Красное королевство

      Дракарис вернулся с рынка через два часа. В руках он нёс свёрток с тёплыми вещами и кое-какими припасами: ещё один шерстяной платок для Алисии, толстые варежки на меху, мешочек с сушёными ягодами, которые она любила. В другой руке позвякивал пузырёк с настойкой — на случай, если боль снова вернётся. Он поднялся на второй этаж, толкнул дверь их комнаты и замер. Пусто. Кровать аккуратно застелена. Одеяло расправлено. Ни узелка, ни тёплой одежды, ни её самой. Дракарис постоял на пороге несколько секунд, вглядываясь в комнату, будто надеялся, что она материализуется из воздуха. Потом медленно положил свёрток на стул — так осторожно, словно он был стеклянным, — и подошёл к окну. Ставни распахнуты. Внизу, прямо под окном, — глубокий сугроб, в котором отчётливо виднелся след от падения. И дальше — цепочка следов, ведущих к забору, а потом резко сворачивающих к дороге. Там, где следы обрывались, снег был взрыт колёсами и копытами. Он закрыл глаза. В груди вспыхнуло что-то острое, болезненное — чувство, которого он не знал за собой. Или знал, но никогда не признавался. Пустота. Та самая пустота, которая преследовала его все эти дни, пока кулон был не на ней, сейчас вернулась с удесятерённой силой. Она сбежала. Сама. Добровольно. Ушла от него, пока он покупал ей варежки. Пока он думал, как сделать её путь легче. Он резко развернулся и вышел. Спустился в общий зал, подошёл к стойке.       — Девушка, что была со мной. Вы её видели? Хозяин постоялого двора, толстый мужик с красным лицом, замялся, отвёл глаза.       — Э-э… ну, видел. Она выбежала, когда ваша милость на рынок ушли. Запрыгнула в ту повозку, что с артистами приехала. Они с самого утра собирались, а тут вдруг заторопились — видать, ваша девушка их поторопила.       — Куда они направились?       — Так на север, ваша милость. В сторону Белого королевства, там у них следующая деревня по тракту. Через лес дорога, одна-единственная. Дракарис бросил на стойку монету и вышел, даже не взглянув на хозяина. Конь ждал у коновязи. Дракарис вскочил в седло и рванул с места, поднимая тучи снега. Он догонит. Он всегда догонял.

***

      Повозка катилась на север уже несколько часов. Деревня осталась далеко позади, дорога нырнула в лес, и теперь вокруг расстилалось белое безмолвие, нарушаемое только скрипом колёс, конским фырканьем да голосами артистов, которые, казалось, не умолкали ни на минуту. На козлах, закутанный в тулуп до самых бровей, сидел Ут. В зубах он держал неизменную трубку, из которой поднимался ароматный дым, и негромко напевал что-то себе под нос. Алисия прислушалась и замерла. Это была старая эринкийская песня. Одна из тех, что отец насвистывал, когда был вороном. Она звучала так неожиданно здесь, среди снегов, в устах незнакомого калорода, что у Алисии защипало в глазах. Карам сидела напротив, скрестив ноги на подушках, и внимательно разглядывала свою новую подопечную. Её длинные чёрные косички, украшенные бусинами и крошечными колокольчиками, мелодично звенели при каждом движении. На ногах, несмотря на холод, красовались туфли на каблуке — ярко-алые, расшитые золотом. Алисия не представляла, как можно ходить в таких по снегу, но Карам, казалось, не замечала неудобств.       — Ну вот, всё получилось, — произнесла она на калородском. Её тарийский акцент был непривычен: шипящие буквы вытягивались, напоминая шипение змеи. Алисия покивала, попытавшись натянуть улыбку. Получилось, наверное, жалко, потому что Карам’бьянка только головой покачала, но ничего не сказала. Она только уселась рядом с новенькой, и сотни литых овальных стёклышек, соединённых между собой золотыми нитями на её тёплой одежде, мелодично зазвенели при каждом движении.       — Как я и говорила, каждый из нас — калека, бастард или сирота, — произнесла она, кивая на своих людей. Невысокая девушка, до сих пор сидевшая на краю повозки, села полубоком к ним, прислушиваясь к разговору. Беловолосый мальчишка присел около одной из коробок, толкнул в бок своего брата-близнеца, у которого отсутствовала одна нога, и тоже взглянул на беседующих. В самом углу повозки сидел мрачный парень, он тоже наблюдал за ними, но Алисия заметила его присутствие только сейчас — так тихо и неподвижно он сидел.       — Скажи нам, что же у тебя случилось? — спросила Карам’бьянка. Алисия взглянула на неё. У женщины были чёрные глаза — таких она никогда не видела. Без зрачков, без радужки, просто чернота, в которой, казалось, можно утонуть. Лицо было строгим, изучающим. Хоть им и доводилось общаться на постоялом дворе, такого вопроса женщина ещё не задавала.       — Я сделала много плохих вещей, — шёпотом произнесла Алисия. — Сломала людям жизни. Карам’бьянка склонила голову, разглядывая выглядывающий из-под воротника шрам на шее. Багровый след от нити до сих пор не зажил, и Алисия невольно дёрнулась, когда взгляд женщины коснулся его.       — Мы — бродячий театр, — Карам’бьянка указала на коробки, среди которых виднелась ткань шатра, сложенная аккуратными рулонами. — Нам не важно, умеешь ли ты играть. Важно то, насколько ты будешь отдаваться этому делу.       — Мы ездим по королевствам и выступаем, — сказал мальчик-близнец без ноги, постучав деревянным протезом по полу. — Проезжаем почти каждую деревню.       — Как только все деревни увидели наше выступление, — продолжил второй мальчик-близнец, — мы придумываем что-то новое и начинаем путь заново.       — Наконец последняя деревня Красного королевства, — вздохнув, произнесла девушка, сидевшая на краю повозки. Она ухватилась за копну своих рыжих волос и потянула. Парик тут же сполз с её облысевшей головы, открывая взгляду гладкую, блестящую кожу черепа. Девушка ничуть не смутилась — ловко поправила парик, водрузив его обратно, и улыбнулась Алисии.       — Нарата бывает резковата, — произнесла Карам’бьянка, взглянув на свою лысую любимицу. — Она наша прима. Кранвайл и Фарвайл, — она взглянула и указала на близнецов. — Таких людей называют альбиносами. Фарвайл это тот, что без ноги. Парнишка тут же постучал по полу протезом, довольно улыбаясь.       — У него из рук вон плохо получается играть, но зато он хорошо готовит. А вот Кранвайл отлично играет Кровавого короля. Кранвайл, у которого были обе ноги, поклонился, изображая важную особу.       — Меня, как ты уже знаешь, зовут Карам’бьянка, — женщина указала на себя. Её руки были неестественно большими — широкие ладони, длинные пальцы, настоящие ручищи, которые, наверное, могли свернуть шею любому. — Мне достаются роли главных злодеев, как правило. Снаружи сидят трое: Афранха, которая играет Алкару, Франицуелла, занимающая роль королевы Арраны, и Ут, он играет в массовке — рыцарей там всяких, разбойников.       — Понятно, — Алисия покивала, пытаясь запомнить все имена.       — В общем, милости просим. Подходи к ребятам, знакомься, не стесняйся. — Карам’бьянка повысила голос: — Ребята, её зовут Алисия, если что.       — У меня есть небольшие запасы, — Алисия улыбнулась, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Куда я могу выложить их?       — Вон туда, — женщина указала на коробки, где в тени сидел парень, про которого ей не сказали. Алисия смотрела на него несколько секунд. Он сидел в самом углу, прислонившись спиной к коробкам, и, казалось, вообще не замечал происходящего. Тёмные волосы падали на лицо, скрывая черты, но она чувствовала — он смотрит. Куда-то вдаль, сквозь стены повозки, сквозь время, сквозь саму реальность. Она поднялась и с осторожностью пошла к коробкам, снимая узелок с плеча. Поставила мешочек на одну из закрытых коробок и стала развязывать его. Краем глаза покосилась на парня. Он сидел на полу, согнув одну ногу в колене, и неотрывно смотрел в одну точку. Полностью игнорировал нового человека, будто её здесь не существовало. Алисия выложила картофель и заячье мясо в полупустую коробку. Оставила только самое важное: книгу, немного толчёных листьев, карту и бинты. Эти вещи она не собиралась отдавать никому. Затянула узелок покрепче и перекинула через плечо, развернулась и посмотрела на близнецов, которые уже увлечённо играли в какую-то игру.       — Хочешь с нами? Присаживайся! — воскликнул Фарвайл, заметив её взгляд. Алисия кивнула и села напротив них. Братья тут же подставили ладони для её рук, и как только девушка поднесла свои, начали игру.       — Бежал бастард в бедняковском камзоле и держал молоток с циферкой… — произнёс Фарвайл скороговоркой. — Каждое слово мы произносим по одному, а потом кто-то загадывает цифру, и тогда мы должны ударить по ладошкам друг друга ровно столько раз, сколько загадано. За этим надо тщательно следить, потому что последний, по чьей ладошке должны ударить, должен успеть убрать её! Парень раскраснелся от возбуждения. Они просидели так около получаса, хлопая друг друга по рукам, считая удары и хохоча над промахами. Алисии было не так интересно, но она играла, чтобы скоротать время и отвлечься от мыслей о том, что осталось позади. И это помогало — простые ритмичные движения возвращали её в тело, заземляли. Карам’бьянка сидела рядом с Наратой, что-то увлечённо обсуждая. Снаружи слышался смех и довольные возгласы — Уту, видимо, всё-таки удалось поднять настроение хмурым девушкам. Его голос, низкий и тёплый, доносился сквозь стенки повозки вместе с ароматом табачного дыма. Алисия не чувствовала дискомфорта в этой компании. Странные, пёстрые, сломанные жизнью люди — но в них не было злости, не было агрессии. Только усталость и какая-то светлая грусть. Единственное, что напрягало — пристальный взгляд того парня. Она не видела его, но чувствовала кожей. Он по-прежнему сидел в своём углу, не шевелясь, не участвуя в общем веселье, и просто смотрел. Нет, не на неё — сквозь неё. В пустоту.       — Давай к нам! — вдруг закричал Кранвайл, наклонившись в сторону угла. Алисия воспользовалась моментом и тоже обернулась, надеясь наконец рассмотреть его лицо. И увидела только тёмно-зелёные глаза. Она встретилась с ним взглядом ровно на секунду — и тут же отвернулась, густо краснея от смущения. Сердце пропустило удар. Что такого она увидела в этом человеке? Почему этот мимолётный взгляд заставил её кровь прилить к щекам? Она искренне не понимала. На предложение близнеца послышалось только молчание. Парень даже глазом не повёл, так и продолжал сидеть в своём углу.       — Что с ним такое? — шёпотом спросила Алисия.       — Он вечно как неживой, — сказал Фарвайл и между делом ударил по её ладошке, заставляя вернуться к игре. — Это после того, как Кровавый король приказал казнить его девушку на центральной площади. В Рагнворлде. При всём народе. Все вопросы разом отпали. Алисия вновь обернулась на парня — и снова встретилась с ним взглядом. На этот раз она не отвела глаз. Смотрела в эту тёмно-зелёную бездну и пыталась представить, что он чувствует. Что происходит у него внутри. Он смотрел на неё долго, очень долго — целую вечность, уместившуюся в несколько секунд. А потом отвернулся, возвращаясь в свою пустоту. Алисия смущённо спрятала лицо в капюшоне, чувствуя неловкость.       — А почему у тебя лицо такое побитое? Губа вон как рассечена, — спросил Фарвайл, глядя на неё с детской непосредственностью. Брат тут же толкнул его в бок, неодобрительно качая головой, но вопрос уже прозвучал.       — Избили, — просто ответила Алисия. Она оттянула ворот рубахи, показывая багровый след от нити на шее. Братья переглянулись, и в их глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.       — Ужасно… — протянул Кранвайл. Повисла короткая пауза. А потом Фарвайл, будто ничего не случилось, снова затянул:       — Бежал…       — Бастард, — подхватил брат.       — В…       — Бедняковском… И игра продолжилась, унося их в простой, понятный мир считалок и хлопков по ладоням. Мир, где не нужно было думать о прошлом. Где можно было просто быть.

