Красное королевство

      Они сидели в общем зале, листая свои книги. Ут дремал, уронив голову на сложенные руки. Нарата ловко орудовала иглой, заканчивая очередной костюм — кажется, что-то с блёстками, — а Афранха и Франицуелла помогали ей, расправляя ткань. Близнецы возились с реквизитом в углу, тихо переругиваясь, чтобы не разбудить старика. Вальтер сидел напротив Алисии, погружённый в свою «Историю военных кампаний», и только изредка перелистывал страницы. Входная дверь распахнулась.       — Три! — вдруг объявила Карам’бьянка, едва переступив порог. — Три выступления! Городовой дал добро на все три дня ярмарки. И пошлину снизил вдвое — сказал, что уважает бродячих артистов. Труппа взорвалась радостными криками. Близнецы завопили так, что Ут выронил трубку. Нарата захлопала в ладоши, девушки-калородки обнялись.       — Когда начинаем? — спросил Фарвайл.       — Сегодня. — Карам упёрла руки в бока. — Так что доедайте, допивайте — и выдвигаемся на ярмарочное поле. Нам место выделили у фонтана, в самом центре. Идеальное. Алисия переглянулась с Вальтером. Тот кивнул — спокойно, как всегда, — но в его глазах мелькнул интерес. Три дня в Торвальде. Три дня передышки. И, может быть, ещё несколько дней, чтобы побыть рядом. Работа закипела мгновенно. Близнецы бросились к повозке проверять реквизит, Ут пошёл запрягать лошадей, девушки засобирали вещи. А Карам, проходя мимо Вальтера, хлопнула его по плечу:       — Шатёр ставить — на тебе. И близнецов возьми в помощь. Он не ответил. Только чуть склонил голову — мол, принято. Через полчаса вся труппа выдвинулась на ярмарочное поле. Где-то впереди, у фонтана, их ждало их место. И, как вскоре выяснилось, не только оно. Ярмарочное поле Торвальда было полно жизни. Люди сновали туда-сюда — торговки с корзинами, полными снеди, мастеровые с инструментами, дети, которые с визгом носились между прилавков и сжимали в кулачках леденцы на палочках. Стража прохаживалась с важным видом, поглядывая на приезжих. В центре площади журчал замёрзший фонтан — точнее, не журчал, а тихо потрескивал льдом, но даже в таком виде он выглядел внушительно. Работа закипела. Ут и близнецы уже натягивали тент, девушки разбирали коробки с костюмами, а Вальтер, как всегда, молча делал самую тяжёлую работу — вбивал колья в мёрзлую землю. И тут Алисия заметила. В углу площади, у старого дуба, уже стоял другой шатёр. Больше, богаче, с золотыми кистями и вышитыми знамёнами. Над входом развевался флаг — ало-чёрный, с изображением лисьей головы. И оттуда, от этого шатра, к ним уже направлялся человек.       — О, — только и сказала Нарата, выглядывая из-за плеча Алисии. — Кажется, у нас конкуренты. Мужчина подошёл вразвалочку, поигрывая тростью с серебряным набалдашником. Высокий, в бархатном камзоле, с холёной бородкой и масляными глазками, он источал самодовольство, как прогорклое масло — запах. За ним, на почтительном расстоянии, следовали двое дюжих молодцев — видимо, охрана.       — Карам, дорогая, — протянул он с фальшивой сладостью. — Сколько лет, сколько зим. А я уж думал, ты сдохла где-нибудь в канаве.       — Лоскут, — Карам даже не обернулась, продолжая разбирать коробки с реквизитом. — А я уж надеялась, что тебя повесили за твои фокусы. Лоскут осклабился, обнажая неровные зубы.       — Фокусы? Это ты про тот случай в Эртоне? Так там зрители сами виноваты — не надо было подходить так близко к пиротехнике.       — Ты поджёг собственную сцену.       — Добавил драматизма. Карам наконец выпрямилась и посмотрела на него в упор.       — Чего тебе нужно, Лоскут?       — Просто засвидетельствовать почтение, — он обвёл взглядом её труппу, задержавшись на Алисии чуть дольше, чем следовало. — Вижу, ты всё так же таскаешь за собой шайку инвалидов. Это мило. Пасторально. Прям картина маслом: «Карам и её увечные».       — Зато мы не поджигаем свои сцены, — вставила Нарата, не поднимая глаз от шитья. Лоскут скривился, но парировать не стал. Вместо этого он отвесил издевательский поклон и развернулся на каблуках.       — Что ж, удачи, дорогая. Она тебе понадобится. Труппа «Серебряная лиса» даст сегодня такое представление, что твои жалкие потуги просто не заметят.       — Посмотрим, — бросила Карам ему в спину. Лоскут уже удалялся, но по тому, как он наклонился к одному из своих молодцев и что-то зашептал, было ясно — он не успокоится. План по устранению соперницы, которая и в соперницы-то не годится, уже зрел в его голове.       Установка шатра заняла полдня. После столкновения с Лоскутом Карам стала ещё решительнее — она командовала, как генерал на поле боя, и каждый знал свой манёвр. Ут и Вальтер вбивали колья в мёрзлую землю, и с каждым ударом молотка шатёр поднимался всё выше. Мужчины работали молча, но слаженно. Близнецы натягивали ткань, перекрикиваясь и, как обычно, споря о чём-то неважном. Франицуелла и Афранха расставляли внутри деревянные скамейки для зрителей — простые, без спинок, но добротные. Алисия помогала Нарате перетаскивать коробки с реквизитом за тканевую стену, отделявшую сцену от закулисья. Внутри шатра было почти тепло благодаря дыханию работающих людей. Пахло старой тканью, деревом и морозной свежестью, просачивавшейся сквозь щели.       Полдень перевалил за середину, когда всё было готово. Шатёр стоял у фонтана — скромный, много раз латанный, но надёжный. Его тёмно-синяя ткань слегка колыхалась на ветру, а над входом Карам собственноручно повесила маленькое знамя с вышитой золотой звездой. На фоне богатого шатра Лоскута он выглядел почти бедно. Но Алисии этот шатёр нравился больше. Он был настоящим. Она стояла внутри, оглядывая пустые скамейки, и пыталась представить, как здесь будут сидеть люди. Как будут гореть лампы. Как на сцену выйдут актёры. И как она сама, возможно, будет стоять за этой самой тканевой стеной и подавать реквизит, чувствуя себя частью чего-то большего.       — Нравится? — раздался голос за спиной. Вальтер стоял у входа, опираясь на один из опорных столбов. Его дыхание вырывалось облачками пара.       — Да, — ответила она. — Очень. Я никогда не думала, что бродячие театры устроены так... продуманно.       — Это не просто театр, — сказал он. — Это дом. На колёсах. Она кивнула, всё ещё оглядывая деревянные скамейки и масляные лампы, которые Нарата как раз расставляла по краям сцены. И, кажется, начинала понимать, что он имел в виду.       Полдень почти сменился вечером, когда Карам объявила репетицию. Полог шатра откинули, чтобы впустить внутрь дневной свет — масляные лампы ещё не зажигали, их берегли для вечернего представления. Солнце заливало деревянный помост, и пылинки плясали в его лучах. Алисия сидела на скамейке во втором ряду, прижимая к груди томик легенд, который купил ей Вальтер. Она обещала себе, что будет просто смотреть. Но уже через несколько минут забыла обо всём. Нарата вышла на сцену первой. На ней был длинный чёрный плащ с серебряной вышивкой — костюм Алкары, — а на голове вместо короны красовался золотой обруч. Она встала в центре помоста и замерла, глядя куда-то вдаль, и Алисия вдруг увидела перед собой не девушку с алебастровой кожей и париком цвета воронова крыла, а настоящую королеву. Ту самую, о которой рассказывал отец. Ту, что когда-то правила Чёрным королевством.       — Они идут, — произнесла Нарата глухо. — Я видела их во сне. Огонь. Кровь. Падающие стены. Афранха, игравшая Аррану, шагнула к ней из тени:       — Я тоже видела. Но мои сны говорят иное. Мы можем избежать войны. Мы должны попытаться.       — Избежать? — Алкара повернулась к подруге. — Ты предлагаешь склониться перед Кровавым Королём?       — Я предлагаю выжить. И тут на сцену вышел Кранвайл. Юный, худощавый, с неестественно прямой спиной и взглядом, который вдруг стал жёстким и холодным. Он играл Кровавого Короля, и у него получалось пугающе хорошо — от его шагов, от его голоса веяло настоящей угрозой.       — Вы не выживете, — произнёс он. — Вы все падёте перед моей армией. Но если ты, королева, преклонишь колено сейчас — я сохраню твой народ. Алисия замерла. Она смотрела на сцену и забывала дышать. Это было так близко к тому, что случилось на самом деле. Она вдруг вспомнила, как горела Палица. Вспомнила страшные хлопки, взрывы, крики людей. Как мама ушла за некоторое время до Ночи Красных Огней, оставив после себя лишь оранжевый свет в лаборатории. Алисия закусила губу, прогоняя слезы. На сцену вышла Карам, игравшая Чужака, выступила вперёд — плавно, почти крадучись. Она была великолепна в этой роли — каждое движение дышало скрытой угрозой, каждая улыбка обещала обман.       — Есть третий путь, моя королева. Древняя магия. Она спит в этих стенах. Я могу пробудить её. Алисия перевела взгляд на Вальтера, который стоял у входа в шатёр, скрестив руки на груди. Он тоже смотрел на сцену. И выражение его лица было странным. Слишком серьёзным. Слишком понимающим. Будто он знал эту историю лучше, чем любой из актёров. Будто он видел её не на сцене, а где-то гораздо ближе. Близнецы, игравшие гонцов и теней, суетились за сценой. Фарвайл в очередной раз забыл свою реплику, и Кранвайл, не выходя из роли Кровавого Короля, процедил сквозь зубы:       — Ты должен был сказать «Армия готова, мой король», а не стоять с открытым ртом.       — Я готов! Армия готова! — выпалил Фарвайл.       — Слишком поздно. Ты уже умер. Вон с моей сцены!       — Это не твоя сцена!       — Моя. Я Кровавый Король, а ты — жалкий гонец, который не выучил свою единственную реплику! Алисия невольно улыбнулась. Это было так по-домашнему. Так непохоже на дворцовые церемонии и политические интриги. И тут она заметила, что у входа в шатёр собралось несколько человек. Пожилая женщина с корзиной яблок, двое мальчишек, прижимавшихся к пологу, какой-то мужчина в потёртом плаще, который остановился, услышав голоса. Зеваки. Они стояли, заглядывая внутрь, и слушали. И на их лицах было то самое выражение, которое Алисия только что чувствовала сама: заворожённость. Интерес. Желание узнать, что будет дальше.       — Неплохо для репетиции, — тихо произнесла Карам, тоже заметив зевак. — А теперь представьте, что будет вечером, при свете ламп. Народу соберётся — яблоку негде упасть.       Вечер опустился на Торвальд быстро — по-зимнему, без долгих сумерек. На площади зажгли фонари, и их маслянистый свет разливался по булыжнику, смешиваясь с отблесками факелов, которые горели у входа в шатёр. Внутри Карам собственноручно зажгла масляные лампы, расставленные по краям сцены, и теперь их дрожащее пламя отбрасывало на тканевые стены длинные, танцующие тени. Алисия стояла у входа, сжимая в руках небольшую плетёную корзину — ту самую, в которую зрители будут бросать монеты после выступления. Карам проинструктировала её заранее:       — Обходишь ряды после финала. Улыбаешься. Говоришь: «Почтенные зрители, если вам понравилось наше скромное представление...» И дальше они сами всё поймут. Если кто-то попытается улизнуть — не держи, боги с ними. Но если кто-то захочет отблагодарить вещами или едой — зови Вальтера, пусть таскает. Алисия нервничала. За последние полчаса она успела трижды переставить корзину с места на место, дважды перевязать ленту на ручке и один раз уронить её, когда мимо пробежал Фарвайл. Рядом неслышно возник Вальтер.       — Я буду у входа, — сказал он негромко. — Если что — просто посмотри на меня. Она кивнула, чувствуя, как от его голоса внутри становится спокойнее. Шатёр заполнялся. Пришло человек сорок — для первого выступления в новом городе это было отлично. Те самые зеваки, что заглядывали на репетицию, привели с собой друзей. Пожилая женщина с яблоками заняла место в первом ряду. Мальчишки, что подслушивали у полога, просочились внутрь и устроились прямо на полу у сцены. А мужчина в потёртом плаще сел в углу и, кажется, что-то записывал на клочке бумаги. Представление началось. Нарата вышла на сцену в костюме Алкары, и Алисия снова забыла, как дышать. Всё было так же, как на репетиции — но теперь, при свете ламп, в окружении зрителей, это стало чем-то большим. Настоящим. Живым. Первый акт прошёл под тишину — зрители слушали, затаив дыхание. Во втором кто-то ахнул, когда Чужак (Карам) произнесла: «Я могу пробудить магию». В третьем, когда Аррана (Афранха) закрыла королеву собой, пожилая женщина в первом ряду всхлипнула. А когда Нарата-Алкара застыла над телом подруги, глядя на горящий замок, в шатре повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают лампы. А потом — взрыв аплодисментов. Хлопали все. Даже мальчишки на полу. Даже Ут, который сам себе аккомпанировал на лютне. Алисия, спохватившись, схватила корзину и пошла по рядам:       — Почтенные зрители, если вам понравилось наше скромное представление... Монеты посыпались сразу. Медяки, несколько серебряных кружочков, даже пара блестящих золотых. Пожилая женщина бросила в корзину яблоко. Мальчишки — один кривой леденец (Алисия не стала отказываться — положила поверх монет, улыбнувшись). Мужчина в потёртом плаще молча опустил серебряную монету и что-то дописал в своём клочке бумаги. И тут к ней подошёл крупный мужчина в фартуке — кажется, местный кузнец. В руках он держал что-то тяжёлое, завёрнутое в ткань.       — Понравилось, — прогудел он. — Жена плакала. Вот, свежего хлеба к ужину буханка. И сыр. Примите. Алисия растерялась. Корзина и так уже была полна монет, а тут — хлеб и сыр, тяжёлые, явно не на одну трапезу. Она оглянулась, ища Вальтера. Он уже шёл к ней, лавируя между зрителями. Забрал из рук кузнеца свёрток, кивнул ему:       — Благодарю от имени труппы. Очень щедрый дар. Кузнец удовлетворённо кивнул и ушёл. Алисия выдохнула.       — Спасибо, — прошептала она.       — Я же сказал: если что — просто посмотри на меня, — ответил Вальтер. И чуть улыбнулся. Вечер удался. Труппа «Серебряная лиса» тоже давала представление, но их шатёр был полупуст, и Лоскут, проходя мимо, бросил злобный взгляд на толпу у входа к Карам. Но Алисии было всё равно. Она сидела на краю сцены, болтая ногами, и смотрела, как близнецы убирают скамейки, как Карам пересчитывает монеты, тихо звенящие в корзине, как Нарата, ещё не сняв костюма Алкары, поправляет парик перед маленьким зеркальцем. Внутри шатра было тепло от дыхания зрителей и масляных ламп. Пахло деревом, тканью и чем-то сладким — кажется, та самая пожилая женщина уронила яблоко, и теперь оно лежало под лавкой, наполняя воздух ароматом. Алисия потянулась, разминая затёкшие плечи. И вдруг, сама того не замечая, скинула капюшон. Розовые волосы рассыпались по плечам, и в свете ламп они казались почти светящимися, как закатное облако. Она подняла лицо, вдохнула поглубже и улыбнулась. Фарвайл, тащивший скамейку, замер на полпути:       — Ого! А ты чего это?       — Что? — не поняла Алисия.       — Ну... — он замялся. — Ты красивая. Я просто раньше не замечал. Кранвайл, проходя мимо, хлопнул его по затылку:       — Потому что ты вечно смотришь только себе под ноги!       — А ты вечно смотришь только в книжки!       — Книжки развивают!       — А я развиваю наблюдательность! Алисия рассмеялась. И вдруг поняла: она впервые за долгое время не думает о том, что её могут узнать. Не прячет уши под капюшоном. Не боится, что кто-то увидит цвет её волос и вызовет стражу. Здесь, среди этих странных, пёстрых, сломанных, но добрых людей, она в безопасности. Она может быть собой. Карам пересчитала монеты в корзине, удовлетворённо хмыкнула и объявила:       — Ночевать будем здесь, в шатре. Оставлять его без присмотра я не намерена — особенно после того, как Лоскут сверкал на нас глазами. Утром вернёмся на постоялый двор, помоемся, позавтракаем. А пока — Кранвайл, Фарвайл, берите монеты и марш на ярмарку. Купите жареного мяса на палочках, печёной картошки. И чай. Настоящий чай, а не тот отвар из сушёных листьев, который мы пьём уже месяц. Сегодня мы можем себе это позволить. Близнецы, радостно загомонив, схватили горсть медяков и убежали в темноту. Вернулись они через полчаса, нагруженные свёртками, от которых шёл такой аромат, что у Алисии засосало под ложечкой. Жареное мясо, истекающее соком, печёная картошка, завёрнутая в промасленную бумагу и маленький мешочек с чайными листьями — настоящими, скрученными, пахнущими травами и далёкими южными садами. Жаровню разожгли прямо у входа в шатёр, и скоро над площадью поплыл аромат свежезаваренного чая. Вся труппа расселась на скамейках, составленных в круг, и передавала друг другу кружки. Алисия сидела, подобрав ноги под себя, и пила чай. Капюшон она скинула ещё после выступления и теперь чувствовала себя странно — легко, свободно, почти голой. Розовые волосы рассыпались по плечам, и в свете жаровни они отливали тёплым золотом. Длинные острые уши забавно торчали в стороны, чуть подрагивая, когда она поворачивала голову. Вальтер сидел напротив. Он молча пил чай, но его взгляд то и дело возвращался к ней. Он пытался сдержать улыбку, но уголки губ предательски дёргались вверх всякий раз, когда её уши шевелились — а они шевелились часто: когда она прислушивалась к болтовне близнецов, когда сдувала пар с кружки, когда смеялась над очередной шуткой Нараты. Ему это нравилось. Когда с ужином было покончено, Карам поднялась и объявила порядок дежурств:       — Отдых нужен всем. Поэтому сторожить будем по очереди, по одному. Смена — час. Первый — Ут. Потом — Фарвайл, Франицуелла, Нарата, Афранха, Кранвайл. Потом Вальтер. За ним — Алисия. Я — последняя, разбужу всех на рассвете. В подсобке за сценой уже расстелили спальники — старые, но тёплые одеяла на толстом слое соломы, которую Ут где-то раздобыл. Вся труппа устроилась вповалку, как они делали уже десятки раз. Близнецы тут же засопели. Нарата свернулась калачиком, прижимая к груди свой любимый парик. Девушки-калородки, как всегда, легли рядом. Алисия легла между Афранхой и Карам. Было тепло, сыто и спокойно. Она уснула быстро, с улыбкой на лице вспоминая события сегодняшнего дня.       