Восставшие из руин

В глубокой ночи третья смена авроров допрашивает Геллерта Гриндевальда. – Персиваль Грейвз? – тянет он. – Что же вы… Как по мне, я единственный Персиваль Грейвз, которого вы встречали. Железо не дает ему превратиться, зачарованные стены камеры блокируют большую часть прочей магии. Но ничего из того, что авроры с ним делают, не помогает отличить правду ото лжи. – А другого я убил, – говорит Гриндевальд. – Наверняка вы отыскали бы тело, если бы поныряли в Северной Атлантике пару-тройку столетий. В холодной воде ящик протянет долго. И действительно, не существует способа точно определить, лжет Гриндевальд или нет, жив или мертв Персиваль Грейвз. По сути, он может быть жив и мертв одновременно – пока кто-нибудь не откроет ящик и не обнаружит тело. Авроры президента Пиквери не единственные, кто жаждет открыть ящик. Но им остается лишь обыскивать места, упомянутые Гриндевальдом – и убежища, выданные его верными последователями. Эти ведьмы, колдуны и прочие существа не так сильны в окклюменции, как их предводитель. Другому созданию, которое разыскивает Персиваля Грейвза, нет нужды кого-то спрашивать. Оно чувствует притяжение, будто мотылек, отчаянно рвущийся к пламени свечи. Через Ист-Виллидж создание летит ночью. Оно переворачивает мусорные контейнеры и пугает актрис, выскочивших покурить возле служебного входа. Те в страхе прикрывают глаза и рты руками, и обильный макияж липнет к их пальцам. – Оно было ростом с человека, – рассказывает одна из девушек рабочему. – В два раза выше! – настаивает другая. Крысы и тараканы разбегаются при приближении существа, предупрежденные скрежетом его зубов. А затем, так же неожиданно, оно исчезает. Держась как можно дальше от пронумерованных улиц и авеню, существо наводит хаос в подворотнях, затем уходит. Разбитые бутылки, пустые банки из-под краски, порванные плакаты – все это легко свалить на очередную драку бродячих котов. – Я думаю, это призрак, – говорит одна актриса. – Знаете, самоубийца или еще что-то такое трагическое. – А мне кажется, он что-то ищет, – возражает ее подруга. – Он? А откуда ты знаешь, что это не призрак женщины? После короткой борьбы с не желающими зажигаться спичками подруга сдается и прячет коробок обратно под блузку. – Ты когда-нибудь слышала, чтобы хоть одна женщина не могла найти что-то ей нужное? Ну, когда ты, например, теряешь сережки, а они оказываются в самом последнем месте, которое приходит на ум. – Конечно, все всегда оказывается в последнем месте, как же еще, – с запалом говорит актриса и треплет подругу по плечу. Не найдя того, что искал, призрак Ист-Виллидж как будто становится больше и злее. По ночам хлопают двери, звенят стекла в рамах. Еврейской труппе приходится эвакуировать свой театр на четвертом этаже: разбившаяся масляная лампа подожгла сцену. На следующую ночь широко распахнувшаяся дверь застает Рут Геллер между бедер Андреа Ворович. Женщины отшатываются друг от друга, Андреа натягивает одеяло на грудь, а Рут стоит посреди комнаты в расстегнутой рубашке и висящих подтяжках. То, что ворвалось в их комнату на втором этаже, сдергивает тяжелую бархатную занавеску и скидывает на пол карниз. – А ну прекрати! – кричит Рут. – Я тут пытаюсь трахать жену. Тебе что, больше делать нечего? Разрушения внезапно прекращаются, а вместе с ними – и вой ветра. Рут застегивает рубашку. – Ты в курсе, что пугаешь людей? – уже спокойнее спрашивает она. – Разве это хорошо – терроризировать кучку гомиков и евреев? Рут хочет закрыть дверь, но не успевает сделать и шага, как та прикрывается сама. Тогда она идет к упавшей занавеске. По очевидным причинам Рут никогда никому не рассказывает о произошедшем, но после этого призрак Ист-Виллидж хотя бы перестает устраивать поджоги. Двери открываются немного аккуратнее, царапины на деревянных полах и штукатурке при желании можно принять за следы от передвигаемой мебели. Призрак знает, что ищет, но всякий раз, когда он приближается к искомому, оно уже не здесь. Его нет под театральными сценами на пятом этаже, нет в мансарде Энди Рабиновича и Джорджа Адлера. В стенах всех зданий Ист-Виллидж что-то скребется, но это, вероятно, просто крысы. – Надеюсь, там не тараканы, – говорит один художник своему любовнику. – Ненавижу жуков. Однажды ночью зимний ветер проносится по Девятой Улице и останавливается на авеню D. Стена из кирпича и досок – последнее место, где кто-то стал бы что-то искать. Там и места-то нет, стена и стена. Но штукатурка свежая, и кирпичи уложены недавно. Все это время призрак Ист-Виллидж летал через окна и двери, крался между стен. В его оправдание надо заметить, что призраком он стал относительно недавно. И возможно, очень даже возможно, что темный волшебник невиданной силы не хотел, чтобы это место нашли – до тех пор, пока Лонг-Айленд не поглотит океан. Темная фигура проходит сквозь стену и оказывается в каморке. Там, в каморке, человек. И еще водопроводная труба с холодной чистой водой, отдающей известняком. Труба выходит из низкого потолка, тянется вдоль стены и кончается краном. За нее очень удобно держаться, когда человек пытается двигаться со своей сломанной в трех местах ногой. Он сумел вправить кости, но они все еще грозят сместиться, если он наступает на ногу слишком