Восставшие из руин

В Вулворт-билдинг, не так уж далеко от Персиваля Грейвза и призрака, о котором тот молчит, Серафина Пиквери урывает три часа сна. Необходимость председательствовать в деле о государственной измене не отменяет прочих ее обязанностей. Она чувствует себя натянутой, как паутина. Теребя шелковый чепец, просматривает брифинги по вопросам безопасности касательно всплеска несанкционированного колдовства в юго-восточном Арканзасе. Подозреваемая – ведьма, чей двоюродный брат сквиб был повешен не-магами – по-прежнему на свободе. Несколько месяцев назад такая проблема считалась бы крайне важной. Она и сейчас таковой остается, но… Нечто большое и жуткое повисло над Нью-Йорком, над всей Америкой. Возможно, некая часть этого – магические законы, которые больше не защищают волшебников и их семьи так, как должны. У Серафины не бывает видений, как у ее бабушки, но все же она чувствует что-то в воздухе. Что-то угрожающее. И это не только Обскури, сдувающий каменные дома, как соломенные хижины, и не только Геллерт Гриндевальд, который несколько недель пробыл ее правой рукой под личиной ее друга. Все – части одного целого. Утром Серафина замазывает кремом тени под глазами, укладывает волосы и накрывает их сеткой. Делает себя красивее, чем она есть, но не чересчур. Позаботившись об утренних делах (авроры отправлены в Мексику на поиски арканзасской ведьмы, в Министерство направлены официальные депеши по поводу крайне неудачной идеи о транспортировке Гриндевальда в сопровождении лишь их собственной охраны), Серафина идет в суд. Зимнее солнце только-только поднимается. В кои-то веки ей не придется первым делом сталкиваться лицом к лицу с Грейвзом. Но эта маленькая милость меркнет в тени того, что Самсон и Селестина собираются сегодня представить суду. – На сегодня запланированы специальные свидетельские показания, – объявляет Серафина. – Участники процесса ограничены заранее утвержденными вопросами. Это понятно? – Да, госпожа Президент. Доротея Кемпер моложе Серафины Пиквери, но выглядит на десять лет старше. Когда-то она явно была красивой: у нее светлая кожа и яркие синие глаза – но черты ее успели обмякнуть, расплыться. На Доротее длинное платье с высоким воротником, вышедшее из моды в прошлом десятилетии, и локти протерты. Зато девочка, вцепившаяся ей в юбку, наряжена в гофрированное розовое платье, явно новое, белые носочки и белые туфли. Банты в белокурых волосах тоже розовые. Сегодня в центре зала два стула, но Доротея держит дочку на коленях – будто бы не хочет отпускать ее от себя даже на отдельный стул. Селестина Ванагандр, как защитник, имеет привилегию выступать первой. – Доброе утро, – говорит она. – Пожалуйста, назовите суду свое имя. – Доротея Кемпер, – представляется женщина. Девочка молчит. – А твое, мисс? – Селестина складывает руки за спиной, становясь похожей на учительницу. – Лизабет. Доротея трогает дочь за плечо. – Полное имя, милая. – Элизабет Кемпер, – исправляется девочка. – А еще Лисовски, Элизабет Лисовски. Раньше меня называли Модести, но больше не называют. Это не мое настоящее имя. Грейвза здесь нет: его присутствие сочли слишком опасным для ребенка – поэтому Селестина показывает фотографию. – Ты узнаешь этого человека? Модести, которая Элизабет, кивает, тонкие светлые кудряшки у нее на лбу подпрыгивают. – Все хорошо, милая, – Доротея гладит дочь по голове. – Тебе надо рассказать все, что можешь. Но Серафина распознает упрямство и недоверие на лице девочки. Восьмилетние дети уже отлично умеют врать, а ребенок, обладающий магическими способностями, даже незначительными, знает, как хранить секреты. – Да, – говорит Элизабет. – Я его видела. Он пытался забрать меня, когда я убежала, но я и раньше его видела, с Криденсом, только ничего не сказала, потому что это было против правил. Она тихонько вдыхает и выдыхает. – Это было против правил – то, что Криденс делал с этим человеком, но я не хочу, чтобы у него были проблемы. Он всегда помогал мне, и когда я нарушала правила, он никому не говорил. Он никогда не рассказывал Маме Бэрбоун, и я тоже про него рассказывать не буду. – Ты можешь рассказать, кем приходился тебе Криденс, мисс Элизабет? – спрашивает Селестина. – И что он делал с человеком с фотографии? Девочка, отвернувшись, утыкается матери в грудь. Серафина думает, что она все-таки слишком маленькая для участия в процессе. И слишком большая, чтобы сидеть у матери на коленях. Такое поведение выглядит наигранно, ненадежно. – Все хорошо, – утешает Доротея, – скажи им, Лизабет. Худенькие плечи поднимаются от глубокого вздоха и опускаются. – Мама Бэрбоун говорила, что Криденс – мой брат. Я знала, что это не на самом деле, что у меня есть свои братья и сестры. Он меня защищал. Мама Бэрбоун была плохая, она била нас, когда мы нарушали правила. Но она не всегда говорила, какие правила мы нарушили, поэтому иногда я не знала, почему она меня бьет, только знала, что она ненавидит ведьм и когда нарушают