Восставшие из руин

Разумеется, Тине приходится сообщить о вызове в суд своей временной начальнице. – Ясно, – говорит та, – полагаю, вы не будете брать смены в охране? – Вряд ли, – отвечает Тина слегка разочарованно. Она хотела бы увидеть мистера Грейвза – хотя бы чтобы самой убедиться, что он жив. Возможно – ну а вдруг – что-то в его внешности подскажет ей, что он невиновен или по меньшей мере остается человеком, заслуживающим уважения. Но ей едва ли удастся увидеть его до процесса. – А еще я бы хотела взять отгул, – говорит Тина, заслужив упрекающий взгляд, и жует внутреннюю сторону губы. – Мне очень надо … э-э-э… в прокуратуру. – Когда? – Завтра, – Тина потирает руки. Проблемы если и будут, то не слишком серьезные. Самое большое – схлопочет штраф. Начальница вздыхает, но бумаги подписывает. Прямо сейчас, думает Тина, Ньюта опрашивают в офисе адвоката. Честно говоря, она понятия не имеет, о чем: не то чтобы Ньют когда-нибудь встречал настоящего Персиваля Грейвза. К счастью, ей не приходится слишком долго гадать. – Они хотели знать про Обскуров, – рассказывает Ньют за ужином. – Похоже, Криденс, на суде ты был бы важной шишкой. Тина едва не давится. – Жаль, ты не можешь давать показания, – бодро продолжает Ньют. – Уверен, ты бы многое прояснил. – Ну конечно, заодно и сам угодил бы под суд, – вставляет Тина. – А, – спохватывается Ньют, – да, в самом деле. По каким-то причинам эта перспектива тревожит Криденса куда меньше, чем мысли о том, что к мистеру Грейвзу может быть применена высшая мера наказания. Он извивается и шипит, но ничего не разрушает. Тина полагает, дело в том, что Криденс уже умирал однажды. Какой смысл бояться повторения? – Ну как? – спрашивает она. – Есть прогресс в… ну, объединении? – Не сегодня, – отвечает Куинни. – Он думает, что его вторая часть либо где-то застряла, либо просто не хочет уходить от мистера Грейвза. Тина в курсе, где держат мистера Грейвза и сколько там уровней защиты. Остается только удивляться, как Криденс вообще туда проник. На следующий день Тина идет на работу только на полдня. Встреча с госпожой Селестиной Ванагандр назначена после полудня, однако Тина уходит немного раньше, чтобы успеть поесть, прежде чем трансгрессировать за реку. Она гадает, что спросит у нее адвокат Грейвза и не заставят ли ее свидетельствовать против него в суде. И, если ей будут задавать вопросы про Криденса, сможет ли она скрыть, что он жив – в той или иной форме. Стоит Тине выйти из Вулворт-билдинг, как ее берут за локоть. – Ньют? – Привет, – говорит он, пока Тина пытается убедить свое сердце не выскакивать из груди. – Я тебя напугал? Тина отмахивается: она задумалась и теперь расплачивается. – Я знаю, что у тебя встреча в полдень, – говорит Ньют. – Но подумал… Может, пообедаем? Я мог бы… Тина смотрит на него, рука Ньюта все еще на ее локте. – Можно я пойду с тобой? – спрашивает он. – Я знаю, как туда добраться. – Я знаю дорогу до Бруклина, мистер Скамандер, – поддразнивает Тина. Но уголок его рта опускается. – Да, конечно. – Давай мы там вместе пообедаем, – предлагает она. – За рекой есть несколько отличных местечек. Жаль, что ты не успел как следует осмотреться. Оказавшись на другом берегу, они углубляются в город. Схватив Ньюта за руку, Тина тянет его за угол возле Проспект парка. Быть может, если Ньют согласится ее подождать, они смогут прогуляться? Но вместо этого она говорит: – Тебе понравится. Там очень… естественно. Природно. Кривая усмешка Ньюта на этот раз выглядит более искренней. – Я действительно предпочитаю природу многим другим вещам, – отзывается он. «Эдем» несколько неоднозначное место, когда дело доходит до законов о секретности МАКУСА. Но без магии туда не попасть, а растения, технически говоря, не являются волшебными существами. Теперь Тина видит, как ловко ресторан балансирует на грани закона, но в детстве она просто считала его самым прекрасным местом на земле. Она оглядывается посмотреть на реакцию Ньюта. Цветы свисают с потолка, бросая свет на столы, поросшие мхом и засыпанные листьями. – Ого, – негромко тянет Ньют, и Тина выдыхает, сама не замечая, что задерживала дыхание. За обедом – они едят суп и очень свежий салат – Ньют смотрит на сад вокруг даже больше, чем на Тину. И все равно она чувствует себя вознагражденной. И тоже смотрит. Каждый раз, когда она сюда приходит, здесь немного по-другому. Офис Ванагандр всего в нескольких кварталах. Они идут туда пешком, хотя Ньют предлагает Тине руку. – Добрый день, – говорит Тина. – Я… – Мисс Голдштейн? – уточняет женщина за столом. – Да, вас ожидают. Тина поворачивается к Ньюту: – Ну что, увидимся? Он пожимает плечами, спрятав руки в карманы. Тина проходит через дверь из красного дуба без особой надежды на то, что Ньют будет ее ждать. И все равно надеется, что встреча продлится недолго. – Да? – У женщины серебряные волосы, заплетенные в длинную косу. – Чем могу помочь? – Я… Я Тина Голдштейн. Мне назначено в полдень… дать показания. – Вы опоздали, – говорит женщина. – А я Селестина Ванагандр. Надеюсь, в суде вы будете более пунктуальны. Тина нервно теребит рукав пальто. – Мой первый вопрос, – начинает женщина. – Считаете ли вы, что Персиваль Грейвз должен умереть? – Нет! Ответ вылетает сам собой. Ванагандр перехватывает ее взгляд. Радужки у нее почти такие же серебряные, как волосы, практически сливаются с белками. – Хорошо. Теперь садитесь. Я хочу задать вам несколько вопросов о Криденсе Бэрбоуне. И она задает вопросы – очень обстоятельные. Но Тина отвечала на такие уже раз пятьдесят. Как вы встретили Криденса Бэрбоуна, Обскура? Разговаривали ли вы с мистером Грейвзом о мистере Бэрбоуне? Вы представляли их друг другу? Вы подозревали, что мистер Бэрбоун – Обскур? Потом Ванагандр спрашивает: – Каковы ваши отношения с Элизабет Кемпер, также известной под именами Элизабет Лисовски и Модести Бэрбоун? – Я не… Я видела Модести только мельком. Знала ее лишь со слов Криденса… мистера Бэрбоуна. – Были ли у вас основания предполагать, что девочка – волшебница? – Я не… не знаю, – говорит Тина. – Я видела ее только один раз, и мне неоткуда было знать… Ну, я думала, что, может быть, Мэри Лу Бэрбоун волшебница или что-то знает про магический мир, но дети… нет. Селестина Ванагандр фыркает, вероятно, иронически. – Достаточно. Полагаю, вы не изменили своего мнения касательно причины вашей прошлой судимости. – Нет, – говорит Тина. – И вы знаете, что эти сведения могут быть использованы в суде. «Теперь знаю», – думает Тина. А вслух говорит: – Конечно. Женщина с длинными серебряными волосами и серыми глазами просматривает записи зачарованного пера. Руки без перчаток выдают ее возраст, но в этом нет ничего успокаивающего. Она не мать и не матрона – иссушенная кожа на руках Ванагандр выглядит потертой от усилий, затраченных на выживание. Эту женщину не сломила ни оспа, ни политика. – Вы все еще здесь? – спрашивает Ванагандр. – Вы не отпускали меня, – отвечает Тина, неуверенная, не пропустила ли чего. – Я не профессор, мисс Голдштейн. Но вы свободны. Когда Тина выходит из офиса, Ньют почему-то все еще ждет. – Ты на удивление быстро, – замечает он. – Хочешь прогуляться в парке? – спрашивает она. Ньют улыбается. В парке холодно, что неудивительно для конца декабря. Тина натягивает шарф на лицо и говорит: – Весной здесь гораздо приятнее. – Как по мне, здесь и сейчас красиво, – отвечает Ньют. Тине тепло под шарфом. За рекой, глубоко под Вулворт-билдинг, в нижнем Манхэттене, ассистент из офиса госпожи Селестины Ванагандр приносит стопку нотариально заверенных форм, требующих показаний от Геллерта Гриндевальда. Особенно выделяются подписи уполномоченного Майнуса и начальника Лимуса. Если бы это было необходимо, офис бы заставил расписаться и саму Серафину Пиквери. Только после того, как ассистент уходит, аврор вздыхает. – Не знаю, что эти змеи надеются из него выудить, – говорит она. – У нас на него вообще ничего нет. Но на следующий день прибывает короткий список вопросов из офиса Ванагандр. Там есть даже подписи должностных лиц из Министерств – Ванагандр подходит к делу весьма обстоятельно, даже авроры с этим согласны. Сам Лимус спускается задавать вопросы. – Почему вы снова допытываетесь о Персивале Грейвзе? – осведомляется Гриндевальд в ответ. – Вы уже несколько недель расспрашиваете меня об этой жалкой шавке. Я думал, те ответы, что я уже дал, вас удовлетворили. – Знаете, – говорит Гриндевальд, – семья Грейвза имела некоторый вес там, откуда произошла. Но, разумеется, всем известно, что чистокровные маги, перебравшиеся в Америку в те далекие времена, сделали это потому, что здесь было единственное место, где можно было погрузиться в разврат без последствий со стороны семьи. Он ухмыляется. – Разве не так была основана ваша маленькая школа? Полукровки, сквибы и слабаки без палочек. Стыдно, правда? Посмотрите только на глупые законы, которые вам пришлось утвердить. И Перси продолжает эту великую американскую традицию, развлекаясь с выродком. Понятное дело, он знает, что все сказанное им, записывается. Начальник Лимус не нарушит протокол даже для кого-то столь отвратительного, как Геллерт Гриндевальд. – Вы уже нашли тело? – спрашивает он. – Поэтому снова задаете вопросы? Правда, если бы он так много не болтал, они бы не вытянули из него ни крупицы пользы. Но Лимус следит за допросом уже несколько дней. И Гриндевальд ничем не отличается от других жуликов: дай ему достаточно веревки, и он повесится сам. – Можно подумать, вы решили судить мертвеца, – размышляет Гриндевальд. – Спрашиваете, помогал ли он мне… Он моргает. – Разве что… И снова моргает. – Нет, – говорит он. – Это… невозможно. Не может быть! Не говорите, что он выжил! Персиваль Грейвз мертв! Но Лимус только задает очередной вопрос из списка. И весь исходящий пеной и ядом гнев записывается, чтобы быть озвученным в суде. Гриндевальд кричит, изрыгает ругательства, клянется, что как только он освободится, он сровняет МАКУСА с землей и похоронит Персиваля Грейвза так глубоко, что его не найдут, пока не сменятся три поколения под эгидой нового порядка Гриндевальда. Под фундаментом Вулворт-билдинг живет нечто злобное. Безумец – истощенный, закованный – уверенный, что смерть можно держать под каблуком, надо только найти правильную обувь. Некто, кто считает любовь и доброту брешью в броне. С правильным оружием даже самые сильные люди и самые ужасные создания могут быть убиты, если знать, куда ударить. У него отменные способности к магии и еще более отменные – к обнаружению слабостей. А еще нечто злобное живет на верхних этажах Вулворт-билдинг. Авроры, охраняющие Персиваля Грейвза, думают, что это он. Мистер Грейвз думает, что это призрак Криденса Бэрбоуна. Но Криденс не умер. Он знает, что не мертв. Он разлетелся на миллионы кусков. Все дурное и испорченное в нем обнажилось одним махом: легион бесов, брошенных в озеро. И от Криденса ничего не осталось. Это страшно – знать, что все ужасное, все, чего он боялся в себе, правда. Как Иов сохранял веру, невзирая на все бедствия, как Иаков боролся с ангелом, требуя благословения, так Криденс всю жизнь сражался с собой. Его безверие и неудачи умножали гнев, который сжигал его тогда и до сих пор пылает внутри. Он возродился в дыму и адском пламени. Самое нечестивое существо в мире живет на верхних этажах Вулворт-билдинг, и имя ему Криденс. Он выдернул Персиваля Грейвза из-за стены и последовал бы за ним до самых ворот Ада. Много дней он держался очень тихо, очень неподвижно, невидимо. Он не хочет умирать снова. Так что он слышал версию событий от мистера Грейвза – тех событий, которые произошли скорее с Криденсом Бэрбоуном, чем с ним. Мистер Грейвз сказал, был другой человек. И все ему поверили. Со временем поверил и Криденс. Но это не уменьшило его ненависть, не умалило его собственную испорченность и зло. Пришел другой человек и надел лицо Персиваля Грейвза, чтобы манипулировать Криденсом Бэрбоуном, чтобы касаться его и использовать в своих целях. Если бы не Персиваль Грейвз, этого не произошло бы. Если бы не мистер Грейвз, он был бы жив. (Но он не мертв.) Если бы не мистер Грейвз, он не стал бы огнем и горьким пеплом. (Это всегда было у него внутри.) Если бы не мистер Грейвз, он до сих пор торчал бы в церкви из необработанного дерева и жести, рядом с женщиной, которая не была ему матерью, и понятия бы не имел, каково это, когда прикосновения не причиняют боли. Поэтому, оставаясь с мистером Грейвзом наедине, Криденс дает знать о своем присутствии: выключает свет, бьет посуду, ломает мебель. Дергает мистера Грейвза за одежду. Делает воду в ванне ледяной. Он не может оставить мистера Грейвза. Даже зная, что, наверное, мог бы снова стать Криденсом. Если бы ушел отсюда. Если бы присоединился к той своей части, что поселилась в гостиной Тины Голдштейн. Но он не может. Так что будит мистера Грейвза в три часа ночи, открыв все краны и швыряясь книгами в стены. Персиваль Грейвз, проснувшись, морщится. – Все равно не мне за это платить, – говорит он. – Продолжай, Криденс. Это приводит