сильно. Тем не менее, он хотя бы может ходить – кругами, по каморке, где нет дверей, окон и туалета. Четыре стены, пол и потолок. Камера. Гроб. Фигура в темноте покачивается, сгущаясь и вновь распадаясь. Она то обретает человеческие очертания, то расплывается: бесчисленные цепкие руки и кричащие рты. Фигура воет, звуки меньше напоминают приближающийся шторм и больше – побитую собаку. Человеку хватает ума не спрашивать: «Кто здесь?». Темнота сдавливает ему горло и швыряет в стену. Оскаленные зубы до крови рвут кожу. Конец Персиваля Грейвза уже близко, подбирается не спеша, один медленный дюйм за другим. Такая смерть кажется ему предпочтительнее истощения, и он не сопротивляется десяткам рук. Но вдруг ревущее, завывающее нечто, многорукое и многозубое, замирает. Отрывается от человека, разбрызгивая капли его крови по стенам, потолку и полу – и впивается в штукатурку, бьется обо все поверхности. И воет. Одним движением оно ломает пополам трубу – на пол хлещет ледяная вода. Человек, который был Персивалем Грейвзом, сидит, прислонившись к стене, чувствуя, как холодный поток омывает босые ноги. – Утонуть – не такая уж плохая смерть, – произносит он свои первые за много дней или даже недель слова. И тогда темнота начинает вопить. Она вопит, вопит и вопит. Уровень воды в помещении стремительно растет. А потом все взрывается. Лопаются кирпичи, трескается дерево, штукатурка превращается в пыль. В эпицентре магического сообщества Нью-Йорка стрелка часов, которые на самом деле не часы, второй раз за месяц прыгает на красный сектор. Звучат сигналы тревоги, и волшебники, и без того перегруженные срочными расследованиями и трансконтинентальной преступностью, снова вынуждены поспешно реагировать. Авроры и Стиратели памяти трансгрессируют на угол Девятой улицы и авеню D в три часа морозной ночи. Теперь, когда нет стены, на которую можно опереться, Персиваль Грейвз стоит посреди хаоса очень нетвердо. В ушах у него звенит от воплей неведомой тьмы. На том, что осталось от его одежды, давно засохшая кровь мешается со свежей. Он стоит босиком в трех дюймах воды, все еще бегущей из сломанной трубы. Вся сторона здания, в котором его замуровали, обрушилась, Девятая улица засыпана кирпичной пылью. На улице есть и не-маги, уже воют сирены полиции и пожарных. – Директор Грейвз? – Тон аврора больше подходит перепуганному новичку, чем шестифутовому военному ветерану. Грейвз откашливается. – Стивенс. – Вы же понимаете, что мы обязаны вас задержать. Грейвз – или человек, который, возможно, является Персивалем Грейвзом – дрожит от холода и боли. Как бы сильно он не стискивал зубы и не сжимал кулаки, дрожь не отпускает. Наверное, он скоро не сможет стоять без опоры. – Разумеется, – соглашается он. – Только поторопитесь. К счастью, Ист-Виллидж сравнительно недалеко от Вулворт-билдинг. Двое авроров становятся по обе стороны человека, одетого лишь в нижнее белье, берут его под руки и исчезают. Остальные остаются латать здание и стирать случившееся из памяти всех не-магов округи. Еще они собирают то немногое, что может послужить уликами, однако большая часть разлетелась на тысячи и миллионы осколков. Призрак Ист-Виллидж летит по Бродвею, завывая, как ветер. Он врывается в открытую дверь Вулворт-билдинг на такой скорости, что дребезжат стекла. – Ну и погодка, – делится Ред с поежившимся инспектором. Разгневанный призрак, совершенно невидимый для не-магов, заставляет сработать почти все охранные заклинания. Он не задерживается полюбоваться захватывающими видами волшебного мира, ему все равно, какой опасности он себя подвергает. Он знает только, что нашел Персиваля Грейвза. Держал его в руках. И теперь снова упустил. Авроры, чьи кожаные плащи развеваются за ними, как хвостовые перья, решают, что заклинания срабатывают из-за Грейвза. Ну а что? После всего, что Гриндевальд натворил под этой личиной… Серафина Пиквери просыпается с зажатой в руке палочкой. Все это значит очень мало для разъяренного призрака, чья жертва ускользнула. – Мы нашли Персиваля Грейвза! – эхом ходит по вестибюлю. Или это Персиваль Грейвз их нашел? А это точно Персиваль Грейвз? Призрак несется по коридорам, почти различимый в росчерках пепла и искрах бешеной магии. Но вид Персиваля Грейвза заставляет его отпрянуть, как цепь осаживает голодного пса, привязанного на заднем дворе. И теперь его останавливает не ярость, а страх. Прикосновениями палочек с мистера Грейвза снимают окровавленное белье. Все действо смахивает на оргию под разбухшей луной: множество людей вокруг обнаженного тела. Женщины и мужчины в ослепительно белых одеждах и с полузакрытыми лицами снуют среди авроров в кожаных плащах. Они говорят непонятные слова. Они прощупывают плоть, и кости, и мышцы, двигающиеся под кожей. Они наносят вонючие зелья на открытые раны и черно-зеленые синяки. Они вытаскивают из головы мистера Грейвза что-то белое и светящееся, похожее на нити на спице. Это скорее чернокнижие, нежели магия. Призрак дрожит от испуга. Пузырек с какой-то дрянью летит на пол. – Поосторожнее, – ворчит колдомедик. – Знаете, зелья стоят денег. – Простите, мэм, я пытаюсь делать свою работу, – отвечает аврор. – Я тоже, – говорит она. Призрак забивается в свободный угол, откуда ясно видно лицо Персиваля Грейвза – одна сторона от линии волос до мочки уха сплошной синяк. Призрак держится очень тихо, очень неподвижно. Он наблюдает. Он ждет. Он же может подождать, верно? Так что это выдержка, а вовсе не страх. Чего здесь бояться? Он не боялся, когда его разрывали потоки белого света. Он совсем не боится магии, ведьм и колдунов. И уж точно не боится, что Персиваль Грейвз может… Он не боится. Он просто выжидает. Серафина Пиквери прибывает в госпиталь Отдела магического правопорядка задолго до рассвета. На человеке, который в самом деле Персиваль Грейвз, испробовали все возможные обнаруживающие заклинания, но она все равно достает палочку для быстрого ревелио. – Я все видел, – шепчет Грейвз. – Это действительно ты. Она подходит к кровати, к которой он прикован железными наручниками. – Скажи, что вы его поймали, – просит Грейвз. – Скажи, что вы поймали этого ублюдка. – Язык, Перси, – укоряет Пиквери. – Ты разговариваешь с президентом. – Так вот кто мы друг другу, – произносит он. Она садится, из-под края накинутой впопыхах мантии мелькает подол ночной рубашки. – Не в эту минуту, – говорит она. – Но у нас есть только минута. Грейвз мычит. – О чем ты думал, Перси? – спрашивает Пиквери. – Когда? Когда меня поймал темный волшебник, которого я оставил в Германии? – Когда завел отношения с Криденсом Бэрбоуном. Персиваль Грейвз молча смотрит на Серафину Пиквери и отворачивается. – Значит, правда, – вздыхает она. Он не отвечает. – А ты знал, что он Обскур? – Пиквери стискивает поручень кровати. – Или ты думал, что он не-маг? – Что? – Грейвз пытается сесть, но цепь не пускает. – Он и есть не-маг. – Нет, – практически шипит она. – Он самая опасная угроза для американских магов за последние два столетия. – О чем ты? – Видимо, не знал, – заключает Пиквери, разжимая пальцы. – Прости, Перси. – За что? Ты говоришь, что Кри… Бэрбоун угроза, а потом просто извиняешься? – Он мертв. По моему приказу. Грейвз ничего не понимает, но чувствует, что она говорит правду. Говорит сейчас, чтобы он не услышал это от кого-то другого, от своих собственных подчиненных: президент Пиквери приказала убить его, сэр. – Казнен? – спрашивает он. Пиквери отводит глаза. – Убит при задержании. Персиваль Грейвз бросает попытки сесть и посмотреть Серафине в глаза. Укладывает тесно сжатые кулаки на постель, глядит в потолок. – Понятно, – говорит он. – Он стал Обскури. Знаю… это кажется невозможным. Но я рассказываю, как есть. Если хочешь поспорить, для этого будет много времени в суде. – Понятно, – повторяет он. – Это все? – спрашивает Пиквери. Грейвз смотрит искоса. – Не знаю, а это все? – Если я приказала тебе, а не Гриндевальду, уволить Тину Голдштейн, то тебе следует знать, что я ее восстановила. Человек, который был директором Отдела магического правопорядка целой нации, снова мычит и кивает. – Я приглашу людей для официального допроса и дебрифинга, – говорит Пиквери. Грейвз поворачивает голову. – Могу я по-дружески попросить о двух вещах? Пиквери смотрит на него и приподнимает руку, словно бы готовясь ее протянуть. – Да, Перси. – Я прошу прощения, – говорит он. – Мне следовало рассказать тебе… О многом. – Я принимаю извинения. Даже если ты не сделаешь того же. – Спасибо. А теперь могу я немного побыть один? Пиквери, кивнув, встает. – Я могу дать тебе пять минут. Этого достаточно? – Придется довольствоваться тем, что есть. За дверью стоит команда авроров, ожидающая решения своего президента, которая выступает в роли директора Отдела магического правопорядка в отсутствии такового. Закрыв двери, Пиквери ничего не говорит. Они ничего не спрашивают. Персиваль Грейвз в своей палате делает глубокий вдох, от которого болят поврежденные ребра. Потом резко выдыхает. – Вот дерьмо, – говорит он в сердцах. Скорбеть пять минут нет смысла, поэтому Грейвз напоминает себе дышать. Погоревать он еще успеет. – Криденс, – произносит он очень тихо. Металлический шкаф в углу сотрясается, и Грейвз настораживается. Дверь скрипит, и он ожидает увидеть выходящего из шкафа Геллерта Гриндевальда. Или, быть может, выползающую чернильную тьму, готовую его поглотить. Вместо этого из шкафа выкатывается одинокий флакон и разбивается об пол. И воцаряется тишина. Посовещавшись профессиональным шепотом, авроры и колдомедики соглашаются снять наручник с правой руки Персиваля Грейвза и позволить ему самостоятельно съесть водянистую овсянку. И даже этого может быть слишком много для отвыкшего за недели желудка. Грейвз лишен палочки, изможден и едва способен переварить тарелку каши. То, что его продолжают держать прикованным к кровати, можно счесть лестью его репутации. Или, может быть, дело в репутации Гриндевальда. Это не заслуживает особенных размышлений, но Грейвзу нечего делать, кроме как отвечать на вопросы о Гриндевальде. Ах да, и о Криденсе Бэрбоуне. Авроры хотят знать дату и продолжительность каждой встречи, детали каждого письма, тему каждого разговора. – Я не использовал магию при мистере Бэрбоуне, – говорит Грейвз. И повторяет снова. И будет повторять всякий раз, когда кто-нибудь спросит. Авроры в коридорах шепчутся друг с другом. – Такой же искусный окклюмент, как Гриндевальд. – Я бы многое отдал, чтобы посмотреть на их дуэль. Грейвз в своей постели чувствует, как срастаются