правила. Еще один вдох всем телом, на этот раз дрожащий, и Серафина задумывается, какой сильной бы она была на месте Элизабет Кемпер. В не-магическом мире, разумеется, ее родители никогда бы не встретились и не поженились. На то, чтобы дети Кемпер были разлучены с родителями, имелись веские причины. Но все-таки это была трагедия. И тем не менее миллионы волшебников Америки должны были оставаться под защитой, а Серафина знала, как жестоки бывают не-маги к тем, кто от них отличается. Поймет ли это когда-нибудь Элизабет Кемпер? Или так и вырастет со знанием, что закон о секретности оставил ее на милость женщины, которая ее избивала? – Чаще всего она била Криденса, – говорит Элизабет. – Даже если мы это видели или посетители церкви и другие дети. Ей было все равно. Наверное, она ненавидела его больше всех. Когда девочка умолкает, Селестина смотрит на Серафину. – Мисс Кемпер, – говорит она. – Мисс Элизабет, был второй вопрос. Глаза девочки расширяются. – Простите, – выпаливает она. – Я ошиблась! Я забыла! Какой был вопрос? Ее пальцы до белизны вцепляются в материнские рукава. – Что делали Криденс и тот человек с фотографии? – повторяет Селестина. – Они встречались в переулке. Или за церковью. Но Криденсу нельзя было уходить после темноты или разговаривать с незнакомцами. Они были друзьями, а Мама Бэрбоун не любила, когда у нас появлялись друзья. Но Криденс всегда хотел, чтобы я играла с друзьями, поэтому я не собиралась рассказывать, что он видится с этим человеком. – А когда ты все-таки встретила того человека? Что случилось тогда, мисс Элизабет? – Это было очень страшно. Я… я убежала. М-м, я сильно нарушила правила. Я поступила дурно. Это была просто игра, но очень, очень плохая. И сначала Криденс узнал, а потом Мама Бэрбоун, и я знала, что Криденс скажет, что это он сделал… сделал эту плохую вещь. Но я не могла… Девочка кашляет. Щеки ее краснеют, становясь ярче платья. – Нельзя было, чтобы его побили из-за меня. Серафина думает, что сейчас лицо Элизабет выражает боль или, может быть, гнев. – Нельзя. Отпустив мать, девочка поворачивается к Пиквери и Ванагандр. – Мама Бэрбоун собиралась ударить меня, потому что я бы не позволила ей ударить Криденса. Но ремень улетел у нее из рук, и она знала, что это волшебство. Я думала, что это я сделала, но… это был Криденс, и он был такой страшный… Он… Глубокий вдох, выдох. Секунда молчания. – Он убил ее, – говорит Элизабет. – Она заслужила. Но он ее убил. Я испугалась, что он и меня убьет. Он был совсем другой, не такой, и было очень страшно, и я убежала. Она поглядывает на мать через плечо. – Я побежала домой, туда, где раньше жила. Но там было пусто, и я просто спряталась внутри. Когда были очень сильные грозы, мама говорила нам прятаться в ванной. А Криденс был… он был как гроза, и я спряталась в ванной. Там меня нашел этот человек и хотел забрать. Еще один дрожащий вдох. – Но я очень испугалась, и я знала, что если этот человек здесь, то и Криденс тоже здесь. И он в самом деле там был. Но он не сделал мне ничего плохого. Криденс никогда меня не обижал и тому человеку тоже не позволил. Он никогда никому не давал меня обижать. – Спасибо тебе, мисс Элизабет, – говорит Селестина. – Мой коллега, мистер Робовиц, тоже хочет кое о чем тебя спросить. – Хорошо, – отвечает Элизабет. Серафина смотрит, как Самсон приближается к столу. Он возвышается над Доротеей и ее дочерью, как башня, но Серафина сомневается, что девочку можно этим запугать. Ей довелось столкнуться с Геллертом Гриндевальдом под личиной Персиваля Грейвза. Она видела, как юноша, которого она называла братом, превращается в кровожадного Обскури. Однако Самсон опускается на колени, оказываясь с Элизабет на одном уровне. Сама Серафина не догадалась бы так сделать, но у Самсона есть… Сын, думает она. Возможно, сын и дочь. – Здравствуй, мисс Элизабет, – говорит он. – Вы мистер Робовиц? – спрашивает девочка. – Да. Можно я задам тебе еще несколько вопросов о человеке с фотографии? Элизабет кивает. – Да. – Когда ты впервые его увидела? – Я не помню. Точно не знаю. Зимой я видела его чаще, но и раньше тоже видела, он носил пальто, хотя было не холодно. – А Криденс тебе про него рассказывал? Элизабет снова кивает и покусывает губы. – Он сказал, что познакомился с кем-то интересным, только он не знал, что я уже знаю. Я не хотела, чтобы он волновался, что у него будут проблемы. Я бы никогда не рассказала… Я знаю, что сейчас рассказываю вам, но Маме Бэрбоун я бы никогда не рассказала. – Ты умница, – говорит Самсон. – Спасибо, что рассказала нам всем. – Не за что, сэр. – Ты тогда заметила в Криденсе что-нибудь странное, мисс Элизабет? Кажется, вы с ним были близки. Девочка трясет головой. – Я ничего страшного не замечала в Криденсе, пока… пока он не убил Маму Бэрбоун. Я не знала, что он может такое сделать. Но, наверное… Только это не страшно. Он стал веселее. Я не знаю, он никогда не был по-настоящему веселым. Но иногда он писал на