Corpus delicti

3 года назад

— Не знаю, мог ли я предвидеть что случится что-то... что-то подобное... Наверное, должен был. Промозглое утро, кажется, решило побаловаться с природными спецэффектами и пустило по земле сизый туман. Разумеется, чуть раньше, чем пришел Мирон. Туман обволакивал деревья, и прохладное покрывало укрыло и мужчину, как мать, утешающая своего ребёнка, обнимая его фигуру, зная, что сейчас, возможно, такой жест и не был необходим. Туман не был могильным, не пугал, он только принимал и скрывал ото всех. Стоял стеной между ним и миром, защищая обнажённые чувства и нервы. — Я поклялся тебе, что искореню всю эту шваль, всех этих трусливых собак, что не могут встретиться лицом к лицу с самими собой. Что не могут без дыма в голове и иглой под кожей принять свою слабость. Но ведь ты же сам был таким. Листва тихонько шуршала над головой, словно шепча какую-то свою, ведомую только ей, песню, словно колыбель для всех, собравшихся здесь по одной и той же причине. Для кого-то она была неожиданной, для кого-то логичной, для кого-то желанной, для кого-то вынужденной. И Мирон никак не мог понять, какой она была для него. — И я больше не могу читать тебе морали. Да и зачем? Сокрушаться из-за того, что уже произошло. Ты же видишь всё сам, Ваня. Я знаю, что ты... ты бы не хотел, чтобы я винил себя. Но твою безмолвную последнюю волю я исполнить не могу. И месть... Ты бы тоже её не хотел. Но это уже моя воля. Роса облачила надгробие в парадный наряд, будто знала, что сегодня оно будет встречать долгожданного гостя. — Я... хотел. Хотел уйти. За тобой, но... не смог. Если ты сам того захотел, то я хочу, чтобы ты знал, что ты намного сильнее меня. Всегда был. Сильнее и смелее в равной степени, как и трусливее. Но я просто... просто надеюсь, что это было ёбаным стечением обстоятельств. Ромашки в руках Мирона повесили головки и старались сомкнуть лепестки, только чтобы не видеть ничего вокруг, не чувствовать леденящего ветра. И покорно ждали. Ждали момента, когда смогут раскрыться полностью, утирая нос всем розам и хризантемам вокруг с их торжественностью, ведь только они смогут выразить глубину всей скорби, в силу своей невинности и слишком простецкой красоты. — Я не старался понять, почему все это произошло... И, черт, я не могу врать тебе. Хотя бы сейчас. Я... просто задавался вопросом: почему, Вань? Почему? Я не пытался найти ответ. Я просто задавался вопросом. Ветер лапами закрадывался под пальто и старался присвоить заслугу в виде дрожащего тела только себе. Жадно и отрывисто касаясь оголенной шеи, ему почти удавалось убедить себя в том, что мурашки — его рук дело. — Я больше не приду. И я оставлю это тебе, — Ромашки послушно ложатся на бархатную влажную землю, — Не могу и не буду тебя отпускать, но... Ветер, злившийся на свое бессилие, со всей яростью скрывал плавные шаги за спиной мужчины. — Прости, Ваня. — Руки за голову. Федоров встрепенулся, но, кожей почувствовав очертания до боли знакомого предмета, сжал кулаки. — Руки за голову, я сказал! Мирон чуть приподнял голову, насколько позволял приставленный к голове пистолет, и выдохнул. — Я больше повторять не буду! Федоров блаженно обвел взглядом свинцовое небо. Выстрел распугал стражей кладбища — воронов, которые тут же раскричались, захлопали крыльями, взмыли в воздух и улетели разносить еще одну скорбную весть в Город. Изнывавшие от нетерпения, но все же молчавшие, буквально минуту назад, в знак уважения. — Окажите покойнику честь: похороните его рядом с любимой.