Проснулась она от громкого голоса Карам.       — Подъём, артисты! Баня, завтрак, второе выступление! Кто последний — тот моет жаровню! В подсобке зашевелились. Близнецы, толкаясь, выбирались из-под одеял. Нарата со стоном натягивала парик. Девушки-калородки уже шушукались о чём-то своём. Алисия подскочила, едва не ударившись головой о низкий потолок подсобки, и в панике огляделась.       — Я проспала! — выпалила она. — Я должна была...       — Тихо, тихо, — Карам махнула рукой. — Ничего ты не должна. Собирайся.       — Но моя смена...       — Я же сказала — собирайся. Алисия замерла, пытаясь осознать. Её не разбудили. Вальтер не разбудил её. Она проспала всю ночь, пока он, наверное, сидел у жаровни один, вглядываясь в темноту. Она натянула сапоги, накинула плащ и выскочила из шатра. Утро было серым и морозным. Площадь только начинала просыпаться: торговцы раскладывали товар, кто-то разжигал жаровню, пахло дымом и свежим снегом. Труппа уже выдвигалась в сторону постоялого двора, и Алисия сразу заметила Вальтера — он шёл чуть позади всех. Она поравнялась с ним.       — Почему ты меня не разбудил? Он обернулся. Тёмно-зелёные глаза смотрели спокойно, без тени удивления.       — Ты спала. Я решил, что тебе это нужнее.       — А как же ты? Ты вообще спал?       — Я привык, — ответил он. Алисия покачала головой. Это было неправильно. Он тоже устал, он работал наравне со всеми — таскал коробки, вбивал колья, стоял в охране, помогал ей со сбором денег, — и вместо того чтобы отдыхать, просидел свою и её очереди один. Неправильно. Но в глубине души она была благодарна. Так благодарна, что не находила слов.       — Лучше надень капюшон, — вдруг сказал Вальтер, и его голос прозвучал мягче. — Уши уже покраснели от холода. Алисия машинально поднесла руку к уху — и правда, кончики горели от мороза. А она даже не заметила. Она натянула капюшон, пряча в нём розовые волосы и замерзшие уши, и искоса взглянула на Вальтера.       День пошёл своим чередом. Завтрак на постоялом дворе — каша, хлеб, горячий отвар. Баня — жаркая, парная, с запахом берёзовых веников. А потом — возвращение к шатру, где их ждал Ут, который всю ночь проспал, а утром остался на страже. Он сидел у входа, дымя своей неизменной трубкой, и выглядел совершенно довольным.       — Всё спокойно, — доложил он. — Лоскут не появлялся. Зато у нас уже зрители. Пожилая женщина с яблоками вернулась. И детей привела больше, чем вчера. Карам тут же собрала всех на короткую репетицию: нужно было поправить пару мизансцен в финале, которые вчера прошли не совсем гладко.       — Вальтер, ты свободен, — бросила она через плечо. — В охране днём нужды нет, а таскать реквизит будешь вечером. Алисия, ты тоже можешь отдыхать. Ты вчера отлично отработала со сбором, сегодня продолжишь. Алисия кивнула и уже собиралась присесть на скамейку, когда Вальтер тихо произнёс:       — Здесь есть библиотека. В здании гильдии писцов. Если хочешь, можем сходить.       — С вами можно? — тут же раздался голос за спиной. Фарвайл стоял, прижимая к груди какую-то тряпку для реквизита, и смотрел на них с надеждой. Рядом с ним возник Кранвайл:       — Мы тоже хотим. Никогда не были в городской библиотеке!       — А как же репетиция? — приподняла бровь Алисия.       — Ну... мы быстро! Туда и обратно! Карам даже не заметит! Вальтер вздохнул, но спорить не стал. И вот уже вчетвером они шагали по утренним улицам Торвальда — мимо торговых рядов, где уже раскладывали товар, мимо кузницы, из которой доносился мерный стук молота, мимо пекарни, откуда пахло свежим хлебом. Близнецы скакали впереди, о чём-то споря, а Алисия и Вальтер шли чуть позади. Библиотека находилась на восточной улице — старинное здание с высокими окнами и массивной дубовой дверью. Внутри пахло бумагой, воском и временем. Высокие стеллажи уходили под потолок, а где-то в глубине зала сидел старик-библиотекарь, переписывающий книгу. Близнецы вошли с круглыми глазами и открытыми ртами.       — Ого... — выдохнул Фарвайл. — Сколько книг! И что, все можно читать?       — Можно, — кивнул Вальтер. — Только тихо. И ничего не трогать без разрешения.       — А мы можем вон ту, с картинками?       — Можете. Близнецы ринулись к полкам, но не прошло и пятнадцати минут, как они заскучали. Книги с картинками кончились, а читать длинные тексты им было неинтересно. Фарвайл начал ёрзать, Кранвайл — зевать.       — Наверное, нам пора, — прошептал Кранвайл, дёргая брата за рукав. — Карам заметит, что нас нет.       — Точно, — кивнул Фарвайл. — Она нас убьёт. А потом воскресит и снова убьёт. Они выскользнули из библиотеки так же быстро, как и появились, оставив Алисию и Вальтера вдвоём. В зале стало совсем тихо. Только шорох страниц, скрип пера библиотекаря да приглушённый свет, льющийся из высоких окон. Алисия бродила между стеллажами, глядя на названия книг. Здесь были книги на эринкийском, калородском, фарианском. Трактаты по истории, ботанике, астрономии. Она вытащила с полки старый фолиант — «Сказания о богах Растуса» — и устроилась в кресле у окна. Вальтер сидел неподалёку, снова уткнувшись в свою «Историю военных кампаний», но она чувствовала: он не читает. Он смотрит на неё. Украдкой. Когда думает, что она не замечает. И она не возражала. Ей было хорошо. Спокойно. В безопасности. Рядом с ним.