кости. Разглядывает потолок. Мысленно перебирает шрамы... И раны, которые превратятся в шрамы. Там, в темноте, о незаживших ранах его извещала только боль, но теперь, на свету, он удивлен, в каком состоянии его тело. К полудню авроры Пиквери с ним заканчивают. Он пытается уснуть. Но под веками притаилась темнота, и кожа зудит от исцеляющей магии. Сон приходит к Персивалю Грейвзу только после продолжительной битвы. Вулворт-билдинг пустеет, уходят все, кроме тех несчастных, кто работает в ночную смену. И, разумеется, тех еще более несчастных, кто не может уйти. Одно из таких существ понимает, что его шанс, наконец, настал. В темноте ему больше не надо быть тихим и невидимым. Оно расцветает – острые зубы и клубы дыма. Внутри мимолетно сверкают белые глаза. Невесомое, существо холодным потоком воздуха струится над Персивалем Грейвзом. Но теперь у него почти есть тело: колени, которые касаются выбеленных больничных простыней, спина, сгибающаяся, будто шея стервятника, две руки, готовые сомкнуться на горле лежащего человека. Существо медленно выдавливает из груди Грейвза дыхание. Грейвз открывает глаза. Чудовище исчезает. Грейвз делает глубокий, откликающийся болью вздох. В углу палаты маячит тень, но это, наверное, галлюцинация. Металлический шкаф рушится под аккомпанемент стеклянного звона. Следом возле головы Персиваля Грейвза с тяжелым деревянным стуком падает стол. Невидимая сила подхватывает стул и швыряет в стену так, что летят обломки. Куски ударяются об пол, царапают штукатурку. – Ты закончил? – спрашивает Грейвз. Жуткая бурлящая темнота кипит посреди палаты, поглощая то немногое количество света, которое попадает из коридора. По ушам Грейвза бьет рев. Темнота и неизвестность всегда пугают. А тут они обе. Существо растет, пока не заполняет все пространство, поглощая человека, прикованного к кровати. Тот закрывает глаза и даже приподнимает подбородок, словно готовясь бриться. Но ничего не происходит. Грейвз открывает глаза, когда колдомедик включает свет. Шкаф лежит в луже зелий, увенчанный обломками стула. Значит, это была не галлюцинация, думает он. – Это вы сделали? – спрашивает колдомедик. Белки ее глаз почти такие же белые и яркие, как накрахмаленная форма. Подняв левую руку, Грейвз покачивает цепью. – Я выгляжу способным на это? Колдомедики зовут авроров, и те спрашивают Грейвза, что произошло. – Мне снился сон, – объясняет он. – Кошмар. Официальное заключение, представленное президенту Пиквери, таково: Персиваль Грейвз не может контролировать свою магию. Она плотно сжимает губы и записывает свое решение зачарованными чернилами. Персиваля Грейвза должны перевести в охраняемые и укрепленные апартаменты на самых верхних этажах. Они предназначены для иностранных официальных лиц, гостей президента. Все светильники там золотые, под потолком гостиной витает хрустальный канделябр. Если его вращают, он поет голосами детского хора под тихое сопровождение фортепиано. Говорят, Старшая Сестра из народа оджибва как-то использовала его для прорицаний. Грейвз смотрит на канделябр с некоторым подозрением. Поверить в эту историю, конечно, можно, но он всегда считал, что канделябр побольше. Грейвз старается не спать, хотя комнаты роскошные. Усталость берет свое, но он трогает стертую кожу на запястьях и ждет. Что-то случится, думает он. Должно случиться. Засыпает он неожиданно, похищенный собственными сновидениями, сидя на красном бархатном диване. На нем по-прежнему больничная сорочка, которую ему дали вместо запятнанного кровью белья. Грейвз спит, и будят его только кошмары. Все в комнате цело. Но он все равно боится. А еще хочет есть. Здесь есть кухня – но нет ни приборов, ни посуды. Зато на столе стоит корзина с апельсинами, и Грейвз берет один. Раны заживают так медленно от нехватки витамина С? Вполне возможно. В просторной ванной висит халат, его Грейвз тоже берет. После третьего апельсина входят двое колдомедиков и сама Пиквери. Вместе с ними в дверь врывается леденящий порыв воздуха, от которого каждый волосок на теле Грейвза встает дыбом – Доброе утро, – говорит он. – Сейчас утро? – Восемь часов, сэр, – отвечает колдомедик. – Вы спали? – Да, мэм. – Ели? Он смотрит поверх ее плеча на Пиквери, потом снова на колдомедика и показывает все еще зажатую в руке кожуру. – Кроме апельсинов? Вопросы продолжаются. Серафина ждет, скрестив руки на груди. На ней темный жакет и блузка, волосы прикрыты темной тканью. – Я хотела объяснить, что ты не под арестом, – говорит она, когда колдомедики уходят. – Да, просто в заключении, – соглашается он. – Опять. Пиквери сжимает губы в злую узкую полоску. На ней нет ни косметики, ни украшений, хотя по ее меркам уже позднее утро. – Пока не объяснишь, почему в палате все превратилось в щепки, кроме твоей кровати, – говорит она, – останешься здесь. И со вздохом опускается на диван рядом с ним, стряхнув апельсиновую кожуру. – Перси, – произносит она. – Сера, – отзывается он. – Я знаю, что не должна тебе этого говорить. На твоем месте я бы мне ничего не рассказывала. – Ты права. Если бы он был президентом (работа, которой он ничуть не завидует), а Серафина –директором Отдела магического правопорядка, у которого украл личность опаснейший экстремист… Он точно не посадил бы ее в такую