его в ярость. Он стаскивает с мистера Грейвза одеяло. Сгребает его новую одежду и обувь и роняет на залитый водой пол ванной. Но ничто из этого не уязвляет мистера Грейвза. Тот пожимает плечами, переворачивается на другой бок и явно намеревается спать без одеяла. Все, чего хочет Криденс – заставить мистера Грейвза испытывать такую же боль, какую чувствует он, боль, какую причиняет ему вид мистера Грейвза. Но когда он держал мистера Грейвза за горло, мешая дышать, то отпустил раньше, чем следовало. И когда мистер Грейвз предложил ему бритву, Криденс отшвырнул ее прочь вместо того, чтобы приставить к этому идеальному горлу. Потому что самое дурное, самое испорченное в Криденсе, хуже даже, чем его магия и отсутствие веры – это то, что он чувствует к мистеру Грейвзу. Если бы он вырвал себе глаза, прежде чем обратить взор на Персиваля Грейвза. Если бы он отсек себе левую руку прежде, чем коснуться Персиваля Грейвза. Если бы отгрыз себе губы, прежде чем почувствовать ими тепло Персиваля Грейвза. А теперь у него нет ни глаз, ни рук, ни губ, и все-таки Криденс хочет Персиваля Грейвза так же грешно, как когда впервые коснулся себя левой рукой в мыслях о нем. Криденс смотрит на кровать, где спит, больше ничем не прикрытый, мистер Грейвз. Сон – это что-то для тела, а он больше не тело. Он бы подумал, что желание тоже присуще лишь телам, но Грейвз спит обнаженным, и Криденс наблюдает, как опускается и поднимается его грудная клетка, с болезненной страстью. Хотел бы он тоже иметь тело, такое, какое могло бы устроиться у мистера Грейвза в объятиях. Мистер Грейвз спит беспокойно, ворочается. Сводит брови над закрытыми глазами. Стонет и шепчет бессмыслицу. А потом, без всякого предупреждения, распахивает глаза. – Криденс? Мистер Грейвз произносит его имя, и Криденс – спичка, которой чиркнули о грубую подошву. Он искрится, пылает и исходит дымом. Когда мистер Грейвз садится, Криденс видит каждое ребро, каждый позвонок под кожей. Каждый волосок, каждую родинку, каждый шрам. Он видит больше, чем следует, больше, чем позволил бы сам мистер Грейвз. Кожу, которая слишком тесно прилегает к кости там, где месяц назад было больше плоти. Он видит вещи даже более интимные и непристойные. Сев на краю кровати, мистер Грейвз с гримасой боли берет себя в ладонь. Он стонет. Шипит грязные слова. Вздыхает. – Не могу, – говорит он сквозь зубы. – Не могу. Он сглатывает, и Криденс смотрит, как движется его горло. Мистер Грейвз трет глаза, покрасневшие, обведенные темными кругами, потом встает и выходит из спальни. Криденс следует за ним клубами и завитками, не желая и не будучи в силах оставлять его одного. Поверх звука льющейся воды мистер Грейвз вздыхает: – Я бы почти не возражал, если бы ты сделал воду холодной. Но Криденс не делает. И мистер Грейвз больше не трогает себя. Криденс наблюдает, как он бреется и расчесывает волосы, как надевает один из своих костюмов. Он не реагирует, когда Криденс тянет его за рукава. А когда вещи летят на пол, мистер Грейвз оставляет их валяться. – Сегодня начало процесса, – говорит он. – Нет смысла возвращаться в постель. С тиканьем часов к ним приходит рассвет. Еще до восхода солнца приносят завтрак. Потом приходит Селестина Ванагандр. Авроры, неизменно бдящие под дверями, надевают на мистера Грейвза наручники. Все уходят вместе, хотя никто не замечает Криденса. Он не хочет, чтобы его видели. Все вместе они идут через обширное открытое пространство Вулворт-билдинг в зал Высшего суда МАКУСА. Здесь, по сути, нет дверей, и все-таки Криденс останавливается у некой черты на каменном полу. Толкая себя за черту, он чувствует, словно пытается войти в кирпичную стену. Ему кажется, если он нажмет слишком сильно, то окажется видимым – здесь, в окружении странных волшебников и колдунов. Он узнает женщину, которая приказала его убить: президент волшебников, очевидно, и подруга мистера Грейвза. Тут не место демонстрировать силу, думает Криденс, если он, конечно, не хочет посмотреть, удастся ли обмануть смерть во второй раз. Тина Голдштейн в своем сером пальто проходит мимо него и занимает место слева. Волшебницы, волшебники и другие существа в ярких одеждах, с блокнотами и фотоаппаратами, садятся справа. Разумеется, каждый из этих людей был вызван в качестве свидетеля или заполнил все необходимые бумаги, чтобы посетить процесс десятилетия: Магический Конгресс США против Персиваля Бомейна Грейвза. Серафина Пиквери, одетая в черное и золотое, открывает заседание – через несколько секунд после того, как Ньют Скамандер, пройдя прямо сквозь Криденса, вздрагивает и садится рядом с Тиной Голдштейн. – Самсон Робовиц – представитель Конгресса в деле против Персиваля Грейвза, – говорит Пиквери безучастно. – Селестина Ванагандр – защитник. По обе стороны президента стоят крупный, но довольно ординарной внешности мужчина и очень немолодая женщина с седыми волосами. За ними еще больше людей, тоже не представляющих из себя ничего особенного, должно быть, волшебники, поддерживающие президента. Криденс не хочет уходить, но и оставаться ему не слишком хочется. Это чувство, которого он не понимает, он делит со всеми основными участниками этого процесса. Тина Голдштейн находит выбившуюся нитку в левом обшлаге пальто и старательно ее ковыряет. Ньют Скамандер, склонив голову, рассматривает свои штанины, заткнутые в ботинки. Серафина Пиквери смотрит прямо перед собой, даже когда Персиваля Грейвза уводят в сторону, чтобы Самсон смог начать выступление. Предъявляются обвинения, которые Криденсу Бэрбоуну совершенно ни о чем не говорят. Он примерно представляет, что такое государственная измена, но понятия не имеет о Статуте Секретности или Законе Раппапорта. Статьи предполагаемых нарушений Грейвза ничего для него не значат, но их много. Потом начинается представление доказательств, и Робовиц с Ванагандр передают аврору стопки бумаг, которые тот в свою очередь вручает человеку, стоящему позади Пиквери. Долгие минуты перетекают в часы, Робовиц и Ванагандр спорят о том, что должно быть подано в суд: письма Криденса Бэрбоуна, записи показаний Геллерта Гриндевальда, отчеты Тины Голдштейн, сделанные с марта по ноябрь этого года. Каждый из них предоставляет список свидетелей, большинство из которых уже сидят по левую сторону. Свидетелей все еще обсуждают, когда объявляется перерыв на обед. Но закованный Персиваль Грейвз не покидает зал суда. И предполагаемый призрак Криденса Бэрбоуна тоже не покидает линию, у которой застрял. После обеда юристы продолжают