***

      Король Андрей наблюдал за жителями деревни из окна и думал, куда мог пропасть Лекарь. Снег падал крупными хлопьями, укрывая крыши, и в этом размеренном танце было что-то гипнотическое. Но мысли короля были далеки от красот природы. Неужели бывший хелмейстер не выдержал этого напряжения? Или всё-таки у него проснулась совесть, и он решил вернуться к Аэлии? Предатель. Как и все. Мужчина обернулся, взглянул на Миори, сидящую в гостевом кресле. Она, как и обычно, была вульгарно одета — бордовое платье с глубоким вырезом, слишком яркое для траурного настроения, царившего во дворце. Когда-то это возмущало его до глубины души. Сейчас — лишь кольнуло где-то на периферии сознания и исчезло.       — Успокойся, — сказала она, не поднимая глаз от своей кружки. — Всё наладится.       — Люди предают меня, — произнёс он, не сводя с неё взгляда.       — Всегда предавали. Она сказала это так буднично, словно речь шла о погоде. И в этой будничности было больше правды, чем в иных клятвах верности. Миори появилась в их замке ещё тогда, когда он был отравлен мейстером, сговорившимся с кем-то из неприятелей. Эта девушка буквально вытащила его с того света и взамен попросила всего лишь знания, коих в замке было навалом. С того самого момента ведьма и служит их семье верой и правдой. Андрей никогда не любил её. Ему вообще не нравились ведьмы — неприятные, высокомерные, поклоняющиеся богам зла и владеющие тёмной магией. Ещё его очень возмущало, что отец позволил Миори остаться насовсем, когда можно было просто дать время на изучение библиотеки, а потом вернуть обратно, в умирающий бесфамильный дом, откуда её и привезли. Он изменил своё мнение о ней постепенно. Сам не заметил, как это произошло. Миори поддерживала его после смерти отца и убийства матери, оставалась с ним даже во время восстания лорда Танта, во время голода, когда люди начинали поедать друг друга, лишь бы сохранить жизнь, и в те моменты, когда даже Артём отказывался помогать. Даже сейчас, когда происходит что-то непонятное, когда люди бунтуют и устраивают голодовки, ведьма здесь, рядом.       — Но теперь они не скрывают этого, — Андрей сел в своё кресло и с задумчивостью уставился в пол. — Лекарь. Артём. Даже Дракарис — я послал его с приказом, а он словно сквозь землю провалился. Ни вестей, ни результата. Только тишина. Миори встала. Обошла громоздкий стол, и он услышал, как стучат её каблуки по мраморному полу — размеренно, спокойно. Она подошла сзади, и он напрягся — всё ещё не привык, когда к нему прикасались без спроса. Но она не сделала ничего лишнего. Просто осторожно положила руку на его грудь и обняла сзади, положив голову на плечо. От неё пахло травами — полынью, лавандой, чем-то горьковатым. Запах, который когда-то казался ему чуждым, теперь стал почти родным. Король вздохнул и закрыл глаза. Так было в разы лучше. Он не понимал, почему. Не хотел понимать. Просто позволил себе на мгновение расслабиться. Миори тоже закрыла глаза, чувствуя, как под её ладонью бьётся его сердце — ровно, сильно, упрямо. Андрей долго молчал, прежде чем спросить ещё кое-что. Голос его прозвучал глухо, почти удивлённо:       — Как тебе удаётся терпеть всё это?.. Она не ответила сразу. Потом тихо, даже как-то буднично произнесла:       — Не знаю, что было бы, если бы твой отец тогда не принял меня. Всей жизни не хватит, чтобы отплатить за ту силу, которой я обладаю, благодаря его доброте. Поэтому я здесь. Не ради короны, не ради титула. Ради долга. Андрей помолчал.       — Значит, ты тоже когда-нибудь уйдёшь.       — Я уйду только тогда, когда ты сам меня прогонишь. Он не ответил. Но рука его чуть дрогнула, и Миори почувствовала это. Пальцы короля накрыли её ладонь — легко, почти случайно. Но этого было достаточно. За окном падал снег, укрывая Рагнворлд белым саваном. А в кабинете, в тишине, два одиноких человека стояли, прижавшись друг к другу, и каждый думал о своём. Она — о том, что никогда не скажет ему правду о своих чувствах. Он — о том, что, кажется, всё-таки способен кому-то доверять. Андрей улыбнулся — редкая, почти забытая улыбка, — гладя кончиками пальцев её руку. Миори тоже улыбнулась, уткнулась носом в его пышные кудрявые волосы, вдохнула запах — сандал, воск и что-то неуловимо мужское. Она тихо фыркнула, и её дыхание пощекотало ему ухо. Он терпел это некоторое время. А потом резко перехватил её запястья, встал и прижал её к стене — так быстро, что она ахнула. Она замерла, разглядывая радужку его глаз. Карие, почти чёрные