рваных листовках и почти улыбался. Элизабет смотрит на него. – Вы хотите снова меня спросить, про что писал Криденс? – Верно. – Миссис Вангарденер уже спрашивала, – говорит она. – Мы с миссис Ванагандр просто хотели, чтобы ты не растерялась здесь, когда вокруг так много людей, – поясняет Самсон. – Ну хорошо, тогда спрашивайте, – говорит Элизабет. – Я не буду удивляться. – Спасибо, мисс Элизабет. Не могла бы ты рассказать, о чем писал Криденс? – Я не знаю. Но иногда он все зачеркивал и сжигал в плите вместе с мусором. Мне нельзя было подходить к плите, чтобы не обжечься. Но правила Мамы Бэрбоун были плохие, и я хотела знать, что делает Криденс. И я посмотрела, но увидела только имя. – Какое это было имя? Серафина со вздохом закрывает глаза. Она читала показания, она уже знает, что скажет Элизабет. – Мистер Грейвз. На местах для прессы начинается небольшой ажиотаж, видны вспышки, раздаются восклицания. Некоторые бормочут, будто бы услышали что-то крайне удивительное. Во имя доброй волшебницы Морриган, Серафина не хочет, чтобы Перси оказался виновным. Но он может. Вполне. – Только это было летом! – добавляет Элизабет. – Криденс нескоро стал страшным. – Благодарю, мисс Элизабет, – говорит Самсон. – У меня нет вопросов, – объявляет Серафина, и ее коллеги-судьи не возражают. – Свидетели могут быть свободны. Спасибо, что уделили нам время. Спрыгнув с материнских колен, Элизабет заводит одну ногу за другую и придерживает подол в книксене. Возможно, Серафина была бы тронута, будь она другой женщиной. А так она выдавливает улыбку, но мысли ее уже на час впереди. Как только Кемперы уходят, Серафина объявляет перерыв, после которого Селестина представит Грейвза. Он – последний неперевернутый камень, и Серафина боится. Ее голос не дрожит. Подбородок вздернут. Спина прямая. Один из авроров поднимается на верхний этаж Вулворт-билдинг и просит другого привести вниз мистера Грейвза. Когда они выводят своего бывшего начальника из президентских апартаментов, Криденс Бэрбоун следует за ними, как злобный ветер. Проходя мимо Доротеи и ее светловолосой дочки, Грейвз не узнает девочку, вымытую, в розовом платье. Как не узнает и следующую за ним тьму – Криденса, живого и почти дышащего. Зато Грейвза узнает всякий. Хорошо пошитые костюмы скрывают тело, потерявшее много массы и приобретшее шрамы. Подстриженные перед судом волосы напомажены. Он бреется каждое утро. Грейвза, конечно, не было там, на станции, но он надеется, что заставит нервничать каждого аврора, который видел, как его лицо стекает, обнажая физиономию Геллерта Гриндевальда. Пусть им будет стыдно. Двое авроров ведут его, закованного в цепи, к месту, откуда он наблюдал большую часть процесса – безопасному, как он понимает, для какого бы то ни было допрашиваемого сегодня свидетеля. – Это из-за ребенка, – поясняет один из охранников. Персиваль качает головой, гадая, почему они не хотят подпускать его к ребенку. Из-за возраста Криденса? Потому что они оба мужчины? Потому что он может быть наполовину педиком и наполовину фашистом, как Гриндевальд? Ни одна из догадок его не радует. – Прежде чем мы начнем, – говорит Селестина Ванагандр, – я подаю прошение об использовании сыворотки правды. Она передает бумаги ассистенту Пиквери. Самсон незамедлительно выкрикивает протест. – Персиваль Грейвз – искусный окклюмент, примерно равный по силам Геллерту Гриндевальду, – спорит он. – Он способен сопротивляться воздействию сыворотки, производя полное впечатление искренности. Прошение подшивают к делу, но сыворотку уже наверняка приготовили. Грейвз ожидал этого, Самсон возражает по той же причине, по которой Ванагандр ратует за ее использование. Ему все равно. Действие сыворотки похоже на действие алкоголя: она обнажает ничем не прикрытую, отвратительную правду. Его способности к окклюменции когда-то были среди похвальных достоинств, весьма полезных для магических сил правопорядка, международного магического сообщества и президента. Это означало, что он способен сопротивляться пыткам и любой ценой хранить государственные тайны. А теперь это всего лишь нечто, что он разделяет с Геллертом Гриндевальдом. Усевшись за стол в центре зала, Грейвз принимает первую дозу. – Назовите суду свое имя, – говорит Ванагандр. – Персиваль Грейвз, – отвечает он. – Настоящий. И, повернувшись, одаряет журналистов улыбкой, немедленно вызывающей град фотовспышек. – Сорок один год, почти сорок два. Выпуск Ильверморни 1904, Рогатый змей. Личный номер военнослужащего нужен? – Нет, мистер Грейвз, этого достаточно. Теперь не могли бы вы рассказать суду, когда впервые встретились с Геллертом Гриндевальдом. – Насколько я знаю, в феврале 1922, во время моей первой заграничной командировки в качестве Директора Отдела магического правопорядка Серафи… президента Пиквери. Это было на встрече министра Балларда и принцессы Василисы Яги, Гриндевальд искал артефакт, которым принцесса не обладала. Также принцесса лишилась ноги в