спорить насчет людей, которых хотят вызвать для дачи показаний. – Элизабет Кемпер, – объявляет Селестина Ванагандр. – Протестую! – восклицает Самсон, как и на всякое имя, названное Ванагандр. – Ребенок, госпожа Президент? Защита намеревается вызвать для дачи показаний ребенка! Это граничит с непристойностью. – Госпожа Президент, если сторона обвинения не согласна с тем, чтобы ребенок слушал ее аргументы, – говорит Ванагандр, – я добавлю показания Элизабет Кемпер к письменным свидетельствам. – Не вижу причины, почему ребенок способен свидетельствовать по данному делу более или менее, чем кто-то другой, – решает Серафина Пиквери. – До тех пор, пока прочие правила соблюдаются, я отклоняю протест. На правой стороне зала сверкают вспышки, и поднимается гул голосов. Наконец, сторона обвинения начинает выступление. Самсон Робовиц расхаживает по залу, как проповедник перед паствой, игнорируя место в центре, и перечисляет грехи Персиваля Грейвза. – Грейвз воспользовался своим положением, чтобы скрыть свои правонарушения и расширить возможности известного преступника Геллерта Гриндевальда, – говорит он. – Именно Персиваль Грейвз использовал свой статус, чтобы начать отношения – физические отношения – с Обскуром, благодаря чему существо впоследствии было мобилизовано для нападения на город. Когда он заканчивает речь, для Селестины Ванагандр остается очень мало времени. Но ей и не нужно много. Со своей длинной косой, заколотой на затылке, как птичье гнездо, она встает за стол в центре зала. – Госпожа Президент, – говорит она. – Я предоставлю суду доказательство, которое все скажет само за себя. Персиваль Грейвз сделал себя мишенью ужасного зла тем, что пытался ему противостоять. Это зло проникло в нашу страну, чтобы уничтожить ее, разрушить драгоценную тайну, которая защищает и волшебную и не-магическую Америку. Ванагандр смотрит налево, где стоит Самсон Робовиц – на полтора фута выше и вдвое шире нее. – Мистер Робовиц утверждает, что Персиваль Грейвз раскрыл магию людям, ей не обладающим, – говорит она. – Но люди, в раскрытии магии которым обвиняется Персиваль Грейвз, на самом деле обладают ей. Нет законов, которые запрещают аврору помогать волшебникам, подвергающимся жестокому обращению. Защищать членов магического сообщества – обязанность каждого аврора. Опершись руками о стол, Ванагандр подается к Пиквери. – И я уверяю вас, все доказательства подтверждают, что мистер Грейвз – величайший из ныне живущих американских авроров. Спасибо. И она отходит. На следующее утро «Нью-Йоркский Призрак» спрашивает: «ВЕЛИЧАЙШИЙ ИЗ НЫНЕ ЖИВУЩИХ АВРОРОВ?» Под заголовком снимок Персиваля Грейвза, изможденного, закованного в наручники, которого двое авроров приводят в зал суда. Тем утром Тина Голдштейн открывает газету и отправляет ее прямиком в мусор. Прошлым вечером Ванагандр сообщила, что Тина будет давать показания одной из первых, так что она вполне может ожидать на первой полосе «Призрака» собственное глупое лицо. Тина надеется, что ближайшие несколько дней будут заняты другими свидетелями. Она бы молилась об этом, если бы до сих пор продолжала молиться. Суд съедает все ее время, как это обычно делают все суды. Но теперь, выслушав перечень доказательств, Тина рада, что Ньют поменял билет. Похоже, процесс затянется надолго. Особенно, если учесть, что Самсон Робовиц, видимо, вознамерился возражать абсолютно всему, что говорит Селестина Ванагандр. – Плохо, что ты не можешь прийти. Я думаю, тебе было бы полезно послушать, что там говорят, чтобы ты знал, что происходит, – говорит Тина Криденсу. – Я не… То есть, никто не знает. Я не знаю, что он с тобой сделал, но это не все время был он. Ты же понимаешь, да, Криденс? Он, разумеется, не отвечает, и Куинни не отвечает за него. Она даже не встречается с Тиной глазами, когда та смотрит в ожидании хоть какой-то реакции. Чего-то, что подтвердило бы, что она сказала правильные слова. Тина вздыхает. – Хотя бы я буду знать, что здесь ты в безопасности. Второй день процесса начинается с ходатайства о прекращении дела: Ванагандр ссылается на то, что ни один не-маг не пострадал от прямых действий Персиваля Грейвза, а также на то, что Персиваля Грейвза судят за действия Геллерта Гриндевальда. Самсон от этого начинает топать и использовать свой самый громогласный голос, так что президент Пиквери вынуждена призвать его к порядку. – Протест отклонен, – говорит она. Остаток дня проходит в спорах над бумажными горами, предъявленными защитой и обвинением. Тина морщится, когда Самсон Робовиц зачитывает суду ее отчеты, используя их в качестве доказательства того, что «семья» Бэрбоунов была не-магической. Разумеется, он предоставляет и протокол ее собственного судебного дела, в котором говорится, что Тина сама нарушила Закон Раппапорта, стерев память Мэри Лу и Криденсу Бэрбоуну, как и многим другим. Она сжимает зубы и пережидает. Затем Ванагандр представляет доклад об Элизабет Кемпер, также известной как Элизабет Лисовски и Модести Бэрбоун. Сюда же приложено и расследование Департамента по охране детства. Заключение Департамента таково: Мэри Лу Бэрбоун удерживала Элизабет Кемпер, волшебного ребенка, против ее воли и подвергала физическому насилию – как саму девочку, так и других у нее на глазах. В качестве поддержки используется свидетельство Тины. А затем, перед обеденным перерывом, и Робовиц, и Ванагандр предъявляют письма, написанные Персивалю Грейвзу Криденсом Бэрбоуном. Вид этих писем удивляет Тину, которая не была в точности уверена, чего ожидала. Возможно, она думала, что это будут обычные письма – листки в конвертах, запечатанных воском. Но, разумеется, ничего этого у Криденса не было. Он писал на листовках из церкви Мэри Лу: на краях, пустых местах и поверх иллюстраций. Некоторые из писем содержат обычную информацию – такую же, как собирала Тина: о местах, где новые салемцы проводили собрания и раздавали листовки. Робовиц тут же предполагает, что Грейвз таким образом следил за не-магами для Геллерта Гриндевальда. – Или организовывал встречи наиболее удобным образом для молодого человека, недостаточно обеспеченного, чтобы иметь карманные часы, – говорит Ванагандр, прежде чем зачитать собственную подборку из писем. Там благодарности за еду, за добрые слова и даже за то, что Грейвз однажды перебинтовал Криденсу руку. – И для чего же мистеру Грейвзу бинтовать юноше раны, если он мог исцелить его заклинанием? – спрашивает Ванагандр. – Если, конечно, не с целью помочь нуждающемуся в помощи, скрывая при этом