в полумраке кабинета, с золотыми искрами, которые она никогда раньше не замечала. Ей под силу было оттолкнуть его. Парализовать. Впечатать в стену — она была сильнее физически, не говоря уже о магии. Но она не сделала этого. Потому что не хотела. Потому что ждала этого момента годы, и теперь, когда он наконец случился, не собиралась прерывать его. Андрей отпустил её руки — медленно, словно давая ей шанс передумать. Прикоснулся к шее, провёл пальцами по сонной артерии, чувствуя, как быстро бьётся её пульс. Подвинулся так близко, что она ощутила его прерывистое дыхание на своей коже. Его губы коснулись её уха — едва-едва, почти невесомо, — и ведьма зажмурилась. По рукам побежали мурашки. Он это заметил. Улыбнулся краешком губ — ему давно было интересно узнать все её чувствительные точки. Указательным пальцем он убрал волосы с её плеча, открывая бледную кожу, которая так легко обгорала летом. Поцеловал в самый край — там, где плечо переходит в шею. Осторожно. Быстро. Потом ещё раз — выше, медленнее, чувствуя, как она вздрагивает. Его руки сжимали её тело всё крепче, и Миори таяла от этих прикосновений. Её будоражили не столько поцелуи, сколько его дыхание — горячее, рваное, сменяющееся тихими причмокиваниями, которые слышала только она. Эти звуки были интимнее любых слов. Он остановился, достигнув её уха. Внезапно прикусил мочку — не больно, но неожиданно, — и Миори тихо охнула. Он схватил её за руку, резко развернул и усадил на стол. Книги, записки, статуэтки, чернила — всё полетело на пол. Что-то разбилось, что-то покатилось по ковру, но ни один из них не обратил на это внимания. Андрей целовал её напористо, жарко, сжимая руками пышные бёдра. Он был груб — но в этой грубости чувствовалась сдерживаемая годами страсть, которую он больше не хотел контролировать. Пальцем поддел пуговицу корсета, и ткань разошлась, открывая ему её тело. Он замер на мгновение, глядя на неё, и в его взгляде было что-то, чего Миори никогда раньше не видела. Не просто желание. Изумление. Словно он впервые увидел её по-настоящему. Он опустился ниже, вдыхая аромат её кожи. Поцеловал живот, грудь, снова вернулся к шее, придерживая её за бёдра и прижимаясь всё ближе. Каждое его движение говорило: «Ты моя». Она отвечала без слов: «Всегда была».       — Андрей… — прошептала она, и голос её сорвался. Он поднял голову — нахально улыбнулся той самой улыбкой, которую она так редко видела, — и принялся развязывать завязки штанов. Миори резко подалась вперёд, прижалась к нему и стала помогать, её пальцы дрожали от нетерпения. Ей хотелось увидеть всё его тело — целиком, а не частями, как раньше, случайными проблесками. Она провела рукой по шраму на его груди — старому, белёсому, пересекающему рёбра, — и улыбнулась так же нахально, как он мгновение назад. Обвила ногами его таз и прижала к себе, приглашая. Он вошёл резко, и Миори выгнула спину, подавшись навстречу. Из горла вырвался низкий, гортанный звук — почти урчание удовольствия. Андрей положил руку на её талию, другой обхватил шею, прижался лбом к её лбу. Их глаза встретились. Карие в золотую искру — и голубые, озорные, слегка затуманенные желанием. Он начал двигаться — размеренно, сильно, заставляя её изнывать от ощущений. Потом поцеловал в губы — горячо, властно, — и повалил на стол, нависая сверху. Она цеплялась за край стола, за его спину, за плечи. Ногти оставляли красные полосы на его коже, но он этого даже не замечал. Её стоны становились громче, голос срывался на хрип, а он беззвучно открывал рот, запрокидывая голову, и вздыхал — почти неслышно, но она чувствовала каждое его движение, каждый вздох, каждую дрожь. Миори резко дёрнулась, замерла на мгновение, а потом выгнулась дугой, и сладкая судорога прошла по всему её телу. Андрей кончил следом — сжал руки в кулаки, уткнулся лицом в её плечо и замер, тяжело дыша. В кабинете было тихо. Только их дыхание — рваное, постепенно выравнивающееся — нарушало тишину. Где-то на полу валялась разбитая чернильница, и тёмная лужа медленно застывала в ковре. Свечи на столе, чудом уцелевшие, отбрасывали дрожащие тени на стены. Миори лежала на столе, раскинув руки, и улыбалась. Глаза были закрыты, но она чувствовала его тепло рядом, его запах на своей коже, его дыхание, всё ещё частое.       — И что теперь? — тихо спросила она, не открывая глаз. Андрей помолчал. Потом, не поднимая головы с её плеча, ответил:       — Не знаю. И в этом «не знаю» было больше честности, чем во всех его политических речах вместе взятых.

