едой. Он слушать не стал — просто подхватил её под локоть и потащил дальше. В конце концов она оказалась в постели. Комнатка была крошечной, с низким потолком и окном, затянутым бычьим пузырём, но постель оказалась мягкой. Банлог оставил ключ на тумбочке и ушёл к себе. Алисия лежала, глядя в потолок, который уплывал куда-то в сторону, стоило ей открыть глаза. Желудок подкатил к горлу. Она зажмурилась, повернулась к стенке и провалилась в сон.       На следующий день они отсыпались до обеда. Солнце уже стояло высоко, когда Алисия, помятая, но живая, спустилась вниз. Банлог уже сидел за тем же столом и пил чай — на этот раз простой, без мёда. После лёгкого перекуса они отправились мыться, и вот тут началось настоящее блаженство. Вода грелась в подвалах и текла из краника на первом этаже — тонкой струйкой, но горячая. Алисия наполнила деревянную лохань, опустила в неё ногу и блаженно вздохнула. Горячая вода после стольких дней в снегах казалась чудом. В соседней комнате Банлог уже вовсю плескался: он не считал нужным помогать ей с такими мелочами. Его задача — защищать. А не нянчиться. И Алисия была ему за это благодарна. Она вышла в общий зал после полудня — чистая, отдохнувшая, с порозовевшими щеками и влажными волосами, заплетёнными в косу. Банлог оглядел её и одобрительно кивнул.       — Позволь, мне надо зайти к своему заказчику, — произнёс он, поднимаясь. — С собой тебя взять не смогу. Это опасно.       — Хорошо, — Алисия взяла кружку с травяным настоем — лекарство от вчерашнего мёда.       — Тебе стоит прогуляться по городу. Сегодня хороший день, на рынке полно палаток. Только советую спрятать волосы и уши. Не стоит привлекать лишнего внимания.       — Хорошо. Тогда… встретимся на рынке?       — Я найду тебя, как освобожусь. Если что не жди меня, возвращайся засветло. Она кивнула, допила настой, поправила капюшон — коса была надёжно спрятана, уши тоже, — и вышла на улицу. В этой деревне потеряться было невозможно. В самом её центре возвышался замок лорда — массивный, тёмный, с острыми шпилями. А дальше кругами расходились улицы разных классов: знать, купцы, ремесленники, беднота. Ярмарка шумела на улице среднего класса — широкой, с двухэтажными домами, литыми калитками и коваными дверями. Сотни лавочек, горшки для цветов, верёвки с бельём, натянутые между домами, и крики торговцев, расхваливающих свой товар. Алисия шла вдоль палаток, слушая россказни продавцов. Один клялся, что его специи привезены с самого юга и лечат от всех болезней. Другой кричал, что его ткани — из Зелёного королевства, и узоры на них светятся в темноте. Третий продавал литое стекло — статуэтки, сувениры, гирлянды для украшения дома. Она задержалась у его палатки, разглядывая прозрачные фигурки с непонятными символами.       — Это мёртвый язык, — сказал торговец, заметив её интерес. — На нём говорили предки. Никто уже не помнит, что эти символы значат. Но красиво, правда?       — Очень, — прошептала Алисия. И не купила ничего — деньги стоило беречь. У другой палатки девочка лет семи продавала цветы — простые полевые, засушенные и собранные в маленькие букетики. Алисия купила один за медную рут и улыбнулась, когда ребёнок просиял. Теперь она крутила цветочек в руках, продолжая путь. Взгляд упал на юношу в толпе — он стоял у соседней палатки и буравил её взглядом уже несколько минут. Она скользнула по нему глазами и отвернулась. Мало ли. Может, обознался. Может, просто глазеет на чужаков. Она остановилась у палатки с украшениями, где торговали деревьями из проволоки — вместо листьев на них крепились прозрачные камушки разных цветов. Товар был настолько ходовым, что торговец не успевал выставлять новый. Алисия любовалась, как солнце играет в самоцветах, и думала о том, что когда-нибудь, когда всё это закончится, она тоже купит себе такое дерево. Маленькое. Для подоконника. День стоял ясный, морозный, и улица гудела жизнью. Где-то вдалеке заиграла шарманка, кто-то запустил в небо бумажного змея, и он парил над крышами, как замёрзшая птица. Никто не обращал внимания на одинокую девушку в капюшоне. И это было прекрасно.       — Эй, ты! — вдруг послышалось со стороны. Алисия вздрогнула, но не обернулась. Она подошла к торговой палатке, разглядывая грубые шерстяные платки, разложенные на прилавке. Пальцы её машинально перебирали край одного из них — тёплого, колючего, совсем не похожего на те ткани, к которым она привыкла во дворце. Но сейчас выбирать не приходилось: зима здесь, на Растусе, была настоящей, не чета мягкому климату островов.       — Эй, остроухая! Она снова не обернулась. Глупый окрик. Её уши были спрятаны под капюшоном, плотно завязанным под подбородком. Незнакомец просто не мог знать, кто она. Просто выкрикивал оскорбления в толпу, надеясь задеть кого-то. Но вокруг уже начали оборачиваться, и Алисия почувствовала, как по спине пробежал холодок.       — Ты в курсе, что из-за вас ушли все наши рабочие? Голос звучал прямо над ухом — сиплый, злой, пропитанный ненавистью. Алисия посторонилась, пытаясь уйти, но врезалась в чью-то широкую грудь. Испугавшись, она подняла глаза и обомлела. Вокруг неё сомкнулось кольцо. Трое громил с грубыми лицами и руками, способными свернуть шею быку. А между ними, словно крыса под защитой матёрых псов, стоял худой, болезненного вида парень. Лет семнадцати, не больше, с острыми чертами лица и глазами, в которых горела злая, мелкая радость. Это был Руперт. Сын лорда этой захудалой земли. Тот, чьё имя здесь боялись произносить вслух простые люди. Тот, чья власть держалась на деньгах отца и на трёх псах, готовых за кусок мяса разорвать любого. Алисия оглянулась по сторонам в поисках помощи. Зеваки на площади замерли. Кто-то отвернулся, делая вид, что не замечает. Кто-то опустил глаза в землю. Кто-то просто смотрел — с любопытством, с жалостью, со страхом. Торговка за прилавком, у которой Алисия только что хотела купить платок, отступила вглубь палатки и задёрнула полог, прячась. Никто не двинулся с места. Никто не посмел.       — Нам теперь жить не на что! — выплюнул Руперт, и прежде чем Алисия успела ответить, его ладонь со свистом рассекла воздух. Удар пришёлся по щеке — такой силы, что у девушки потемнело в глазах. Голова дёрнулась в сторону, из глаз брызнули слёзы. Она всхлипнула, инстинктивно заслоняясь рукой, чувствуя, как горит кожа.       — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Один из громил — тот, что стоял справа, с разбитым носом и мутными глазами, — вцепился в капюшон и сдёрнул его одним резким движением. Холодный воздух обжёг лицо. Волосы рассыпались по плечам — розовые, яркие, немыслимые для этих мест, — и Алисия услышала, как кто-то в толпе ахнул. То ли увидев острые уши, то ли просто испугавшись того, что сейчас будет.       — Остроухая, — довольно протянул Руперт. — Я же говорил. И снова удар — на этот раз кулаком, прямо в лицо. Костяшки врезались в переносицу с влажным хрустом. Боль взорвалась яркой вспышкой. Из глаз брызнули слёзы, а из носа хлынула кровь — тёплая, густая, заливающая рот и подбородок. Алисия попыталась отвернуться, спрятать лицо, но пальцы громилы вцепились ей в подбородок и с силой развернули обратно.       — Смотреть! — рявкнул он. Она смотрела. Прямо в лицо этому мальчишке, который стоял так близко, что она чувствовала его дыхание — кислое, с запахом дешёвого эля. Руперт оскалился, и в этом оскале не было ничего человеческого. Одна только злоба, выросшая на почве собственной никчёмности и власти, данной по праву рождения.       — Мне приходится работать за них всех! — выкрикнул он и со всей силы пнул её в живот. Алисия согнулась пополам. Воздух вышел из лёгких с глухим стоном. Она хотела вдохнуть — и не могла. Внутри всё свелось судорогой, перекрывая кислород. Она захрипела, хватая ртом воздух, но внутрь попадала только кровь, заставляя кашлять и давиться. Розовые волосы, когда-то предмет её гордости, волочились по земле. Она хотела упасть. Ноги подкашивались, мир плыл перед глазами, но её удержали — грубо, больно, вцепившись в плечи так, что завтра там будут синяки.       — Стоять, — приказал громила. — Нечего тут разлёживаться. Алисия стояла. Сквозь слёзы, сквозь кровь, сквозь боль, разрывающую живот. Она стояла, потому что её держали. Руперт смотрел на неё с наслаждением. Ему нравилось. Каждая секунда этого унижения приносила ему удовольствие.       — Пошли, — скомандовал он, махнув рукой. Алисию грубо подтолкнули в спину, заставляя идти. Ноги заплетались, перед глазами всё плыло, но она шла — потому что если упадёт, её потащат волоком. Это будет ещё больнее. Она успела заметить краем глаза лица. Люди на площади смотрели. Смотрели, как её уводят трое верзил и тощий пацан в дорогой, но неопрятной одежде. Смотрели на кровь, заливающую её лицо и капающую на снег. Смотрели и молчали. Никто не двинулся с места. Никто не крикнул стражу — стража и так стояла у входа в таверну и откровенно делала вид, что ничего не замечает. Сын лорда развлекается — не их дело. Никто не подумал, что эта маленькая, окровавленная девочка с острыми ушами может быть кем-то большим, чем просто случайная остроухая, забредшая не в то место. Никто не знал, что они только что позволили увести принцессу.       Тьма ударила по глазам, когда её втолкнули внутрь. Алисия споткнулась о порог и полетела вперёд, больно ударившись коленями и ладонями о холодный каменный пол. Солома, которой был устлан пол, не смягчила падения — она была старой, прелой, сбившейся в комки, и от неё пахло плесенью и крысиным помётом.       — Сюда, — послышался голос сзади. Лязг металла заставил её поднять голову. Сквозь слёзы и кровь она увидела, как один из громил закрывает решётчатую дверь. Железные прутья, толщиной в её запястье, с лязгом вошли в пазы. Теперь эта решётка отделяла Алисию от свободы. Громилы встали у выхода, скрестив руки на груди. Трое. Огромные. Непреодолимые. А Руперт — он остался. Подошёл к решётке вплотную, взялся руками за прутья и смотрел на неё сверху вниз, улыбаясь. Алисия вжалась в стену спиной. Камень был ледяным, и холод просачивался сквозь одежду, забираясь под кожу. Она подогнула ноги к груди и сжалась в комок, пытаясь стать как можно меньше. Она смотрела на него снизу вверх — маленькая, окровавленная, перепуганная насмерть.       — Я заставлю твоего папашу заплатить за всё, что он сделал, — произнёс Руперт. Голос его сочился предвкушением. — Напишем ему письмецо. Пусть знает, что его остроухая дочка у нас. И пусть раскошеливается, если хочет увидеть её живой. Алисия молчала. Только смотрела на него большими глазами, полными слёз и ужаса, и мелко дрожала — то ли от холода, то ли от шока.       — Смотрите, чтоб не сбежала, — бросил Руперт громилам. — Я скоро вернусь. Он улыбнулся ещё шире, развернулся и вышел. Дверь лязгнула, отрезая дневной свет. Тьма опустилась на Алисию плотным одеялом. Только слабый отблеск факела на выходе отражался от каменных стен. Она зажала рот рукой, чтобы не закричать, и заплакала — беззвучно, судорожно, закусывая губу до крови. Боль пульсировала в каждой клетке тела. Лицо горело от ударов, живот скручивало спазмами, разбитые колени саднили. Но хуже боли была пустота внутри. Одиночество. Осознание, что она совсем одна в этом холодном, чужом мире, и никто не придёт. Никто не знает, где она. Никто не ищет. Ши'ира осталась там, на островах. Отец — далеко, и даже если он уже знает о её побеге, то не успеет помочь. А тот, кто всегда чувствовал её… кулон был не с ней. Он был у Банлога. Она сама так решила. Сама оборвала связь. И теперь расплачивалась за это. Она была одна. Алисия свернулась ещё плотнее, уткнулась лицом в колени и замерла, только плечи вздрагивали в такт беззвучным рыданиям. Где-то глубоко внутри, под слоями боли и страха, теплилась крошечная искра: образ отца, который учил её держать спину прямо, или Ши'иры, которая никогда не сдавалась, или Дракариса, который смотрел на неё в танце так, будто она была единственным человеком в зале. А затем и эта искра погасла. Снаружи завывал ветер, бросая в стены пещеры пригоршни снега. Громилы переговаривались вполголоса, не обращая на неё внимания. И где-то там, в сгущающейся тьме, по следам на снегу, которые ещё не замела метель, к этому проклятому городу приближался всадник на вороном коне. Плащ его развевался за спиной, как тёмное знамя. Белые волосы были спутаны ветром, а в серых глазах горел холодный, страшный огонь. Дракарис не чувствовал её. Кулон молчал. Но он знал, что принцесса где-то здесь.

***

      Аэлия стоял на самом краю острова. Земля под ногами содрогалась — мелкая дрожь пробивала подошвы сапог, поднималась выше, заставляла вибрировать каждую кость. Где-то там, в глубине, под толщей воды и камня, пробуждалась древняя сила, которую призывали маги. Он стоял здесь на случай, если что-то пойдёт не так. На соседних островах — двух меньших, окружающих центральный, — стояли по три мага. Их фигуры чётко выделялись на фоне бледного неба: руки воздеты вверх, губы шевелятся в унисон, произнося древние слова на языке, который помнит сотворение мира. Аэлия чувствовал, как сила течёт через них — через него самого, через этих шесть человек, через саму землю. Энергия пульсировала в такт с его сердцем, и на мгновение ему показалось, что он стал частью чего-то большего. Частью самого острова. И тогда из воды начало подниматься нечто. Сначала — лёгкое волнение. Вода в центре лагуны забурлила, закипела, расходясь кругами. Потом — глухой рокот, донёсшийся из недр. А затем — камень. Огромная круглая башня, гладкая, словно отполированная веками, начала вытягиваться из пучины. Она росла медленно, величественно, неумолимо. Вода стекала с её стен тысячами водопадов, и в лучах солнца они вспыхивали радугами. Камень был тёплого серого оттенка — цвета штормового неба, но с вкраплениями золота, которые загорались всякий раз, когда магическая волна пробегала по стенам. Башня росла. Один этаж, второй, третий… Она тянулась вверх, пронзая небо, и, казалось, не собиралась останавливаться. Аэлия запрокинул голову, провожая взглядом это чудо. Она будет выше, чем дворец. Выше, чем всё, что они строили раньше. Цитадель — сердце их новой обороны, хранилище знаний и последний рубеж, если враг всё же доберётся до этих берегов. Когда дрожь земли утихла, а башня замерла, достигнув нужной высоты, маги опустили руки. Двое из них покачнулись и опустились на колени — слишком много силы они отдали. Но дело было сделано. Аэлия перевёл дух и шагнул вперёд, туда, где от основного острова