результате очень неприятного взрыва, но весело демонстрировала свой металлический протез в последний раз, когда Грейвз ее видел – на международном съезде в Париже. – А позже? – спрашивает Ванагандр. – Полагаю, в середине ноября этого года,– говорит Грейвз. – Но к тому моменту я уже потерял счет времени. – Опишите эту встречу. Что было сказано? Что вы тогда делали? Грейвз позволяет воспоминаниям всплывать со всей возможной четкостью. Это нечто противоположное окклюменции: наполнять свой разум, а не опустошать. – Он сказал мне: «Ты умрешь здесь». И я ему поверил. В носу поселяется вонь крови и мочи. Именно запахи запечатлелись в памяти особенно ярко. Медь в воде из труб, жуткая аммиачная вонь на собственной коже, сернистый гнилой душок магии Гриндевальда. Вкус крови во рту. Холод. Вопросы возвращают его в настоящее. Перед этим, объясняет Грейвз, была Европа. И Шварцвальд, который был гораздо больше, чем просто лес. Знакомые грязь и кровь войны. Противники – даже более жестокие, чем ожидалось, предпочитающие смертельные заклинания лишь тогда, когда оказывались загнанными в угол. Приходилось больше исцелять, чем сражаться – лечить тех, кого резали, травили и уродовали заклинаниями, которые пострадавшим не удалось отразить. – Был случай, когда человеку аппарировали легкие из грудной клетки, – вспоминает Грейвз. Барахтанье в болотной жиже воспоминаний утомляет его – и занимает так много времени, что приходится принимать новую дозу сыворотки. Грейвз понимает тактику Селестины. Она спрашивает, не могли ли эти предыдущие встречи ослабить Грейвза, дать Гриндевальду хоть малейшую лазейку. Но он помнит усталость и гнев – и тишину между вспышками насилия и спасением. – Чтение проповедей оставили на то короткое время, когда он сидел под замком. А потом он всех убил и сбежал, – говорит Грейвз. – Дерьмово. Если бы не обстоятельства, это было бы почти весело – рассказывать всем, как он презирает Геллерта Гриндевальда. Когда Ванагандр спрашивает о Криденсе, Грейвз снова полностью уходит в воспоминания. – Я отправился посмотреть на то, о чем доложила аврор Голдштейн,– говорит он, чувствуя на коже тепло весеннего полудня. Та влажная погода не помогла Нью-Йорку пахнуть лучше: все тот же букет из мочи и гниющего мусора. Он пытается описать ощущения взгляда с другой стороны улицы, первый раз, когда их с Криденсом глаза встретились. Шок от удивления и горячую волну стыда. Сколько же времени он использовал маскировочные чары в этом городе? И вот – провалился. – Это Нью-Йорк, – говорит Грейвз. – Кто здесь вообще обращает внимание на других людей? Позади хихикают. Он рассказывал эту историю несколько раз – разным аврорам и следователям, но под сывороткой и в присутствии аудитории это как-то веселее. Грейвз слабо улыбается. Расследование возможного весьма серьезного нарушения статута, вероятно, связанного с загадочными всплесками магии – все это выглядело очень… ну, правильно. Он сначала писал отчеты, добавляя подробности к тому, что уже обнаружила Голдштейн. Он, разумеется, дал ей разрешение на контакт, но такое ощущение, что Криденс оделил одной порцией правды Тину Голдштейн, и совсем другой – его. – У него были секреты, – говорит Грейвз. – Наверное, я тогда даже не понимал, сколько у него было секретов. Он не знал, что Криденс – Обскур, даже не подозревал. Он ни на секунду не заподозрил, что юноша обладал магическими способностями. Под действием сыворотки Грейвз глупо признается: – Тогда мне порой этого хотелось… Воображал себя героем, рыцарем, а его… Даже не знаю, очень мужественной девицей в беде. Скрип самопишущих перьев и стук клавиш становится таким громким, что Грейвз оборачивается. – Палочка Морганы, да у вас, стервятников, сегодня настоящий пир. – Мистер Грейвз, – голос Серафины Пиквери заполняет весь зал. Он смотрит на нее, разодетую в золото и бархат, и умолкает. На третьей дозе сыворотки Грейвз гадает, какое его завтра ждет похмелье. Но Ванагандр продолжает свой очень подробный допрос. Заставляет его узнавать людей с фотографий, последним предъявляя снимок бледной светловолосой девочки. – Никогда ее не видел, – говорит он. – Значит, – Ванагандр держит фотографию так, чтобы видел суд, – вы никогда не встречали Модести Бэрбоун? – Нет, никогда. Криденс… часто говорил о ней, беспокоился за нее. Но я никогда ее не встречал. – Спасибо, мистер Грейвз. У меня больше нет вопросов. Пиквери объявляет перерыв на час – чтобы все могли съесть ранний ужин или поздний обед. – Следующая часть заседания продлится довольно долго, – предупреждает она. – Ну отлично, – бормочет Грейвз. Может быть, она его слышит, может, и нет. Быть может, весь проклятый Верховный суд Магического Конгресса США его слышит. Грейвзу дают воды, но антидот от сыворотки не предлагают. Если бы он как следует захотел, то, наверное, смог бы стряхнуть ее эффект. Надо только очистить разум. Надо. Он пытается. Зажмурившись, Грейвз видит только тьму. Она надвигается со всех сторон. Запах