***

      Женщина стояла неподвижно, вглядываясь в лик Мануна — гордого и сильного бога, чья каменная статуя возвышалась перед ней на добрых три человеческих роста. Бог был высечен из белого мрамора с золотыми прожилками, и в свете сотен свечей казалось, что по его жилам течёт расплавленное золото. Мускулистая фигура, застывшая в вечном движении, дышала мощью — казалось, ещё мгновение, и он шагнёт с пьедестала, разрывая оковы камня. Она склонила голову. Не низко — ровно настолько, чтобы выказать уважение, но не подобострастие. Здесь, в этих стенах, она говорила с богами на равных. Женщина была одета в длинную белую мантию, как и все богослужители в храме Божьего Начала. Ткань струилась при каждом движении, мягко шурша по мраморному полу, и в этом шорохе слышалось что-то успокаивающее — ритмичное, как прибой, как биение сердца, как сама молитва. Храм стоял на самом краю скалы. Огромное белое здание, сложенное из того же светлого камня, что и статуи богов, вырастало прямо из каменной породы, будто всегда было здесь — будто сама скала породила его тысячи лет назад, разверзлась и выпустила на свет. Стены уходили высоко в небо, теряясь в снежной круговерти, и казалось, что это не храм, а гигантский корабль, застывший на вечном причале перед бескрайним океаном. Она подошла к окну, перебирая в руках чётки из розового кварца. Камни были тёплыми на ощупь — она держала их так долго, что они впитали тепло её ладоней, стали почти живыми. Каждое прикосновение к гладкой поверхности отзывалось тихим щелчком. Этот звук был единственным, что нарушал величественную тишину, кроме завываний ветра снаружи. Она взглянула на замёрзшую воду. Океан простирался внизу, насколько хватало глаз — бескрайняя серая гладь, скованная льдом у берегов. Но дальше, где ветер был сильнее, вода всё ещё дышала — медленно ворочалась тяжёлыми свинцовыми волнами, и в этом движении было что-то вечное. Над ними кружился снег — миллионы белых мух, которые падали в воду и исчезали, не оставляя следа. Выходить наружу было опасно. Там, за стенами храма, стоял такой холод, что люди предпочитали остаться здесь ещё на ночь, даже если внизу, в долине, их ждали дела. Ветер на этой высоте был особенно жесток — он пробирал до костей, сбивал дыхание, заставлял слёзы замерзать на ресницах, не успев скатиться по щеке. В главном зале практически не было людей. Огромное пространство, рассчитанное на тысячи прихожан, пустовало — только редкие фигуры в белых одеждах медленно перемещались между колонн, как призраки, как тени мыслей, ещё не оформившихся в слова. Зато кельи и комнаты для прихожан, расположенные в боковых крыльях, были набиты битком. Оттуда доносился приглушённый гул голосов, детский плач, стук посуды — жизнь, которая продолжалась даже здесь, под сводами вечности. Женщина оторвалась от окна и скользнула по коридору. Белые стены, белые колонны, белый пол — храм был соткан из света и тишины. Только её шаги отдавались эхом, да где-то вдалеке пели монахи — тихо, мелодично, на древнем языке, который понимали только боги и те, кто посвятил им жизнь. Люди расступались на её пути. Кто-то улыбался, кто-то склонял голову, кто-то шептал слова молитв, касаясь пальцами груди в знак благословения. Она отвечала каждому лёгким кивком — не останавливаясь, но и не игнорируя. Так ходили только те, кто был здесь главным. Верховная Жрица. Она вошла в молельный зал. Своды здесь уходили так высоко, что терялись в полумраке — туда, где днём лился свет из узких стрельчатых окон, а сейчас клубились только тени, густые и мягкие, как дым благовоний. Колонны, стройные и белые, высились рядами, уводя взгляд к алтарю, где горел вечный огонь в золотой чаше. Она