магию. – Протестую! – восклицает Робовиц. – Это чистой воды спекуляция! – А ваши аргументы, значит, не спекуляция? – Ванагандр обращается к пуговицам на его мантии, отказываясь поднять лицо и встретить его взгляд. Потом Самсон цитирует довольно милый отрывок из письма: «С тех пор, как я вас повстречал, я чувствую то же, что чувствовал, должно быть, Саул. Будто бы чешуя спала с моих глаз, и я стал способен видеть то, чего не видел раньше. И этими новыми глазами я желаю только смотреть на вас». – К чему это может относиться, – вопрошает Робовиц, – как ни к магии? – Протестую, – говорит Ванагандр. – Это спекуляция со стороны мистера Робовица. А еще я задаюсь вопросом, влюблялся ли он хоть раз в жизни. Со стороны мест для представителей прессы раздается смех. На перерыве Тина обедает рядом с Ньютом. Еда на вкус не то чтобы как опилки, но около того. – Криденс умеет… умел поэтично выражаться, – говорит он. – Даже не верится, – поддакивает Тина, но где-то между ребер тянет болью. Он не мертв, думает она. Ей не надо горевать о нем. Но трудно не думать об этой несправедливости. А если бы Тина Голдштейн могла молча жить рядом с несправедливостью, она не стала бы аврором. Остаток дня посвящен письмам, которых поразительно много. Все они, Тина знает, появились из тайника под столом мистера Грейвза. Она подслушала, что Грейвз писал ответы, но кто знает, что с ними случилось. Можно было бы, конечно, спросить у Криденса, но Тине не хочется причинять ему боль. На следующий день «Призрак» превосходит самого себя: «ТЕМНЫЙ РОМАН». Снимок Грейвза поместили рядом со снимком Обскури, разносящего угол здания. Изображение извивается и кипит, от него, даже напечатанного, веет ненавистью. Тина отправляет газету в ведро. – Эй! – возмущается Куинни. – Там же еженедельный вкладыш от «Заклинателя»! Выудив «Призрака» из ведра, она бросает взгляд на первую полосу и роняет газету обратно. – Забудь, – говорит она и идет мыть руки. Вместо чтения Тина расспрашивает Куинни о сплетнях в Отделе палочек, которые она больше не имеет возможности слышать. Куинни болтает с очевидным удовольствием, наверное, потому, что никто больше в квартире такого желания не имеет. Тина и Ньют вместе идут в суд и сидят бок о бок. Тина смотрит в центр зала, Ньют разглядывает свои ботинки. Но он слушает. Тина подозревает, что у него какой-то зверь под пиджаком или в штанине, однако она продолжает следить за процессом, даже когда там просто расхаживает туда-сюда Робовиц или Ванагандр размахивает руками. Сегодня рассматриваются находки авроров, опрашивавших Геллерта Гриндевальда. Пресса сходит с ума, шорох самопишущих перьев слышен даже там, где сидит Тина. Она пытается сосредоточиться на процессе, хотя правду там рассмотреть так же трудно, как… Как Обскури в облачный вечер. Робовиц приводит сильный аргумент: ничего из слов Гриндевальда не заслуживает быть услышанным, потому что ничему из того, что он говорит, нельзя верить. Но кое в чем Гриндевальд довольно прямолинеен: он стремился отомстить Персивалю Грейвзу и воспользовался отношениями между Персивалем Грейвзом и Криденсом Бэрбоуном. Грейвз, как и сама Тина, расследовал возможную связь между церковью Бэрбоунов и детьми и опасной и необъяснимой магической активностью в Нью-Йорке. Гриндевальд притворился Грейвзом, чтобы найти источник этой активности и использовать в своих целях. А, и еще он открыто признается, что уволил Тину Голдштейн и пытался ее казнить. Услышанное Тину странным образом успокаивает. Но действительно ли это правда? Ведь Гриндевальд лжец и преступник. К концу дня у Тины раскалывается голова. Ньют выглядит ужасно бледным. Куинни открывает дверь с горячим какао наготове. На четвертый день процесса Тина отправляет «Призрака» в мусор, даже не открывая. Предъявление доказательств формально завершено, и Тину вызывают выступить перед судом. Под многочисленные фотовспышки она встает и идет в центр зала. Тут слишком много журналистов и вообще слишком много людей, но ей не привыкать. За годы работы она не раз давала показания. И перед самой Серафиной Пиквери защищалась против обвинения в использовании магии перед, а потом и против Мэри Лу Бэрбоун. Да, тогда защита ей не очень-то удалась. Это определенно вылезет на поверхность. – Мисс Порпентина Голдштейн, – говорит Селестина Ванагандр. – Пожалуйста, расскажите суду, как вы повстречали Криденса Бэрбоуна. И она рассказывает. Ничего нового. Даже когда Самсон Робовиц устраивает перекрестный допрос. Ей просто нечего больше сказать. Сколькими способами можно говорить об одном и том же? Эти вопросы задавали ей слишком часто, да и рассказ причиняет куда меньше боли теперь, когда Тина знает, что Криденс у нее дома в гостиной. Она заполнила все формы и написала все отчеты. Она получила разрешение говорить с Криденсом Бэрбоуном в рамках своего расследования об Обществе противодействия магии Нового Салема. Она не знала, что он Обскур. Она толком не понимала, что такое Обскури, пока Ньют Скамандер не рассказал ей. Она не знала, что Модести Бэрбоун – это Элизабет Кемпер. Она выяснила, что Мэри Лу Бэрбоун – потомок Бартоломью Бэрбоуна. – В Ильвермони не так уж много рассказывают об Обскурах, – говорит Тина Голдштейн. – Но по истории у меня были самые высокие отметки в классе. Когда дело доходит до Грейвза, она остается профессионалом. – Мистер Грейвз был моим начальником. Мы не были друзьями. Мы не общались достаточно для того, чтобы я знала, что у него происходит в личной жизни. – Но вы разговаривали с Криденсом Бэрбоуном? – спрашивает Робовиц. – И он ничего не говорил о своих отношениях с мистером Грейвзом? – Я никогда не спрашивала, – отвечает Тина. – И с мистером Бэрбоуном я тоже не находилась в дружеских отношениях. Он был потенциальным свидетелем, я время от времени его проверяла. Больше всего мы общались после… после того, как я использовала при нем магию. – А потом? – нажимает Робовиц. – Мистеру Бэрбоуну стерли память, – говорит Тина. – Я не предполагала, что он будет меня помнить. – И все? – спрашивает Робовиц. – Вы больше никогда не встречали мистера Бэрбоуна? – Я не общалась с мистером Бэрбоуном до тех пор, пока не выяснилось, что он Обскур. Мистер Скамандер распознал его, увидев в моих воспоминаниях – после того, как эти воспоминания едва не привели меня к казни. В последний раз я видела мистера Бэрбоуна целым под станцией Сити-Холл. К тому времени было вполне очевидно, что он источник Обскури. – Вы говорили, что не знаете, что такое Обскури, мисс Голдштейн, – напоминает