к новорождённой цитадели уже протянулись широкие каменные мосты. Их создали те же маги — перебросили, словно рукава рек, соединив все острова в единую систему. Теперь любой житель королевства мог гулять туда-сюда и любоваться видами. Внутри было прохладно и пахло морем. Пока был готов лишь один этаж — приёмная, самое сердце будущей цитадели. Высокий круглый зал с гладкими стенами, в которых уже угадывались ниши для будущих книг и свитков. Пол — из того же серого камня с золотыми прожилками, что и стены снаружи. В центре — пока пустота, только каменный пол и эхо шагов, разносившееся под сводами. Здесь жители города смогут записывать свои просьбы, получать помощь, оставлять знания для потомков. Здесь будет кипеть жизнь — тихая, спокойная, но важная. Аэлия медленно прошёл по комнате, вглядываясь в стены, в потолок, уходящий высоко вверх. Бесконечная высь казалась ненадёжной — камень обрывался, и дальше зияла пустота. Без опоры, без стержня эта башня могла рухнуть от первого же сильного ветра.       — Нужен стержень, — тихо сказал он. — Опора, которая пронзит её насквозь и свяжет с землёй. Маги, стоящие позади, переглянулись. Никто из них не мог создать такое. Это под силу только королю. Аэлия закрыл глаза и вытянул руки. В полу у его ног мгновенно проявился круг — ровный, идеальный, будто вырезанный невидимым резцом. Камень внутри круга исчез, открывая черноту. Любопытный мальчишка — сын одного из магов, проскользнувший за отцом вопреки запретам — подошёл ближе, заглянул в дыру. И тут же отпрыгнул назад с громким вскриком. Там, в морской черноте, из глубины неслась вверх оранжевая масса. Она кипела, пульсировала, рвалась наружу, как кровь по артериям проснувшегося великана.       — Не подходи! — рявкнул отец мальчишки, хватая того за шиворот и оттаскивая в сторону. Но было поздно — из круга уже выскользнула та самая штука. Стержень. Он поднимался медленно, но неумолимо. Огромный каменный столб, пронизанный изнутри пульсирующими оранжевыми нитями, тянулся вверх, к самой вершине цитадели. Свет от этих нитей разливался по залу, окрашивая стены в тёплые, живые тона. Казалось, само сердце земли бьётся внутри этого стержня. Аэлия стоял с закрытыми глазами, руки его дрожали от напряжения, по лицу катился пот. Он направлял стержень, чувствовал каждый его дюйм, каждую трещинку, каждую вспышку силы внутри. Когда вершина стержня коснулась крыши, раздался громкий хлопок — словно сама вселенная выдохнула. Стены цитадели вздрогнули в последний раз и замерли, пронизанные новой, невидимой мощью. Аэлия опустил руки, хрипло вздохнул и открыл глаза. Стержень стоял. Огромный, прозрачный, с пульсирующими оранжевыми нитями внутри — он уходил от самого дна океана, через все этажи, до самой крыши. Каменный позвоночник цитадели, её душа и опора.       — Готово, — выдохнул Аэлия. Маги смотрели на него с благоговением. Мальчишка, забыв о страхе, подошёл ближе и дотронулся пальцем до стержня. Тёплый. Живой. Дышащий. Теперь эта цитадель была не просто зданием. Она была живым организмом, связанным с ним, с магами, с самой землёй.       — Никто не пройдёт, — тихо сказал он. — На отдельные этажи не смогут пробраться недоброжелатели. Не ступит нога чужого короля. Не поднимутся даже те, кто просто не имеет доступа к хранящимся знаниям. Он обвёл взглядом своих магов.       — Цитадель будет полностью уничтожена, если хоть кто-то разрушит барьер запретных комнат. Мы создали не просто хранилище. Мы создали последний рубеж. За стенами цитадели шумело море, кричали чайки, ветер играл с верхушками волн. А здесь, внутри, пульсировал оранжевый свет, разгоняя тьму.