крови. Он резко выпрямляется и распахивает глаза, словно наяву чувствуя бритвенное лезвие, вспоровшее воздух у щеки. Он слишком быстро дышит. Сжав кулак, заставляет себя остановиться. У него гипервентиляция, и он шарахается от теней, которые, он надеется, существуют только в его воображении. Грейвз выпивает стакан воды и даже не думает о еде. Пустой желудок по ощущениям сворачивается, как змея. Сжимающееся горло едва пропускает воду. Скоро ему предстоит столкнуться с Самсоном Робовицем, человеком, с которым он учился, человеком, который, пройдя обучение на аврора, не осилил должность. Зато показал себя безжалостным прокурором в МАКУСА, псом, кидающимся на каждую кость, брошенную Пиквери. И теперь Грейвз – такая кость. Он позволяет себе спрятать лицо в ладонях и прячется за ними, пока темнота вновь не начинает смыкаться вокруг. Час отсрочки длится вечность. Отсюда Грейвзу открывается неплохой вид на присутствующих. Слишком многие из них ему знакомы. Тина Голдштейн без сомнения услышит каждую вульгарную деталь, которую Самсон выудит из его головы. А ведь он напускался на нее за каждый отчет о новых салемцах, заставляя ее верить, что это не в приоритете. Если бы Грейвз был заинтересован в распутывании клубка извивающихся сожалений, который, кажется, заменил все органы в его теле, он бы, наверное, начал с Тины Голдштейн. Если бы не начал с Криденса Бэрбоуна. Или с Серафины. Или с того, что не ткнул палочкой Геллерту Гриндевальду в глазницу при первой же возможности. (Если бы такая возможность была.) – Добрый день, мистер Грейвз, – говорит Самсон, стоя вплотную к столу. Грейвз снова прикован к стулу. Ему остается либо смотреть на ремень Самсона, либо задирать голову. Вместо этого он глядит влево, выискивая Тину Голдштейн в толпе. – Я сказал… – Добрый день, мистер Робовиц, – говорит Грейвз. – Может, сразу перейдем к вопросам? – Прошло больше часа, – замечает Самсон. – Сыворотка наверняка уже выветрилась. Грейвз закатывает глаза и не удостаивает его взглядом. – Как скажете. Четвертая доза, прокатываясь по горлу, ощущается такой же холодной, склизкой и тошнотворной, как три первые. Грейвз считает про себя до десяти, не сопротивляясь попыткам сыворотки раскрыть все тайны и секреты. Позволяет своему разуму заполниться мыслями, чувствами и воспоминаниями, вытеснившими темноту. – Вы никогда не встречали Модести Бэрбоун? – спрашивает Самсон. – Нет, – отвечает Грейвз. – Никогда. – Но сейчас она, должно быть, довольно знаменита в нашем маленьком городе. Вы не читаете газеты? Она была на первой полосе «Призрака». Если Самсон просто хотел, чтобы Грейвз на него посмотрел, то он этого добился. Грейвз откидывается назад и смотрит не моргая. – Прошу прощения, но пока я сидел за стеной театра, Гриндевальд не слишком охотно снабжал меня прессой. Самсон, который видел, как пьяный Грейвз карабкался на одну из статуй Ильверморни на шестом году обучения, не выглядит впечатленным. Он пожимает широкими плечами. – А что насчет сейчас? – МАКУСА считает неуместным меня информировать. Я читаю много книг. – Вы действительно полагаете, что суд верит, будто вы, развлекаясь с Криденсом Бэрбоуном, никогда не встречали его сестру? – Суд может выбирать, верить мне или нет. Я никогда не видел ни одной из сестер Криденса. Я рисковал уже тем, что разговаривал с ним, так зачем мне было еще и знакомиться с его семьей? Самсон хмурится. – Или вы интересовались только Криденсом? – Да, – говорит Грейвз. – Очевидно. – И все-таки вы утверждаете, что не знали, что он Обскур. Это так, мистер Грейвз? – Да, откуда мне было знать? О феномене Обскури я читал только в учебниках по истории. Это детский недуг… смертельный. Одна из змей, словно бы угнездившихся в животе, скользит наверх и кусает кислотой за корень языка. – А Криденс? – спрашивает Самсон. Грейвз дергает ртом. Что за шоу – обращаться к нему «мистер Грейвз», при этом называя Криденса Бэрбоуна только лишь по имени. – Он был уже не ребенок, Самсон, – замечает он. – Выходит, если вы не разыскивали опасное магическое существо для Геллерта Гриндевальда, – Самсон, наконец, начинает это свое излюбленное хождение туда-обратно, – то уж точно намеревались нарушить закон, вступив в отношения с не-магом. Верно, мистер Грейвз? – Я верю, что мои действия не противоречили статуту, – говорит Грейвз. Он все еще в это верит. – Брак, сожительство… все, что могло обнаружить магию – это было бы очевидным нарушением. Но снять девушку в Сохо – не против правил, во всяком случае, для нас. То, что я делал, не сильно от этого отличалось. Что ж, если Самсон пошел этим путем, Грейвз бросится псу на клыки. – Не могли бы вы прояснить для суда, что вы имеете в виду? – спрашивает Самсон, поворачиваясь на каблуках. – Это как волшебник, встречающийся с проституткой из не-магов, – говорит Грейвз. – По крайней мере, я так тогда думал. – И часто ли вы получаете любовные послания от своих проституток, мистер Грейвз? Вот от этого Грейвз