Робовиц. – Это было уже после того, как мистер Скамандер рассказал мне о многих существах, о которых я не знала прежде. Вы, должно быть, помните, что одно из этих существ помогло МАКУСА стереть память примерно пяти миллионам не-магов Нью-Йорка. Это было в газетах. Пожалуй, она сказала больше положенного, но это все равно приносит некоторое удовольствие. Тина признается в своем преступлении снова и снова: она использовала заклинание, чтобы не дать женщине, происходящей из семьи, известной своим отношением к беглым Охотникам за головами, и дальше мучить молодого человека, чья магия питала нечто темное и очень могущественное. Это было незаконно. Но было ли это неправильно? На следующий день «Призрак» называет ее героем, но Тина выбрасывает его, даже не глядя на первую полосу со своим снимком. Дальше дают показания авроры, нашедшие мистера Грейвза. Потом – женщина, узнавшая Элизабет Кемпер. Потом – поочередно двадцать авроров, которые допрашивали Геллерта Гриндевальда. Потом выступает французская ведьма, едва пережившая одну из стычек Гриндевальда и Грейвза в Шварцвальде. Через переводчика она объясняет, что ей пришлось остановить себе сердце, чтобы не истечь кровью. Через неделю защита вызывает Ньюта Скамандера. – Пожалуйста, назовите свое имя для протокола, – говорит Селестина Ванагандр. – Ньютон Артемис Фидо Скамандер, – отвечает он, глядя налево. Тина невольно задается вопросом, не высматривает ли он ее в толпе. Но она понимает, что из центра зала вообще трудно что-либо разглядеть: все огни направлены на тебя, а не на людей вокруг тебя. – Обычно меня называют Ньют, – добавляет он. – Чем вы занимаетесь, мистер Скамандер? – В настоящее время я работаю над книгой о волшебных животных. – И вы привезли некоторых из этих животных с собой в Нью-Йорк? – Да, – признается Ньют. – Привез. – Не могли бы вы рассказать о некоторых из существ, которых вы доставили на территорию, находящуюся под юрисдикцией МАКУСА? В частности, где вы их приобрели и что бы вы хотели, чтобы суд о них знал? Самсон Робовиц в стороне громко вздыхает. – Протестую! – пыхтит он. – Это займет вечность, и какое это имеет отношение к делу об измене? Серафина Пиквери смотрит на Селестину Ванагандр. – Какое это имеет отношение к делу? – спрашивает она. – Я устанавливаю компетентность свидетеля, госпожа Президент. – Свидетель должен ограничиться тремя существами, – распоряжается Пиквери. – Выбирайте с умом, мистер Скамандер, и не тратьте время суда. Ньют поднимает на нее глаза, потом смотрит в столешницу и сглатывает. – Мистер Скамандер, – говорит Ванагандр, – прошу. Ньют откашливается, не поднимая головы. – Есть Дугал, он камуфлори, – начинает он. – Как правило, я даю животным имена, как только они ко мне попадают. Это вопрос уважительного отношения. Большинство волшебных существ гораздо умнее не-магических, но даже многие не-магические существа понимают, когда к ним обращаются по имени. Ньют немного отвлекается, но быстро возвращается к теме. – Я нашел Дугала в джунглях Лаоса… Французского Лаоса на юго-востоке Азии. Как вам, вероятно, известно, шкуры камуфлори высоко ценятся, потому что из их шерсти изготовляются мантии-невидимки. Возможно, дело в этом, а может, то был несчастный случай… хотя вряд ли, если учесть, что камуфлори обладают некоторой способностью к предвидению… Он хмурится. – Я пытаюсь сказать, что Дугал был ранен, когда я его нашел, и вполне естественно, что я решил его вылечить. Этим я занимался на обратном пути в Гонконг из Индии. Я договорился с коллегами – волшебниками – что Дугала вернут в Лаос, но он не захотел уходить. Камуфлори очень милые создания, такие же умные, как шимпанзе, но более спокойные. Камуфлори можно доверить ребенка или другое животное так, как ни одному волшебнику в здравом уме не пришло бы в голову доверять шимпанзе. Ньют кивает сам себе, удовлетворенный ответом. – Да, Дугал, – говорит он. – Если бы мне пришлось выбирать любимчика, что было бы довольно несправедливо с моей стороны, я сказал бы, что это одна из моих лечурок, Пикетт. Он улыбается. – У меня много лет живет целая колония лечурок. Они попали ко мне в Шотландии, их жилье уничтожило пожаром. Одна моя подруга… то есть, знакомая, направила меня туда, потому что то место было хорошо известно как источник древесины для палочек. Лучшие деревья часто привлекают волшебных существ. Пикетт из второго поколения, но я беру в свои путешествия всю колонию. Если честно, я понятия не имею, как бы ускользнул из-под ареста здесь, в Америке, без Пикетта. Не хочу рекламировать его местным непорядочным людям, но у нас в Британии хорошо известно, что лечурки умеют открывать любые замки. Вот, Пикетт. В общем и целом, лечурки очень мирные и застенчивые, особенно Пикетт. Но я никогда за него не волновался, потому что лечурка запросто выколет человеку глаза, если дереву – или карману – где она живет, кто-то угрожает. Ньют снова улыбается, думая, что, если уж на то пошло, это приключение сделало Пикетта немного смелее. Конечно, их отношения пострадали, но они оба теперь знают, что Пикетт не трус. Во всяком случае, когда это очень надо. – Одним из сбежавших животных была самка взрывопотама, довольно редкий африканский зверь, которого я повстречал в Намибии. Местные колдуны рассказали, что она уже некоторое время живет одна, и настояли, чтобы я забрал ее с собой. Я назвал ее Бетси, хотя, по правде говоря, не думаю, что ей есть дело до имени. В общем и целом, издалека взрывопотамы довольно сильно напоминают африканских белых носорогов. Он взмахивает рукой. – Все из-за рога. Но рог взрывопотама способен пронзить любой материал: от кожи до металла – и впрыскивает в незадачливую цель взрывчатую жидкость. Разумеется, животное не атакует, если его не провоцировать, но последствия атаки обычно катастрофические. Вы можете представить, какой угрозой для популяции является обычный брачный сезон. Чувствуя себя как на особенно увлекательной лекции, Ньют продолжает: – Их рога, хвосты, а также взрывчатая жидкость, которая так и называется Взрывчатая Жидкость, используются в зельях африканских колдунов, и ограниченный импорт позволяется в большинство стран магической Европы – под строгим контролем, разумеется. По очевидным причинам. Но когда речь заходит о животном, чьи части используются для магических манипуляций и стоят денег, никто не может сравниться с окками из Юго-Восточной Азии. Они немного похожи на центральноамериканских Пернатых Змеев, это родственные виды. Окками – покрытое перьями двуногое