***

      Отряд из тридцати человек галопом передвигался по заснеженным дорогам Красного королевства. В чёрной карете, находящейся в самой его середине, сидела Миори. Её туловище, как и обычно, было обтянуто корсетом, но теперь на нём были бронированные пластины, точно так же, как и на штанах, запрещённых для женщин модой и моралью. Девушка сжимала кисть на рапире, подцепленной к бёдрам кожаным поясом. Она смотрела в окно и думала о том, что скажет людям, ожидающим подмоги в Анрвейре. В самом конце отряда мчались повозки со всеми необходимыми ресурсами для полного уничтожения врагов.

***

      Второй вечер в Торвальде стал триумфом. К шатру начали стягиваться задолго до заката. Те, кто был вчера, привели друзей. Те, кто слышал разговоры на ярмарке, пришли из любопытства. Пожилая женщина с яблоками заняла своё место в первом ряду за час до начала и теперь сидела, сложив руки на коленях, с видом знатока. Рядом с ней устроились мальчишки — вчерашние и ещё трое новых. Мужчина в потёртом плаще снова что-то записывал. Когда Алисия вышла собирать плату, корзина наполнилась так быстро, что ей пришлось дважды относить монеты Карам. Серебро звенело, медь сыпалась щедрым дождём, а какой-то купец в богатом кафтане бросил золотой — просто так, с улыбкой: «За королеву Алкару. И за ту, что играет Аррану. У меня дочь так же за меня переживает». Алисия улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри разливается тепло. Это было больше, чем успех. Это было признание. Её труппа, её новые друзья заслужили его. Представление прошло безупречно. Нарата играла так, что даже Ут, видавший сотни выступлений, украдкой утёр слезу. Кранвайл в роли Кровавого Короля был настолько убедителен, что мальчишки в первом ряду боялись на него смотреть. Афранха в роли Арраны в финальной сцене так пронзительно крикнула: «Живи, моя королева!», что по рядам пробежал всхлип. И когда всё закончилось и Нарата-Алкара застыла над телом подруги, в шатре повисла та самая тишина — звенящая, полная слёз и восторга, — которая говорит об успехе громче любых аплодисментов. А потом грянули аплодисменты. Оглушительные, долгие, искренние. Когда зрители начали расходиться, Карам пересчитала выручку и присвистнула:       — Если так пойдёт и дальше, мы сможем купить новую ткань для шатра. И всем новые сапоги. Труппа ликовала. Близнецы танцевали, Ут курил и улыбался, а Нарата, ещё не снявшая костюма, обмахивалась веером с видом настоящей королевы. И только Вальтер, стоя у входа в шатёр, заметил кое-что ещё. На другом конце площади, у старого дуба, стоял Лоскут. Он смотрел на их шатёр — и выражение его лица было далеко не дружелюбным. Его собственное представление сегодня собрало от силы дюжину зрителей. Он проигрывал. И Вальтер знал — он этого так не оставит. Когда труппа начала устраиваться на ночь в подсобке, Алисия подошла к Вальтеру, который проверял крепления шатра.       — Сегодня я дежурю перед тобой, — сказала она твёрдо. Он обернулся, и его брови чуть приподнялись:       — Нет.       — Да. Ты вчера просидел и свою, и мою очередь, пока я спала. Это нечестно. Ты работаешь больше меня! — Она скрестила руки на груди и стала удивительно похожа на своего отца в те моменты, когда он принимал важные решения. — Поэтому ты должен отдыхать.       — Я привык...       — Я знаю, что ты привык! Но это ничего не меняет. Ты отдыхаешь. Я дежурю. И точка. Вальтер открыл рот, чтобы возразить, но тут между ними возникла Карам.       — Что за шум?       — Она хочет дежурить, — сообщил Вальтер таким тоном, будто речь шла о чём-то совершенно неразумном.       — Прекрасная идея, — кивнула Карам. — Алисия, твоя смена — сразу после Кранвайла. Вальтер, не спорь с ней. Она права. Вальтер посмотрел на Карам. Потом на Алисию. Она стояла всё с тем же видом — руки скрещены, подбородок вздёрнут, розовые волосы выбились из-под капюшона, а уши решительно торчали в стороны.       — Хорошо, — сдался он.       — Вот и славно, — подытожила Карам и удалилась. Алисия проводила её взглядом и повернулась к Вальтеру:       — Спасибо.       — За что? — он приподнял бровь. — Ты же всё равно сделала по-своему. Она улыбнулась и направилась в подсобку, а он остался стоять у входа, качая головой. И всё же уголки его губ подрагивали. Ему это в ней нравилось. Это упрямство. Эта решимость. Они поужинали так же дружно, как и вчера. Снова ели мясо с картошкой, потом пили чай в прикуску со сладкими булочками, купленными в пекарне. Потом легли спать вповалку. И Алисия, с чувством выполненного перед Вальтером долга, уснула. Кранвайл разбудил её тихо, просто тронув за плечо.       — Всё спокойно. Ни души. Даже собаки не лают. Алисия кивнула, выбираясь из-под одеяла. Карам и Афранха, лежавшие по бокам, даже не пошевелились — они привыкли спать в тесноте и не просыпались от таких мелочей. Девушка натянула сапоги, закуталась в плащ и накинула капюшон — низко, почти до самого носа. В подсобке было тепло, пропитанное дыханием спящих людей, и выходить на мороз после этого было настоящим испытанием. Холодный воздух обжёг щёки, и изо рта вырвалось облачко пара. Снаружи было тихо. Площадь спала — ни огонька в окнах, ни шагов, ни голосов. Только где-то далеко, за стенами города, выла одинокая собака. Жаровня почти догорела, но угли ещё тлели, пульсируя оранжевым. Алисия подкинула несколько тонких веточек, и они тут же занялись, осветив её лицо тёплым, дрожащим светом. Она села на скамейку напротив жаровни, протянула к огню руки. Посидела так несколько минут, наслаждаясь тишиной. Потом поднялась и обошла шатёр по кругу — медленно, внимательно вглядываясь в темноту. Никого. Только её собственные следы на снегу, только пар от дыхания, только далёкие звёзды, равнодушно взирающие с высоты. Время шло. Ничего не происходило. И это «ничего» было самым прекрасным, что могло случиться этой ночью. Площадь была пуста — только ветер гулял между прилавками, заметая следы дневной ярмарки. Алисия сидела у жаровни, протянув руки к тлеющим углям, и думала, что дежурство — это почти приятно. Тихо. Спокойно. Можно просто смотреть на огонь и ни о чём не думать. Она не заметила, как они появились. Сначала — тень, мелькнувшая у старого дуба. Потом ещё одна, и ещё. Тени отделялись от стен домов, скользили по снегу, смыкались в полукруг. Когда Алисия подняла голову, было уже поздно. Шестеро. Нет, семеро. Огромные, плечистые, в тяжёлых плащах, из-под которых поблёскивали рукояти ножей. Они не прятались. Не крались. Они шли в открытую, вразвалочку, как идут люди, уверенные в своей безнаказанности. Алисия замерла. Жаровня потрескивала перед ней, бросая на снег дрожащие оранжевые блики.       — Вот она, — произнёс один, и его голос прозвучал буднично, почти лениво. — Та самая остроухая. Лоскут говорил — она новенькая у Карам. Хорошенькая. И ушки торчат. Остальные загоготали. Кто-то присвистнул. Алисия поднялась и собиралась попятиться ко входу в шатер, но краем глаза увидела там головореза. Бежать было некуда. Семеро мужчин брали её в круг — медленно, со вкусом, как берут дичь на охоте. Самый высокий, с бычьей шеей и руками, похожими на кувалды, продолжал:       — У Лоскута сегодня плохое настроение. Представление провалилось, выручки нет, а тут ты. Сидишь одна, как подарок. Он хочет с тобой поразвлечься. Сказал — остроухая, значит, с характером. Такие ему нравятся.       — А если не захочешь, — подхватил другой, поигрывая ножом, — мы тебя уговорим. У нас это хорошо получается. Снова смех. Грубый, лающий, от которого у Алисии похолодело внутри. Она смотрела на их лица — и не могла отвести взгляд. Тот, что стоял слева, ковырял в зубах. У него не хватало одного переднего, и сквозь щербину свистело дыхание. Тот, что справа, был помоложе, с прыщавым лицом и бегающими глазками, — он то и дело облизывал губы, предвкушая.       — А девка-то ничего, — протянул кто-то из заднего ряда. — Худая только. Но это ничего. Лоскут худых тоже любит. Они переговаривались так, будто её здесь не было. Будто она — вещь, которую нашли на площади и теперь решают, что с ней делать. Алисия чувствовала, как от лица отливает кровь. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. Голоса превратились в неразборчивый гул, и только отдельные слова прорывались сквозь эту толщу: «Лоскут», «остроухая», «поразвлечься», «не сбежит». Она стояла, как вкопанная, и думала о том, что отхода нет. Вальтер спит. Все спят. Сейчас её смена, и никто не проснётся раньше времени. Самый смелый — тот, что с бычьей шеей, — шагнул вперёд. Он подошёл так близко, что Алисия почувствовала запах перегара и немытого тела. Его рука легла на её плечо — тяжёлая, горячая, чужая. Пальцы сомкнулись, сжимая до боли.       — Не дёргайся, — произнёс он почти ласково. — Лоскут велел привести тебя тихо. Но если будешь сопротивляться — свяжем и потащим волоком. Выбирай. Вторая рука легла на спину и мягко, но настойчиво подтолкнула её в сторону тёмного шатра у старого дуба. Алисия шла. Ноги двигались сами. Она не чувствовала их — только холод, только дрожь, только дикий, животный страх, который сковывал тело и не давал даже закричать.       «Вальтер. Пожалуйста. Проснись». Алисия уже мысленно готовила себя к страшной участи. Она знала, что речь идет о том, чем когда-то ей грозил Руперт.       «Он научит тебя, как нужно обращаться с настоящими мужчинами». Она зажмурилась, вспомнив те страшные слова. Ноги не слушались, но она шла. Шла, пытаясь проглотить ком в горле, который, казалось, свёл горло судорогой и не давал нормально вдохнуть. Грудь сжималась, воздух проходил рывками, и каждый шаг отдавался дрожью в коленях. Она не плакала — слёзы кончились ещё там, в подвале Руперта. Но внутри всё кричало. Кричало так громко, что она не слышала собственных мыслей. А потом раздался хруст. Громкий, влажный, над самым ухом — тот самый звук, который она уже слышала однажды. В той пещере. Когда Дракарис пробил череп женщины и впечатал её в стену. Алисия подняла голову на мужчину, который её вёл. И вздрогнула. Из его лба торчало лезвие. Широкое, блестящее, с зазубренным краем. Их нож. Которым Ут потрошил рыбу, которым Карам нарезала мясо, которым сегодня вечером они резали хлеб. Оно прошло насквозь — от затылка до лба. Головорез остановился. Его пальцы, только что сжимавшие её плечо, сжались ещё сильнее — на одно мгновение, — а