роскошную камеру. – Но, – продолжает она, – с этим делом я бы в первую очередь обратилась к тебе Взяв дольку апельсина, Грейвз предлагает одну Серафине. Та берет двумя пальцами. – С каким делом? – Мы наложили на Гриндевальда все возможные охранные заклинания. Но… в здании постоянно срабатывает тревога, во всех дверных проемах. И там ничего нет. Никто ничего не видел. Я не могу поверить, что здесь не замешан он… или его сторонники. – Lex parsimoniae*, – замечает Грейвз. Пиквери грустно хмыкает. – Разумеется, дело может быть и в тебе. – Если скажу, что я тут не при чем, – говорит Грейвз, – ты мне не поверишь. Ты не дура. – Спасибо, Перси, ты мне льстишь, – бормочет Пиквери, и тон ее суше мумифицированного пальца. Остаток апельсина они делят в молчании. – Кто будет твоим адвокатом? – спрашивает она. – Ванагандр, – говорит Грейвз без раздумий. – Этот стреляный воробей? – Она ходила в школу с моей матерью. По английским стандартам она практически приходится мне тетушкой. Пиквери фыркает. – Самсон будет обвинителем, разумеется. – Разумеется, – повторяет Грейвз. – Ты не можешь отдать под суд Гриндевальда, да? И ты уже убила Обскура. Произнося это «Обскур», он смотрит на нее. Пиквери не отводит глаз. – Остался только я, – заканчивает он. – Да, Перси. Остался только ты. – Понимаю. И Пиквери права, на ее месте Грейвз поступил бы точно так же. – Я добуду тебе Ванагандр. И кто там твой портной? – Нитахара? А зачем тебе мой портной? – Потому что все твои костюмы изъяты следствием. И ты не можешь явиться на суд в халате. Между ними повисает молчание, и Персиваль слишком поздно понимает, что ему полагалось вставить что-то остроумное. Пиквери поднимается. – Еду принесут, – говорит она. – Ты в курсе, почему убрали приборы. Но если тебе не терпится покончить с собой, в ванной должна быть бритва. Я бы, конечно, не советовала. Так ты будешь выглядеть виновным. Грейвз расслабляется. Это довольно странный способ сказать: «Я тебе доверяю», но что есть, то есть. И ему в самом деле надо побриться. Он трет давно заросший подбородок. – Спасибо. – Пожалуйста, Перси. Президент крайне занята, поэтому должна идти. Конечно. Он все понимает. Но тогда он останется один, наедине с предчувствием надвигающейся темноты. Он не хочет быть один. Собрав с дивана кожуру, Грейвз избавляется от нее обычным способом: без палочки (и кто знает, сколько он пробудет без палочки), просто щелчком пальцев и пристальным взглядом. Кожура вспыхивает в раковине, остается только смыть пепел. Ванна на когтистых лапах имеет собственные узорчатые трубы – все позолоченные. По мнению Грейвза, меди было бы достаточно. Но вода горячая. Прежде чем залезть в ванну, Грейвз промывает раны и вешает рядом халат. От тепла ноющему телу становится легче. К тому же, пар, поднимающийся от воды, облегчит бритье. Закрыв глаза, Грейвз погружается с головой. А когда выныривает, вода в ванне чернильно-черная. Он смотрит, как она капает с пальцев – кляксами расплывается по коже, собирается в линиях на ладонях. – Мне все кажется, – выговаривает он. Ничего удивительного – помрачение, вызванное долгими неделями одиночества. Крепко зажмурившись, Грейвз пытается очистить разум, но от этого в голове только становится больше места для страха. Грейвз стискивает края ванны. Вода делается холодной, фаянс морозит мокрую кожу. Усилием воли он поднимается, не позволяя ужасу себя подгонять: нога болит слишком сильно для быстрых движений. Закутавшись в халат, Грейвз снова подходит к раковине. Прикосновение к стропе опасной бритвы вызывает жуткое желание приставить лезвие к горлу, однако Грейвз заталкивает его обратно в глубину. Бессмысленно, думает он, смачивая мыло. Вес помазка в руке знакомый, Грейвз проделывал это так много раз, что процесс взбивания пены уже не требует участия сознания. Поворачивая голову так и этак, он разглядывает отражение в зеркале. Но это больше не то лицо, которое он помнит, и даже не то лицо, которое дал себе Гриндевальд. Щеки впали, веки набрякли. Под кожей отчетливо проступают сосуды. Если рука дрогнет, то он порежется: сухая кожа разойдется, как бумага. И что он найдет под ней? Геллерта Гриндевальда? Что-то похуже? Очистив бритву, Грейвз кладет ее на край раковины. Когда она вместо этого клацает об пол, он винит свои дрожащие руки. После ванны в комнатах кажется ужасно холодно, но ему остается только стиснуть зубы и терпеть. Завтрак приносит домашний эльф – один их тех, которым Грейвз обычно давал чаевые. Затем приходят авроры Пиквери – когда-то подчинявшиеся ему. Последующий допрос приходится выдерживать в халате. Грейвз устраивает босые ступни на подлокотнике дивана и полулежит, как римский император. В некотором роде защитный жест: притвориться, будто ему нет дела. – Я встретил Криденса Бэрбоуна после того, как Тина Голдштейн запросила расследование касательно Общества противодействия магии Нового Салема. Там было упоминание о Криденсе, – говорит Грейвз. – Его показания были косвенные, но убедительные. Несомненно, Мэри Лу Бэрбоун что-то знала. Впрочем, за столько лет не-магам, несмотря на все наши усилия, удалось узнать о магии довольно много. Я был под маскировочными чарами. Не могу представить, чтобы оплошал в чем-то столь простом, но наша встреча с Криденсом… мистером