по-настоящему злится. – Нет. Я не водил его к себе потрахаться. Эти отношения… они ни к чему бы не привели – ни одного из нас. Они были практически деловыми. – И что вы предлагали со своей стороны? – Я уже говорил. Все началось в рамках расследования. Я пытался ему помочь. Я думал, что смогу… освободить его. – От чего? – От кого. От женщины, притворяющейся его матерью. От людей вокруг, которые старательно не замечали, как женщина избивает детей. Может, даже от самого себя. – От вас? – Самсон снова останавливается. – Зачем ему нужна была защита от вас, мистер Грейвз? – Я только что сравнил его с проституткой из Сохо перед президентом и толпой журналистов, Самсон, как вы думаете, почему? – Грейвз наклоняется вперед, избегая однако налегать на стол. – Он был молод… невероятно уязвим и наивен, но мил. Такой милый и добрый. Мне казалось, я мог бы убить его грубым словом, не то что заклинанием. – Очень романтично с вашей стороны, мистер Грейвз. Или же нездорово. Глядя, как Самсон свободно жестикулирует, Грейвз отчетливо чувствует тяжесть оков на собственных руках. – И вы ни разу не заподозрили, что мальчик – волшебник? – Ни разу. – Но вы подозревали, что в деле новых салемцев замешана магия. Вы отметили это в своих отчетах, это было и в отчетах вашего аврора Голдштейн, верно? – Да, – говорит Грейвз. – Что же такого было в Криденсе, что поставило его вне подозрений? – Если бы вы… – начинает Грейвз. – Если бы вы видели его… Тогда все казалось кристально ясным. Если уж кто-то из новых салемцев и действовал во зло, если кто-то и хотел уничтожить магию в Америке, так это та женщина, Мэри Лу. Она была очевидным подозреваемым, а Криденс и его сестры были всего лишь жертвами. – Так вы видели Криденса? – спрашивает Самсон. – Всего лишь жертвой? – Нет. Нет, я… Возможно, поначалу. Он понимал, что даже разговаривая со мной, идет против воли матери. Я делал вид, что интересуюсь организацией, но он видел сквозь мое притворство так же легко, как сквозь мои маскировочные чары. Он знал, что делает. – Вам так хочется в это верить, мистер Грейвз? – Да. Грейвзу так хочется верить, что до сих пор больно. – Значит, Криденс Бэрбоун предал свою мать… – Она его истязала, – перебивает Грейвз. – …регулярно встречался с высокопоставленным членом правоохранительных органов МАКУСА, – быстро говорит Самсон. – Прежде чем стал «всего лишь жертвой» международного преступника? И уничтожил Нью-Йорк? Вот что случилось? Грейвзу хочется сплюнуть, он уверен, что плевок бы прожег лак на столешнице. – Я не знал. Как раз в то время международный преступник бросил меня за стеной умирать. Он носил мою внешность. Вот что случилось, насколько я понимаю. – Насколько вы понимаете? – переспрашивает Самсон. – Ответьте, мистер Грейвз, каким образом преступник пересилил и пленил лучшего аврора, героя войны, правую руку нашего президента? Воспоминания проносятся перед глазами, и Грейвз сглатывает. Похоже, Самсон намерен не пропустить ни одной детали из его показаний. – Он использовал против меня мои слабости. – Какие именно слабости? – Мои отношения с Криденсом Бэрбоуном. Похоже, это его любимый трюк – принимать чужой облик. Но он не слишком хорошо поработал над правдоподобием. Должно быть, недостаточно актерских способностей. – И как вы его узнали? – спрашивает Самсон. – Одежда была не та, – сообщает Грейвз то, что уже сказал каждому аврору и каждому юристу. – А еще он попытался поцеловать меня средь бела дня. А вот это уже из-за сыворотки. Он чувствует на губах дыхание, кислое, с серным душком. Это был секрет, который он намеревался хранить до самой смерти. – Я знал, что это не Криденс. Это не мог быть он. А Гриндевальда я узнал по палочке. – Что-то новое, – говорит Самсон. – Нет, – возражает Грейвз, притворяясь, что комментарий относился к словам про палочку. Самсон усмехается, сунув одну руку в карман. – Похоже, вы имеете немало общего с Геллертом Гриндевальдом. Окклюменция, склонность к темной магии, чистокровные семьи, верно? И ваши сексуальные отклонения? – Иди утопись в Лонг-Айленде, Самсон, – советует Грейвз. – А кофе я пью без молока с двумя ложками сахара. Моя личная жизнь ставит меня на одну планку с Гриндевальдом не больше, чем твоя любовь к заклинаниям для роста волос. Самсону хватает приличия выглядеть обиженным, как и полагается. Грейвз тянет за цепи, пока не начинают болеть запястья. Он врезал бы Самсону, и пусть весь верховный суд горит ярким пламенем. – Некоторые больше похожи на Александра, чем на Артура. В этом мы не особенно отличаемся от не-магов. Это не признак внутренней испорченности, ты, тупица. – Я этого не говорил, – возражает Самсон. – Испорченность? Вы делаете поспешные выводы, Персиваль. Я только имел в виду, что и вы, и Гриндевальд очень интересовались этим мальчиком Бэрбоуном, Обскуром. Это наводит на подозрения. – Протестую! – вмешивается Ванагандр. – Это не вопрос, мистер Робовиц. Самсон по-змеиному улыбается. – Скажите, мистер Грейвз, вы