потом разжались. Он рухнул навзничь, лбом ударяясь о мостовую. Основание ножа, вышедшее из его черепа, с хрустом вдавилось обратно, когда камень встретился с лезвием. Алисия прикрыла рот ладонью, сдерживая рвотный рефлекс. Она отвернулась. И увидела Вальтера. Он стоял на входе в их шатёр. Руки — в карманах плаща. Поза — расслабленная, почти ленивая. Выражение лица — абсолютно спокойное. Он смотрел на мужчин, окружающих Алисию, с тем же равнодушием, с каким смотрел на страницы книги. И в следующую секунду они начали задыхаться. Алисия не поняла, что произошло. Она только увидела, как тот, что стоял ближе всех, вдруг схватился за горло. Его глаза выпучились. Рот открылся в беззвучном крике. Потом ещё один — тот, что с прыщавым лицом, — захрипел, закашлялся, изо рта хлынула кровь. Ещё один — огромный, плечистый — упал на колени, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. Его глотка выворачивалась наизнанку, мышцы сжимались сами по себе, ломая хрящи. Кровь текла по подбородку, заливала снег. Один за другим. Семеро. Ни одного вскрика — только хрип, только бульканье, только предсмертные всхлипы людей, которые ещё минуту назад были уверены в своей безнаказанности. Вальтер шёл к ней. Уверенно, быстро, не глядя на корчащихся от боли головорезов. Его сапоги ступали по снегу, оставляя чёткие следы, и ни один из умирающих не посмел даже протянуть к нему руку.       — Испугалась? — спросил он так, будто ничего не происходит. Будто за его спиной не умирают люди. Будто он спрашивает, не замёрзла ли она. Алисия не ответила. Она не могла. Она смотрела, как мужчины один за другим падают на мостовую, хватаясь за горло. Их лица синели, глаза закатывались, пальцы скребли по камням. Она не слышала его. Не слышала ничего, кроме влажного, булькающего хрипа, который издавал человек, упавший ближе всех.       — Алисия. Он произнёс её имя тихо, но она вздрогнула, будто от удара. Подняла на него глаза. И не увидела на его лице ничего — ни испуга, ни отчаяния, ни торжества. Только спокойствие. Абсолютное, ледяное спокойствие человека, который сделал то, что считал нужным, и ни о чём не жалел.       — Это ты сделал? — прошептала она.       — Да. Он взял её за руку. Пальцы были тёплыми, почти горячими — единственное живое тепло в этом море смерти. И, быстро развернувшись, повёл её к шатру. Прочь от трупов. Прочь от крови. Прочь от того, что только что случилось. Она шла за ним, не чувствуя ног. Его пальцы крепко сжимали её ладонь — единственное, что удерживало её в реальности. За спиной остались мёртвые. Она знала это. Знала, что они лежат на мостовой, что их кровь заливает снег, что тот, кто держал её за плечо, теперь смотрит в снег остекленевшими глазами. Она всё знала. Но не могла думать об этом. Внутри шатра было темно и тихо. Только угли в жаровне ещё тлели, отбрасывая слабые тени на тканевые стены. Вальтер отпустил её руку, обернулся, чтобы закрыть полог. И в этот момент Алисия рухнула. Не в обморок — ещё хуже. Ноги просто перестали держать, и она осела на пол, хватая ртом воздух. Грудь сжималась. Лёгкие горели. Она пыталась вдохнуть — и не могла. Воздух застревал где-то в горле, не проходил дальше, и от этого начиналась паника — ещё более сильная, ещё более удушливая. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас пробьёт рёбра. Перед глазами всё плыло. Она слышала свой собственный хрип, но не могла его контролировать. Пальцы вцепились в край плаща, скручивали ткань, искали опору — и не находили.       — Алисия. Голос Вальтера прозвучал откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды. Она не ответила — не могла. Тогда он опустился рядом. Его руки обхватили её плечи — крепко, уверенно, — и он притянул её к себе. Она уткнулась лицом в его грудь. Плащ пах морозом и дымом. Сердце — его сердце, — билось ровно, размеренно, совсем не так, как её.       — Дыши, — сказал он. — Со мной. Давай. Вдох. Раз, два, три. Она попыталась. Всхлипнула, захлебнулась воздухом. Вальтер не отпускал её. Одна рука лежала на её спине, вторая — на затылке, и пальцы осторожно гладили спутанные волосы, выбившиеся из-под капюшона.       — Выдох. Раз, два, три, четыре. Давай. Медленно. Никуда не спеши. Его голос был низким, спокойным. В нём не было страха. Не было паники. Только уверенность — та самая, от которой её собственная дрожь начала понемногу стихать. Она вцепилась в его плащ, сжала ткань в кулаках, чувствуя, как тепло его тела просачивается сквозь слои одежды и согревает её. Её колотило. Крупная дрожь сотрясала всё тело, зубы стучали так, что она едва могла дышать. Но он держал её. Крепко. Надёжно. Как якорь в шторм, как скала, о которую разбиваются волны.       — Ты в безопасности, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Они больше никого не тронут. Ты в безопасности. Я здесь. Она не ответила. Только уткнулась лицом в его грудь и заплакала — беззвучно, судорожно, как плачут люди, которые слишком долго держали всё в себе. Она больше не могла. Не хотела быть сильной. Не сейчас. Не здесь. Он не двигался. Просто сидел на полу, прижимая её к себе, и молчал. Но в этом молчании было больше слов, чем в иных речах.