остановилась посреди зала. Прямо в середине золотого цветка с шестью лепестками — по числу признанных богов на Растусе. Мозаика была выложена так искусно, что казалась живой: золото мерцало в свете свечей, лепестки будто колыхались от невидимого ветра. Жрица вознесла руки над головой. Белая мантия скользнула вниз, открывая запястья, унизанные тонкими золотыми браслетами — символами служения каждому из богов. Она закрыла глаза и зашептала молитву. Древнюю, как сам этот храм, как эта скала, как океан внизу. Слова лились тихо, но в них была сила. Они заполняли зал, поднимались к сводам, просачивались сквозь камни, улетали в снежную мглу — туда, к самому небу. Люди вокруг неё начали опускаться на колени. Сначала те, кто был ближе — молодая женщина с младенцем на руках, прижимающая его к груди; старик с клюкой, чьи губы беззвучно повторяли знакомые с детства слова; двое подростков, сжимающих друг друга за руки так, будто от этого зависела их жизнь. Потом дальше — у колонн, у алтаря, у самых дверей. Они опускались на холодный мрамор, не чувствуя холода. Их голоса вплетались в молитву — каждый своему богу, каждый на своём языке, но в едином ритме. Гул нарастал. Тихие голоса сливались в один мощный хор, который, казалось, сотрясал сами стены. Свечи в высоких канделябрах дрожали, их пламя колебалось в такт молитве. Жрица стояла в центре золотого цветка, раскинув руки, и чувствовала, как сила тысячи голосов поднимает её, несёт ввысь, к самым богам. Она больше не была просто женщиной. Она была сосудом. Мостом между землёй и небом. Снег за окнами кружился всё быстрее, океан внизу ревел, бросая волны на лёд, а здесь, в храме, было тепло. Светло от свечей. И веры. Молитва длилась.

***

      Дракарис скакал до самых сумерек. Повозка не могла уйти далеко — она ведь тяжёлая, гружёная, медленная. К вечеру он должен был её настигнуть. Но время шло, а дорога оставалась пустой. Ни следов, ни обрывков песен, ни отпечатков колёс в снегу. Только лес, тишина и холод. На развилке он осадил коня. Два тракта. Один — прямой, через лес, к следующей деревне. Второй — окольный, через замёрзшее озеро, к старому тракту, ведущему в обход. Какой выбрали артисты? Он спешился, вглядываясь в снег. Следы повозки вели прямо, в лес. Но рядом с ними — другие, свежие, человеческие. Кто-то выпрыгнул из повозки и побежал в сторону озера. Следы маленькие, лёгкие, едва заметные. Её следы. Она не осталась с артистами. Она спрыгнула и пошла одна. Дракарис замер, глядя на эти следы. Они уходили в темноту, к замёрзшему озеру, к старому тракту. Маленькие, отчаянные, одинокие. Ветер уже заметал их снегом, и через час от них не осталось бы и следа. Но он стоял и смотрел. Он мог бы последовать за ними. Догнать за час, не больше. Но что он скажет ей? Что сделает? Снова усыпит и повезёт в Рагнворлд, чтобы насильно выдать замуж за короля, которого она ненавидит? Вспомнил её голос: «Мы должны уничтожить нашу связь». Вспомнил, как она дрожала под его руками, когда он обрабатывал её раны. Вспомнил её шёпот: «Скажи что-нибудь». Дракарис сжал поводья так, что кожа на перчатках затрещала. Он был создан, чтобы защищать её. Чтобы быть рядом. Чтобы чувствовать каждое её движение, каждый удар сердца. И он чувствовал сейчас — не через кулон, через что-то другое, глубже, — что она в безопасности. Что она жива. Что она идёт вперёд, к своей цели. Что она не хочет, чтобы её догоняли. Он простоял на развилке до темноты. Конь под ним переминался с ноги на ногу, фыркал, косил глазом на хозяина. А Дракарис всё стоял и смотрел на маленькие следы, уходящие в темноту. А потом развернул коня и поехал обратно в деревню. Один. Без неё. Впервые в жизни — отпустив.