существо с крыльями и змеиным телом… – Мистер Скамандер, – прерывает его Ванагандр. – Это будет четвертое существо. – Ах да, – спохватывается Ньют. – Да конечно. – Но я думаю, вы проделали отличную работу, зарекомендовывая себя как специалиста и много повидавшего человека. – Спасибо. – А теперь, мистер Скамандер, – говорит Селестина Ванагандр, – у вас с собой было еще одно редкое существо, не так ли? Она становится между ним и госпожой Президентом. – У вас есть Обскури, верно? – Обскури, – говорит Ньют, подаваясь вперед, – не существо. – В таком случае, почему бы вам не поведать суду, чем вы его считаете? – Это паразитический сгусток магической энергии, – начинает Ньют. – Он поражает детей – детей, обладающих волшебными силами, которые из-за дурного обращения боятся своей магии или подавляют ее. Когда отношения между магами и магглами, то есть, не-магами, были более нетерпимыми, когда процветала охота на ведьм, для детей было вполне естественно не проявлять свою магию из боязни наказания. Это привлекает, точнее, создает Обскури, а его носитель называется Обскур. Ньют смотрит на Ванагандр, потом поворачивает голову влево. Ерзает. – Этот Обскури, которого вы привезли в Америку… где его Обскур? – спрашивает Ванагандр. Глядя в столешницу, Ньют говорит: – Это… это была восьмилетняя девочка из Судана. Я услышал доклады и подумал, что там, наверное, какое-то волшебное существо, нападающее на маггловский город. Я поехал туда и встретился с… Там были миссионеры, мои соотечественники в некотором роде. Британские англиканцы. По ночам что-то разрушало дома и устраивало пожары. Они решили, что это демон, но это… Ньют затихает, замирает. – Мистер Скамандер, – говорит Ванагандр. – Пожалуйста, продолжайте. – Простите. Это была девочка, они сказали, что ей восемь лет и что она очень больна. Я без труда убедил их, что я доктор, и они пустили меня к ней. Я сразу понял, что она не одержима, как они считали, но… Она действительно была очень больна. Умирала. Его плечи поднимаются и опускаются. – Поймите, я надеялся спасти ее. Всегда считалось, что именно Обскури убивает носителя. Мне удалось успешно их разделить, но потом девочка умерла. – Обскури девочки все еще у вас? – спрашивает Ванагандр. – Да. Без носителя он просто рассеивается, но мне удалось его законсервировать. Частично из научных побуждений, но также из желания почтить память девочки и ее страдания. – И этот Обскури, – начинает Ванагандр, – не тот же самый, который атаковал Нью-Йорк и убил троих не-магов? – Нет, – говорит Ньют. – Разумеется, нет. Никто не мог бы их перепутать. Обскури Криденса Бэрбоуна далеко выходит за рамки всего, что мы знаем о них на данный момент. – Что вы подразумеваете под этим, мистер Скамандер? – Считалось, что Обскуры доживают максимум до десяти лет. Веками все искренне верили, что Обскури не… не может появиться там, где магическое сообщество хорошо обустроено и защищено. Наше общество, что здесь, в Америке, что в Великобритании, верит, что мы умеем распознавать детей-волшебников и защищать их. Мы ошибаемся. С этими словами Ньют смотрит прямо на президента Пиквери, и в рядах журналистов снова сверкают вспышки. – Криденс Бэрбоун прожил вдвое дольше, чем считалось возможным для Обскуров. Его существование бросает вызов всему, что мы знаем о силе Обскури и нашей способности идентифицировать и предотвращать подобные трагедии, – говорит Ньют в лицо главе американского магического общества и представителю собственного правительства. – Мы все не смогли распознать как минимум одного Обскури в Америке, и не потому, что их не существует уже несколько столетий, а потому, что считалось, будто они не могут существовать. И что такого не может случиться с одним из наших собственных сограждан. – Спасибо, мистер Скамандер, – говорит Ванагандр. – У меня больше нет вопросов. Предоставляю слово стороне обвинения. Грузный мужчина вклинивается в пространство между Ньютом и президентом Пиквери. Разговаривая, он шагает туда-сюда. – Мистер Скамандер, – говорит он взбудоражено. – Прежде чем вы взялись за написание книги, чем вы занимались? – Министерство Магии наняло меня практически сразу после выпуска, – отвечает Ньют. – Сперва я работал в Отделе перемещения домашних эльфов, потом – в Подразделении зверей, которые оба входят в Отдел регулирования магических популяций. Теоретически, я все еще работаю в Подразделении зверей, хотя и взял творческий отпуск, чтобы завершить исследования в Северной и Западной Африке. – И как долго вы работаете в Министерстве? – Десять лет. Восемь из них – в Подразделении зверей. – Вы полагаете, этого достаточно, чтобы считаться экспертом? – Думаю, Селестина Ванагандр подтвердила мою компетентность, – говорит Ньют. – Разумеется, существуют вещи, которых я не знаю, но в этом и состоит цель моих путешествий и моей работы – узнать их. – И у вас столько опыта с Обскурами, что вы можете опровергнуть информацию, накопленную о них за века? – Я имею больше опыта, чем большинство людей накопили за века, – Ньют горбится. – Так что да, я могу это сказать. – Но скажете ли? – Я бы сказал в точности то, что уже сказал. А именно, что у меня больше опыта, чем некоторые собрали за века. Убедившись, что Ньют наотрез отказывается даже немного менять ответ, Робовиц меняет тактику. – Пожалуйста, расскажите суду, какова была заявленная цель вашего визита в Нью-Йорк? Ньют кивает и смотрит в стол. – Моей заявленной целью было приобретение Аполосской Пушишки для себя в качестве подарка на День рождения. – Было ли это настоящей целью вашего визита в Нью-Йорк? – Нет. Моей настоящей целью было проехать через Нью-Йорк в Аризону и выпустить Фрэнка, это птица-гром, я нашел его в частной собственности в Египте. – Каким образом птица-гром, обитающая в Северной Америке, попала в чей-то дом в Северной Африке? – спрашивает Робовиц. – Мне это неизвестно, – отвечает Ньют. – Понятия не имею. Очевидно, ее провезли контрабандой. Но владелец затруднился дать подробности. – Возможно ли, что птицу провезли в Египет таким же способ, как потом в Америку? В волшебном чемодане? Ньют поднимает глаза. Тина не может видеть выражение его лица, но Робовиц вдруг примерзает к полу, будто Ньют приложил его «Остолбеней». – Мистер Робовиц, – говорит Ньют. – Если бы я вывез птицу-гром в Египет, зачем мне возвращать ее обратно в Америку и отпускать? Я хорошо осведомлен, что существа, которых я ношу с собой в чемодане, редкие, а некоторые и довольно ценные. Он подбирает ноги из-под стола и садится