Бэрбоуном случилась потому, что он на меня смотрел. Я понял, что маскировка не действует, и подошел к нему. Один аврор ведет записи, второй ждет и смотрит. Третий просто охраняет дверь. – Тогда я был уполномочен при необходимости, в ходе расследования серьезных преступлений, вступать в контакт с не-магами, – напоминает Грейвз. – И так как по итогам нашей первой встречи я не смог получить от Кри… от мистера Бэрбоуна достаточно информации, то предпочел не стирать ему память. Я сказал, что свяжусь с ним позже, представился не-магическим полисменом и христианином. Ложь всегда лучше звучит, когда не отходит далеко от правды. Грейвз считал себя человеком, верящим в закон, человеком, у которого была вера. Он снова вспоминает свои первые несколько встреч с Криденсом. Они говорили о религии и о Мэри Лу. Погода тогда стояла теплая, и во второй раз Грейвз рассмотрел руки Криденса – сбитые костяшки и струпья. В голосе парня всегда не хватало интонаций. Он предпочитал воздерживаться от рукопожатий и не встречаться с Грейвзом взглядом. Он признался, что Мэри Лу ему не родная мать, но называл ее «очень щедрой женщиной». – Вы заподозрили, что Обскур обладает магическими способностями? – спрашивает аврор. – Нет, – говорит Грейвз. – У меня не было на то причин. – Но он увидел вас сквозь маскировочные чары, – замечает аврор. – Это довольно необычно, не так ли? – Что ж, чтобы дожить до такого возраста он должен был обладать огромным магическим потенциалом. Вполне возможно, что мистер Бэрбоун просто умел видеть сквозь чары. Но у меня не было причин подозревать, что он Обскур. Я предположил, что чары вышли неустойчивые, а подновить их не мог. Тогда бы я раскрыл мистеру Бэрбоуну существование магии. Согласитесь, исчезновение человека посреди людной улицы выглядело бы подозрительным. Аврор кивает. – Продолжайте, сэр. Пока Грейвз описывает, как просил Криденса записать места, где тот и его братья и сестры обычно вербовали приверженцев, свет в комнате как будто меркнет. Грейвз медленно моргает и трет глаза. Он рассказывает, как однажды взял Криденса за плечо, чтобы увести из-под дождя, и как Криденс дернулся в сторону. Они стояли под козырьком галантереи, закрытой в пять часов воскресного вечера. Грейвз извинился, и Криденс тоже извинился – за то, что дал ему причину извиняться. – Я сказал: «Мы не можем извиняться оба, это я ушел сегодня утром без зонта». А он ответил: «Я не из-за этого извиняюсь». К тому времени Грейвз не раз видел на лице Криденса почти-улыбку. Он купил ему кофе и хот-доги у уличного торговца. Однажды они даже обедали в ресторане самообслуживания. Грейвз всегда платил настоящими не-магическими деньгами. Криденс улыбался – почти – когда рассказывал о своей младшей сестре Модести, и когда Грейвз взял кусок булки от хот-дога, чтобы покормить уток, плавающих в Ист-Ривер. И еще когда Грейвз спросил его, за что в таком случае тот извиняется. – Я не хочу лгать вам, мистер Грейвз, – сказал Криденс. – Тогда не лгите, мистер Бэрбоун, – ответил Грейвз. Повинуясь импульсу, он снова положил руку Криденсу на плечо. На этот раз парень не отшатнулся, только вздрогнул от неожиданности. А потом слабо улыбнулся. – Я прошу прощения, потому что хочу коснуться вас, – сказал он. И Грейвз отплатил ему за честность, ответив: – Не надо извиняться. Я тоже хочу тебя коснуться. Он толком не понимал этого, пока не застыл вот так, держа руку на промокшем плече Криденса, под дождем, льющимся в нескольких дюймах от них. О, Грейвз знал, что Криденс красив под своими шрамами и зажатой серьезностью. Он знал, что хочет, как и Тина Голдштейн, каким-то образом спасти Криденса от его жестокой жизни. Но лучшим способом сделать это, решил он, было проверить деятельность Мэри Лу Бэрбоун. Если она имеет отношение к происшествиям, угрожающим рассекретить американских магов, тогда… Тогда Криденс хотя бы будет свободен. Возможно, сказал он себе, возможно, это тоже способ избавить его от боли. Когда Грейвз поднял руку, чтобы прикоснуться к щеке Криденса, парень схватил его за предплечье. Сжал так крепко, что напряглись мышцы возле глаз. Грейвз видел это, потому что не мог отвести взгляда от глаз Криденса. – Не вреди себе, – сказал Грейвз. – Пожалуйста. – Я хочу, – сказал Криденс, и не было возможности узнать, полная ли это фраза или только начало. Подняв другую руку, Грейвз поддался искушению дотронуться до щеки Криденса. Кожа под пальцами была прохладной. Дождевые капли дрожали в темных волосах и на ресницах. Криденс закрыл глаза и прильнул щекой к его ладони. Теперь, в своей позолоченной клетке, Персиваль Грейвз рассказывает некогда работавшим на него аврорам все. Что он не целовал Криденса до их очередной встречи. Что он затем писал Криденсу, и Криденс писал в ответ. Что он сохранил все письма. – Я не знаю, был ли Криденс… А ведь он так старался называть его мистером Бэрбоуном, или Обскуром, как Пиквери и другие авроры. Но он оговаривается. Свет гаснет, книжный шкаф, подаренный офису президентом японской делегации, опрокидывается, сыплются книги. Авроры вскакивают с палочками наготове, но вокруг ничего. – Это вы сделали? – спрашивает следователь. – Не сознательно, – говорит Грейвз с самым честным видом. Апартаменты заполняет кромешная тьма, и