***

      Лекарь ступил на заснеженный порог храма Божьего Начала. Массивные двери, окованные железом, поддались с трудом — пришлось налечь всем телом, потратив остатки сил. Когда створка наконец отворилась, впуская его внутрь, он едва устоял на ногах. Несколько лиц мгновенно обернулось к нему. Монахи в белых одеждах, паломники, пришедшие за благословением. Их взгляды скользнули по измождённому путнику в заснеженном плаще. Лекарь сделал ещё шаг, опустился на колени прямо на холодный мрамор пола и понурил голову, спрятал лицо в ладонях. Дыхание вырывалось рваными облачками пара. Он был на пределе — столько дней в пути, столько ночей без сна, и теперь, когда цель была достигнута, тело отказывалось служить.       — Молока! — воскликнула молодая хранительница и быстрым шагом направилась к нему. — С мёдом! Она опустилась на колени рядом с ним, откинула капюшон с его головы, стряхнула снег, набившийся за шиворот, помогла расстегнуть плащ. Её движения были быстрыми, уверенными — видно, не в первый раз принимала замёрзших путников. Лекарь находился в полубессознательном состоянии, но её голос — ангельский, мягкий, — пробивался сквозь туман.       — Артём... — просипел он. — Отведите меня к Артёму...       — О ком вы говорите?       — Второй король Красного королевства, ваше преосвятейшество... вы же знаете, что он здесь... Девушка на мгновение замерла. Потом повернулась к одному из своих подчинённых и коротко приказала помочь пришедшему встать. Лекаря подхватили под руки, но он вздохнул и оттолкнул незнакомца, намереваясь идти самостоятельно. Поднял с пола свою тёплую одежду и взглянул на хранительницу. Шоколадный цвет её кожи отличался от цвета всех присутствующих здесь. Лицо было разрисовано красными линиями — знак служения Мануну, богу-воину. Тарийка. Здесь, в храме на краю скалы. Лекарь не успел удивиться.       — Следуйте за мной, — произнесла она и, легко развернувшись, пошла в сторону лестниц. Он шёл медленно, как подбитая собака. Каждый шаг отдавался болью в затёкших ногах, но он не сдавался. Цель была почти достигнута. Храм оказался намного больше, чем казалось снаружи. Они миновали главный зал с золотым цветком на полу, поднялись по узкой винтовой лестнице на второй этаж, свернули направо, потом налево, пересекли маленькую комнатку, отведённую для одиночных молитв. Хранительница шла и улыбалась людям, и никто из них не догадывался, что она ведёт человека к тому, кто скрывается здесь уже не первый год. Кабинет её был крошечным и скромным — пара хилых книжных шкафов, стол, стул, узкая кровать. Лекарь встал рядом с ней, оглядываясь в поисках короля. Взъерошенный, мутный, но готовый ждать.       — Кнар тавар ларут, — произнесла хранительница. Шкаф, стоявший у окна, начал отъезжать в сторону. За ним послышалось движение, и Лекарь замер. Артём шагнул из узкого проёма и выпрямился. Он заметно исхудал и побледнел — лицо его было покрыто светло-каштанового цвета бородой, а отросшие волосы собраны в тонкий хвост, — но в остальном не изменился. Всё тот же улыбчивый, всё тот же светлый.       — Кого я вижу, — произнёс он, глядя на своего бывшего хелмейстера. — Лекарь! Целитель бросился его обнимать. Такое обращение с высокопоставленными личностями было непозволительно, но сейчас это не имело значения. Артём и сам был не прочь восполнить утраченные запасы человеческого тепла. Девушка, наблюдавшая за ними, беззвучно покинула комнату.       — Хочешь посмотреть, чего я достиг? — спросил Артём, с трудом отрываясь от друга.       — Меня так просто пустили к тебе, — Лекарь нахмурился. — А ведь я мог быть шпионом...       — Никто не знает о том, что я здесь. Только ты и Катерина. — Артём отошёл в сторону, приглашая друга пройти внутрь. — Идём. Лекарь проскользнул в тёмный коридор и вышел в комнату с одним большим окном в пол. Окно было зашторено, лишь узкий луч падал на стол, заваленный бумагами. Пергамент был исписан мелким аккуратным почерком — Лекарь сразу узнал руку Артёма.       — Я редко выхожу отсюда, — Артём улыбнулся. — Я рад, что ты смог добраться.       — У нас возникли проблемы.       — Ты писал об этом. — Король провёл рукой по спинке кровати, направляясь к столу. Его внимание привлекла небольшая статуэтка на тумбочке — маленькая танцовщица на подставке. Он по привычке покрутил ключик, и комнату наполнила лёгкая, чуть дребезжащая мелодия старого музыкального механизма.       — Она похожа на Фрейю, — заметил Лекарь.       — Я знал, что ты так скажешь. — Артём взял со стола несколько листков, положил лишние обратно и протянул нужные Лекарю. — Я делал пометки. Здесь всё, что удалось узнать о барьерах. В комнате послышался уже знакомый голос хранительницы. Артём тут же направился к шкафу, взглянул наружу через потайной глазок, отодвинул дверь — и принял поднос с едой. Лекарь изучал бумаги, которые ему вручили. Десятки образцов камней, схемы защитных заклинаний, карты подземелий Сванхельда. И описание ледяного кристалла — того самого, что служил основой Белого королевства. Кристалл находился глубоко под землёй, защищённый мощнейшими барьерами, которые Артём изучал последние годы. И которые он намеревался уничтожить. Лекарь поднял глаза от бумаг. Он понял. Если кристалл будет уничтожен, холод, сдерживаемый им веками, вырвется наружу. Белое королевство станет непригодным для жизни. Красное и Зелёное — заледенеют. Пророчество о Великом наводнении обернётся Великим льдом. И миллионы погибнут. Артём хотел отомстить Гудмунду за смерть любимой. Но цена...       — Он не остановится, — вдруг прошептал Лекарь, глядя на чертежи барьеров. — Даже если это уничтожит всё. Он провёл пальцем по схеме подземелий, отмечая слабые места, которые можно было использовать, чтобы пробраться к кристаллу. Их было немного. Слишком немного. И Артём знал каждое из них. Ему было искренне жаль Артёма. Его любовь, которая должна была стать женой, наложила на себя руки. Это было самое большое саморазрушение, на которое только способен человек. Он не заслуживал такой судьбы. Никто не заслуживал. Но геноцид северян — это крайняя мера. Несмотря на то, что Синее королевство теперь принадлежало Белому, никто из мирных жителей не пострадал. Крайз действовал хитростью, не кровью. Лекарь не мог принудительно остановить Артёма. Но мог попробовать перенаправить его гнев. Чтобы пострадало меньше невинных. Нужно найти другое решение. Другую цель. Нужно выяснить, есть ли у Крайза семья. Жена, дети, родители. И бить по самому уязвимому. Не по королевству. По человеку.       — Я должен успеть, — сказал он скорее себе, чем Артёму. — До того, как он сделает это. Было ли это возможно? Лекарь не знал. Но он знал, что попытается. Потому что больше некому.