прямо. – Если бы мой интерес к существам был только материального плана, я бы уж точно обзавелся обувью получше. Продал бы своего ниффлера гоблинам за пару галеонов. Не старался бы восстановить популяцию дромарогов, а забил бы обоих вместе с детенышем ради рогов. – И почему вы этого не сделали? – интересуется Робовиц. – Я не монстр, – говорит Ньют, высовывая потертые рабочие башмаки на обозрение суда. – Если честно, называть большинство контрабандистов и заводчиков магических существ монстрами, это оскорбление для существ. Пикирующий Злыдень не станет притворяться твоим другом, прежде чем сотрет тебе память и высосет часть мозга через глазницу. Он прячет длинные ноги под стол и складывает руки перед собой. – Чего я не могу сказать о некоторых человеческих существах. – Не можете? – переспрашивает Робовиц. – И почему же? Из-за того, что случилось во время вашего обучения в Хогвартсе? – Значит, вы подняли мое школьное дисциплинарное взыскание, – кивает Ньют. – Не потрудитесь сообщить об этом суду? – спрашивает Робовиц. Ньюту явно не хочется, но приходится. – Когда вы учились, ваш брат сражался на войне, не так ли? – Да, – подтверждает Ньют. – С 1914 года. – Вам было известно, что ваш брат в то время был знаком с мистером Персивалем Грейвзом? – Нет. Но – и я уверен, что он подтвердил бы мои слова – я не разговаривал с Тезеем практически столько же, сколько не вступал в контакт с Летой Лестрендж. – То есть, дружба вашего брата с Персивалем Грейвзом никак не повлияла бы на ваши действия касательно подозреваемого? – давит Робовиц. – Я никогда не встречал мистера Грейвза лично, – говорит Ньют. – Человек, который приказал меня казнить и покушался на жизни Тины Голдштейн и Криденса Бэрбоуна, несомненно был Геллертом Гриндевальдом. – Как вы можете быть уверены? – спрашивает Робовиц. – Если никогда не встречали Персиваля Грейвза лично? Ньют качает головой, и архитектура зала, стены и потолок отражают и усиливают его шепот «Простите меня». – У вас мои школьные записи, мистер Робовиц, – говорит он. – Наверняка там есть что-то про профессора Альбуса Дамблдора? Не могу сказать, что он рассказал мне все, что говорил Министерству и тем, кто охотился за Гриндевальдом. На самом деле он рассказывал мне очень мало. Не могу сказать, что узнал бы Гриндевальда самого по себе, но я знал, что человек, выдающий себя за Персиваля Грейвза, таковым не является. – Откуда вам было знать? – Робовиц снова вышагивает в пространстве между Ньютом Скамандером и президентом Серафиной Пиквери. – Он был злодей, – говорит Ньют. – Просто нет другого слова для человека, который воспринимает Обскури мертвого ребенка в рамках его полезности. Это полное пренебрежение к жизни, к ценности самой жизни. – И вы верили, что Персиваль Грейвз не способен на это, как вы выразились, «полное пренебрежение к жизни»? Даже притом, что вы признаете, что никогда не были с ним знакомы? – Что ж. Да, в некотором роде. В основном, из-за опыта общения с американским аврором Тиной Голдштейн – это и дало мне повод верить, что американские авроры не плохие. – Не плохие? Что вы под этим подразумеваете, мистер Скамандер? – Я имею в виду, что время, которое я провел, общаясь и наблюдая за аврором Голдштейн, с определенной долей правды убедило меня, что люди, работающие на МАКУСА, хорошие. Они верят, что делают хорошие вещи, правильные вещи. И, – продолжает он, когда Самсон Робовиц начинает ерзать, явно намереваясь что-то возразить, – это может быть довольно опасно, когда людей, верящих в то, что они хорошие и правильные, возглавляет кто-то, кто не является ни тем, ни другим. – Спасибо, мистер Скамандер, – говорит Робовиц. – Я уверен, что суд учтет ваше мнение. Но это лишь ваше мнение. И на этом Ньюта отпускают. Слушание заканчивается рано. За это время Тина успевает ногтем проковырять дырочку в рукаве, насквозь. Поднявшись из-за стоящего посреди зала стола, Ньют неловко шагает налево, где ждет, притопывая каблуками, Тина. Там, дальше, Персиваля Грейвза уводят двое авроров. Еще дальше часть Криденса Бэрбоуна улетает порывом холодного воздуха. Но Тина Голдштейн сидит и ждет. – Это было поразительно, – говорит она. – Ньют, твое выступление было просто… Вау. Она улыбается. Она улыбается с тех пор, как он назвал ее имя, и не может остановиться. – Спасибо, – Ньют уже знакомо поднимает уголок рта. – Ты заслуживаешь угощения, – говорит Тина. – Чтобы отпраздновать. – Чай? Может быть, с медом? – Да, конечно. Они приходят домой, Тина делает целый чайник чая, и они пьют его с медом. – В чай можно добавлять сахар и молоко, как в кофе, – объясняет Ньют, и Тина морщится. – Я пью черный кофе без сахара. Мой папа… Кстати, он не был волшебником… Так вот, он говорил, это потому, что я горькая пилюля. – Я нахожу тебя довольно сладкой, – говорит Ньют. – Уверен, Криденс со мной согласится. Правда, Криденс? Тине почти хочется, чтобы Ньют не втягивал в это Криденса – и не только потому, что без Куинни понять его очень сложно. А потом ее захлестывает вина, словно это неудобство может означать, что она вообще не хочет, чтобы Криденс здесь был. К тому времени, как Куинни возвращается домой, Ньют и Тина играют с Криденсом в какую-то странную разновидность шарад. Тина даже не слышит, как открылась входная дверь, только замечает розовое краешком глаза. Куинни стоит, прислонившись к стене, спиной к занавеске, без пальто. – Развлекаетесь? – спрашивает она, глядя на Тину так, что та отводит глаза. Даже если бы Куинни не умела читать мысли, Тина все равно смутилась бы. А сейчас она чувствует себя так, будто бегает внутри собственной головы, подбирая свои чувства и пытаясь распихать их обратно по коробкам и ящикам. – Вы так рано, – говорит Куинни. – Я думала, суд только-только кончился. Он какой-то бесконечный, все тянется и тянется… и все только о нем и думают. Я уже так устала. Куинни садится в кресло, которое Тина про себя уже называет креслом Криденса, а тот парит возле лампы, все еще принимая какие-то замысловатые формы. – А, – говорит Куинни, взглянув на Криденса, а потом на Ньюта. – Криденс благодарит, что вы взяли его в разговор. Криденсу она сообщает: – Разумеется, им пришлось взять тебя, дорогой. Если бы я узнала, что они этого не сделали, я бы обоих заколдовала во сне. Но они бы так не поступили. Они оба такие милые, вылитые котята. – Да, это мы, – соглашается Тина. – Просто парочка котят. – Полагаю, смотря какая порода кошки, – уточняет Ньют. Впервые за прошедшие дни Тина ложится спать усталая, но не опустошенная.