Грейвз чувствует руку на своем горле. Палочки авроров загораются достаточно ярко, чтобы Грейвз видел лица. Но только не то, что держит его за горло. Потянувшись, он встречает лишь обжигающий холод. Свет возвращается. – Нам придется об этом доложить, – говорят авроры. Грейвз совершенно точно не просит: «Пожалуйста, не уходите. Не оставляйте меня наедине с этим». Обед прибывает так же, как и завтрак. Быть может, Пиквери пришлет портного, как и обещала. А пока Грейвз вручную поднимает шкаф. Тыкая пальцем и строго приказывая, одну за другой отправляет книги обратно на полки. С тех пор, как он получил лицензию, ему не так уж часто приходилось пользоваться беспалочковой магией. «Духи и призраки Страны восходящего солнца, – гласит обложка, – перевод Мори Ватанабе». – Призрак? – вслух задумывается Грейвз. В Нью-Йорке давно не бывало призраков, во всяком случае, настоящих. Но чтобы быть Обскуром и прожить столько, сколько прожил Криденс, он должен был быть довольно сильным. И, разумеется, каждый маг, который умирает насильственной волшебной смертью рискует оставить после себя беспокойного духа. И еще все эти отвратительные детали интрижки Грейвза с Криденсом, и обман Гриндевальда, и побои. – Криденс? – спрашивает Грейвз в пустоту. Призрак появляется в облике умершего… но что если у умершего не было никакого облика? Это невозможно, правда, но, насколько Грейвз знает, Обскуры доживают самое большое до десяти лет. И уж конечно они не вырастают в двадцатилетних мужчин, да еще в Нью-Йорке. Кто-нибудь бы заметил. Кто-нибудь сказал бы. Подразумевается: он должен был заметить. Вот что думает каждый аврор. Скорее всего, так думает и Серафина. Поправив халат, Грейвз идет в ванную. Холодные мраморные полы и золоченые краны: эту комнату будет легче всего отмыть. Он снимает и вешает халат. – Криденс, – говорит он. Скорее всего, апартаменты под наблюдением. И то, что он стоит в ванной голышом и зовет Обскура по имени, может быть использовано против него в суде. – Криденс Бэрбоун! – произносит Грейвз со всей силой, на которую сейчас способен. Зеркало дребезжит. Открывается кран над раковиной, а потом и над ванной. Рев воды отражается от стен и пола. Свет мигает, затем гаснет. Грейвз стоит в темноте с открытыми глазами, широко разведя руки. Перед его лицом появляются два ярких огонька, будто пара глаз. Потом исчезают. – Криденс, – говорит Грейвз чуть мягче. – Чего ты хочешь? Он вспоминает ощущение рук на горле. – Убить меня? Ему холодно, по телу скользят десятки рук и сотни пальцев. Холод просачивается в самые кости. – Здесь есть бритва. Грейвз не собирается говорить призраку сделать это. На самом деле ему не хочется умирать. По крайней мере, он так думает. Свет включается до того внезапно, что Грейвз невольно зажмуривается. Кажется, именно в этот момент он успевает что-то заметить. А может, это просто блики. Он слышит скрип металла по фаянсу. Чувствует, как что-то пролетает мимо головы. И позади раздается громкий треск. Обернувшись, Грейвз видит, что кто-то швырнул бритву с такой силой, что она расколотила плитку на стене. – Черт, – говорит он, чувствуя, как волоски на руках – на каждом дюйме кожи – встают дыбом. Пытаясь спастись от пронзительного холода, Грейвз хватает халат. Придется сочинить что-то про бритву. Доказательств слишком мало для твердого заключения, но он чувствует уверенность, что темнота, сопровождавшая его от темницы, устроенной Гриндевальдом, до верхнего этажа Вулворт-билдинг, каким-то образом связана с Криденсом Бэрбоуном. Но призрак не хочет его смерти? Вернувшись в гостиную, Грейвз выбирает книгу с полки. Находит самое удобное кресло и садится. Начинает читать вслух, дожидаясь еды и, он надеется, портного. Многими этажами ниже Тина Голдштейн обедает за своим столом. Пока допуски, позволяющие вернуться к полевым заданиям, пересматриваются и обновляются, ей поручают бумажную работу. Но Тина не против: бумажная работа у авроров гораздо увлекательнее, чем в Отделе контроля палочек. За время своего увольнения она пропустила много интересных – и несколько невероятно глупых – дел. Вокруг другие авроры обсуждают свою работу. Большинство из них либо лично имели дело с мистером Грейвзом, либо изучали его письма и отчеты. Кое-кто из американцев даже допрашивал Гриндевальда. Слушать их истории куда более захватывающе, чем должно быть. Тине приходится прикрывать рот, чтобы спрятать улыбку. Мистер Грейвз, рассказывают авроры, взорвал ту дыру, где Гриндевальд пытался его похоронить. – У меня это до сих пор стоит перед глазами, – жестикулирует Стивенс чашкой кофе. – Везде пыль. Кирпичи превратились в песок. – Видели бы вы госпиталь, – вторит ему Фернандес. – Цела осталась только кровать. Я уж не знаю, что случилось с Грейвзом, или что сотворил с ним Гриндевальд… Она тихо присвистывает. – Он разберется, – говорит Стивенс. – Я даже не уверен, он ли это, – вставляет Хендрикс. – Утром мы допрашивали его по приказу мадам Пиквери и… Тина поднимает глаза: Хендрикс почесывает в затылке. – Даже не знаю. Странно там было. Все потемнело, книжный шкаф высотой со Стивенса повалился, как подкошенный. А Грейвз выглядел… Напуганным он выглядел, я бы так сказал. Нахмурившись, Тина возвращается к бумагам. Сама она не сильно об этом задумывалась, но Ньют каждый вечер общается с Криденсом через Куинни о… Ну, об Обскури. В гостиной находится примерно половина Криденса, остальная часть где-то в другом месте. Куинни не говорит, где именно. – Он не хочет, чтобы я знала, – объясняет она. – У него все лучше получается хранить секреты. Именно этого Тине сейчас и не хватает: клуб дыма, который хранит от нее секреты. Опустив голову, она занимается работой, время от времени откусывая от сандвича с копченой говядиной, в кои-то веки не напоминающего опилки. Разговоры про мистера Грейвза не стихают, и Тина продолжает вслушиваться. Удастся ли увидеть его до суда? Она знает, что Пиквери торопится, пытаясь успеть до того, как Гриндевальда экстрадируют. Она борется, но и она не всемогуща. И это очень нехорошо, потому что каждый знает: МАКУСА – одно из немногих мест, где преступников все еще казнят. По мнению Тины, это не так уж плохо – даже после всего случившегося. Когда она возвращается домой, Ньют и Куинни уже в гостиной с Криденсом, ужинают. Пахнет восхитительно. Но Тина останавливается перед занавеской, разделяющей комнаты, и складывает руки на груди. – Все нормально? – спрашивает Ньют. – Криденс, – говорит Тина своим самым строгим голосом. Силуэт молодого человека вздрагивает и распадается, отодвигаясь от тарелки. – Сегодня на работе я слышала разговоры. Криденс, ты ведь не жестокий. Она видит реакцию: темнота теряет человеческие очертания и собирается в кипящий клубок дыма. А еще Тина видит, что Ньют и Куинни смотрят на нее с очень озабоченными лицами. – Не вмешивайтесь, – предупреждает она. Наградив строгим взглядом Ньюта, а потом и Куинни, Тина напоминает себе, что в курсе, как они отдали Якобу Ковальски полный чемодан серебряной скорлупы. И не то чтобы особенно пытались это скрыть. – И что же, Криденс, – продолжает она. – Тебе надо оставить мистера Грейвза в покое. Он хоть знает, что это ты? – Что? – вскрикивает Куинни, взгляд ее мечется с Криденса на Тину и обратно. Криденс в свою очередь издает ужасный скрежещущий звук. – Эмм, – вставляет Куинни, – ты просила не вмешиваться, но… Криденс говорит, что мистер Грейвз все прекрасно знает. – Что? – лицо Ньюта озаряется любопытством. – Как… Как это возможно? Тина прижимает пальцы к вискам. – Криденс. Возможно, дело в этом, но у мистера Грейвза скоро суд. Он может… – Слова застревают у нее в горле. – Его могут убить из-за того, что он вступил с тобой в связь, и… Криденс взрывается, не дав ей договорить. Посуда летит во все стороны. Стопка газет у дивана превращается в конфетти. Куинни визжит. Ньют, пригнувшись, закрывает голову руками. Светильник падает на пол. – Криденс, – спокойно говорит Тина, – возьми себя в руки, пожалуйста. Криденс снова стягивается в тесный темный клубок. – Если ты бываешь рядом с мистером Грейвзом, то и сам об этом знаешь, – продолжает Тина. – Ты знаешь, Криденс. Возможно, это справедливо. Но я правда так не думаю. Она смотрит на бурлящую массу, которая является Криденсом Бэрбоуном – во всяком случае, его частью. – Кроме того, разве ты не хочешь… Ты не хочешь снова стать Криденсом? Я, например, с удовольствием вновь увидела бы твое лицо. Вздохнув, Тина понимает, что бессознательно тянется к нему. – Если половина тебя здесь, а половина преследует мистера Грейвза, то ты не целый ни тут, ни там. Правильно, Ньют? Ньют медленно опускает руки и поднимает голову. – Ну, да, – соглашается он. – Вероятно, то есть, в теории… Тина дело говорит, Криденс. – Видишь? – Тина указывает на Ньюта. – Я дело говорю. Куинни откашливается, привлекая внимание. – Криденс обещает над этим поработать, – сообщает она. И большего ожидать нет смысла. Никто не в силах распоряжаться Обскури. Тина просто знает, что Криденс примет верное решение. Он не плохой, с ним просто случилось много плохого. Следующие несколько дней наполнены событиями. Ньют покупает билет в Англию – на тот же пароход. На первой полосе «Нью-Йоркского Призрака» – история о предстоящем суде над Персивалем Грейвзом. Самое худшее, что, когда газета задается вопросом, а не был ли мистер Грейвз тайным последователем Геллерта Гриндевальда, Тина почти ей верит. Утром приходит женщина из офиса Селестины Ванагандр и передает Куинни два зачарованных письма: одно для Ньюта и одно для Тины. – Вас приглашают для дачи показаний в защиту мистера Персиваля Грейвза, – читает Тина за завтраком. – Вас также могут вызвать для выступления перед судом. Ньют смотрит на свое извещение, и Тина выпрямляется, пытаясь прочесть его вверх ногами. – О, – говорит, наконец, Ньют, поднимая глаза. – Сколько в Америке обычно длится процесс? – Недолго. При условии, что все ясно и нет сюрпризов. Ньют хмурится. Тина смотрит на письмо, затем на Ньюта. – Хотя это дело довольно необычное. – Значит, суд может затянуться? – Точно не скажу, но вполне возможно. Ньют дергает уголком рта. – Полагаю, мне придется менять билет. – Плохо, – Тина улыбается в чашку кофе. – Ты ведь так соскучился по чаю. – Не так уж сильно, – возражает Ньют. – Пойду позавтракаю с Криденсом, – говорит Куинни. – А вы тут развлекайтесь. ПРИМЕЧАНИЯ: Lex parsimoniae (Бритва Оккама) – методологический принцип, который в кратком виде гласит: «Не следует привлекать новые сущности без крайней на то необходимости».