получили то, что хотели, из ваших отношений с Криденсом? Какими бы деловыми они ни были? – Да, – говорит Грейвз. А потом: – Нет. – Так да или нет? – Нет. Я не получил того, что хотел. Но я и не ожидал получить. Никогда. – Чего вы хотели от Криденса? Вопрос вызывает в воображении Грейвза целую бурю образов, которыми он предпочел бы не делиться с судом. Теперь он сражается с сывороткой, и да, он все еще неплохой окклюмент. Даже если теряет разум. – Вы правда хотите знать? – Что ж, мы все знаем, чего хотел от мальчика мистер Гриндевальд, – говорит Самсон. – Он хотел уничтожить секретность, которая защищает магию в Америке. Он хотел войны, а мальчик должен был стать его оружием. Он так сказал. Грейвз сглатывает, двигает челюстью. Язык шевелится во рту, не желая выдавать ни звука. Он мог бы указать, что Гриндевальд, помимо прочего, талантливый лжец. Но здесь есть более глубокая правда. – Я не хотел этого. Я посвятил свою жизнь… свою кровь законам своей страны. Они не совершенны, и Криденс этому прямое доказательство. Но я видел войну, и… надо быть безумцем, чтобы хотеть такого. – В таком случае чего вы хотели от этого мальчика, Криденса? – давит Самсон. Получить его, не думает Грейвз. Получить и владеть им. Волшебной вспышкой выдернуть его из жестокой рутины и заменить все его страдания наслаждениями. Грейвз хочет его улыбок, его поцелуев, хочет осязать вкус его кожи, встречать его прямой обожающий взгляд. Он хочет запереться с ним где-нибудь далеко, в безопасном месте, где не будет страха, тьмы и неудобных законов, и там поглотить его – дюйм за дрожащим дюймом. И он уж точно не собирается говорить этого в суде лишь потому, что Самсон Робовиц пытается выставить его свихнувшимся извращенцем. – Я хотел больше, чем получил, – цедит Грейвз сквозь зубы. – Но никогда этого не просил. Я не мог, это было бы нелегально. Если бы он был не-магом. – Не могли бы вы рассказать подробнее? – Протестую, – говорит Ванагандр. – Нереализованные желания мистера Персиваля Грейвза неинтересны суду. Он уже признал природу своих отношений с мистером Криденсом Бэрбоуном. Самсон поворачивается к Пиквери, и Грейвз получает момент перевести дыхание – без чувства, что его внутренности вот-вот выпрыгнут через горло. – Вполне в интересах суда разграничить планы Персиваля Грейвза на Обскура от планов Геллерта Гриндевальда, – возражает Самсон. – Протест принят,– говорит Пиквери. – Если вы желаете продолжать эту линию вопросов, мистер Робовиц, вы должны быть более конкретны. Это зал суда, а не джентльменский клуб. Здесь нет места для двусмысленностей. – Да, госпожа Президент. Следующие несколько дыхательных движений сотрясают ребра Грейвза на выдохе. – Мистер Грейвз, – Самсон хмурится. Грейвз видит, что он в ярости. – Вы хотели нарушить закон с Криденсом Бэрбоуном? – Да, – говорит Грейвз. – Но я верю, что этого не делал. – Какой закон? – Тот, что против связей с не-магами. На самом деле мне… мне бы этого хотелось. Более близких отношений, физических, вероятно с сожительством или… не знаю. Это было… Сейчас это невозможно, так что неважно. – Как ваши отношения с Криденсом Бэрбоуном повлияли на ваши взгляды на закон? – спрашивает Самсон. – Никак. Клянусь, никак. – Как вы могли защищать основные положения Магического Конгресса, если хотели их нарушить? – Я не нарушал их. Я не… Я осознавал важность закона, он приносит больше пользы, чем вреда. Разумеется, он также вредит людям, нашим людям. Но каждый день по всей стране мы видим, на что способны не-маги, что они делают друг с другом. Закон важнее одного человека, даже если этот человек – я. – И все же вы хранили свои отношения в секрете, мистер Грейвз? Чтобы они не стали слабостью, которую, как вы сказали, использовал опасный преступник? – Да, – говорит Грейвз. – Да. – Разве предотвращение такого рода ситуаций не является самой сутью закона, мистер Грейвз? Я бы сказал, мы изучили его достаточно досконально. Грейвз медленно выдыхает. Он мог бы очистить разум, правда. Кажется, сыворотка правды снова выветривается. У него чувство, будто его допрашивают уже несколько часов. – Да. Да, это… именно то, что закон должен был предотвратить. Я совершил то, что закон должен был предотвратить. – Разве это не нарушение… – Да! – рявкает Грейвз. – Да, верно! Я нарушил закон, я зря завел с ним отношения. Я должен был кому-то сказать. Должен был оставить дело на Голдштейн и сообщить президенту Пиквери, что я скомпрометирован. Ему совершенно точно не дышится легче после сказанного. И он не знает, почему думал, что станет легче. – Очень драматично, – говорит Самсон. – Но не надейтесь, что это все мои вопросы, Персиваль. Грейвз стонет, запрокинув голову – пусть самопищущие перья подумают, как это записать. Но дальше проще. Проще, когда Самсон не расспрашивает его о Криденсе. Говорить о Тезее Скамандере – «Нет, я никогда не встречал его младшего брата. Тезей несколько раз о нем писал. Но мы с Тезеем редко виделись». Или о Тине Голдштейн – «Способная, наблюдательная, но склонная к опрометчивым действиям». Эти воспоминания не приносят боли. Они не чувствуются так, будто их выдернули из него, как мозги из египетской мумии – крючком, из черепа. Это бескровно. Но когда через несколько часов Самсон с ним заканчивает, и Пиквери распускает суд, Грейвзу делается мерзко. Голод превращается в нечто зубастое, отчего он чувствует себя пустым внутри – той ужасной пустотой, которая бывает после рвоты, большой кровопотери или скорби. Аврорам приходится поднимать его под руки. Грейвз подволакивает ногу – ту, которая была сломана в трех местах. Он смотрит в пол. Клетка на краю зала выглядит поврежденной, и по спине пробегает дрожь паранойи. Даже если Гриндевальд где-то заперт, у него есть последователи. Если Персиваль Грейвз и был когда-нибудь уязвимым, то именно сейчас. Вид гранитного пола, исцарапанного – словно когтями и зубами – преследует его весь путь до верхнего этажа. – Если вам что-то понадобится, мы будем снаружи, мистер Грейвз, сэр, – говорят авроры, будто бы до сих пор на него работают. Потирая запястья, Грейвз нажимает большим пальцем на поврежденную кожу и бормочет заживляющее заклинание. По крайней мере, думает он, все закончено. На сегодня. Все закончено. Он делает три шага по богато обставленной гостиной, и тут мимо проносится ледяной ветер. Все до единого огни угасают. Грейвз стоит очень тихо. Его первая мысль: Геллерт Гриндевальд выбрался из заточения и идет за ним. Запах темной магии наполняет апартаменты, или ему так кажется. Возможно, магия окружает только его. Он не смеет пошевелиться. Но это не сера. Грейвз ежится от холода и запаха угольного дыма, наполняющего легкие. – Криденс, – выговаривает он, хотя происходящее масштабнее всего, что призрак Криденса Бэрбоуна делал прежде. За исключением некоторых случаев, начинает думать он, и тут что-то бьет его прямо в грудь и придавливает к полу, будто наковальней. Каждый дюйм кожи покрывается мурашками, каждый волосок встает дыбом. – Криденс, – хрипит Грейвз. – Что это… В темноте вспыхивают два огонька и тут же исчезают. Грейвз давит на невидимую тяжесть обеими руками. Холод вгрызается в кости. Словно ему никогда больше не суждено согреться. Словно тепла вообще не существует. Но давление вдруг исчезает, и Грейвз поднимается на ноги. – Люмос, – бросает он. Правая ладонь наливается светом. Все, что он видит – тени от мебели. – Ты становишься сильнее, да, Криденс? Это либо призрак человека, умершего без тела, либо Гриндевальд, либо его собственная магия, обернувшаяся против него. Но Грейвз знает, что в его крови нет такой силы. И надеется, что Гриндевальд убил бы его сразу. Так что это должен быть Криденс. Грейвз хочет, чтобы это был Криденс. Как уродливо с его стороны. – Я, – начинает Грейвз, – прошу прощения. Холодный ветер снова проносится мимо, и на этот раз Грейвз поворачивается и следует за ним. Для людей, не обладающих магическими способностями, холод и темнота – признаки призрака. Иногда они замечают огни неясного происхождения. Но, разумеется, волшебники способны видеть сами очертания смерти. Какие очертания у смерти Обскура? Какой формы бесформенная тьма? Грейвз идет на вымораживающий холод. – Ты злишься, и я держу тебя здесь, – говорит он. – У тебя есть причины злиться. Я заслуживаю этого, я не буду умолять о прощении. Я… Из-за меня с тобой случились ужасные вещи. Ты знаешь, да? Вот почему ты здесь. Задев край шкафа, Грейвз пошатывается. На плечи давит, и он опускается на колени. Шум бегущей крови в ушах превращается в нечто, напоминающее рев зверя или мотора. Что-то скребет затылок. Темнота тянет за одежду. Грейвз стаскивает пиджак и жилет. Не то чтобы они защищали от этого холода. – Тебя не должно быть здесь, – говорит он, потому что призракам положено оставаться там, где они умерли. Не то чтобы он хочет, чтобы нечто настолько могущественное и недоброжелательное поселилось на станции Сивик-холл. – Тебя вообще не должно быть в Нью-Йорке. Это моя вина, я знаю. Если бы я был лучшим человеком, – говорит Грейвз, потому что он эгоист. Потому что он хочет эту вину. Если бы он был лучшим человеком, лучшим аврором, лучшим начальником, в Нью-Йорке вообще не появилось бы треклятого Обскури. Не говоря уже о таком, который живет… прожил почти так же долго, как Грейвз проработал аврором. Под плохо сидящей одеждой Криденса скрывались десятилетия силы и страданий, а Грейвз думал только о… Голдштейн хотя бы хотела помочь. Хотела ворваться в церковь и арестовать Мэри Лу, защитить детей. А Грейвз говорил ей ждать и ставил под вопрос каждый ее шаг. И все это – пока целовал Криденса в укромных углах и тени переулков. Он писал письма лишь из удовольствия быть обожаемым кем-то красивым, кем-то, кому был нужен он и только он. Если бы он погиб в Шварцвальде, никто бы не узнал и не рассказал Криденсу. Но если бы он погиб в Шварцвальде, никто не отправился бы в Нью-Йорк его искать и не обнаружил бы вместо него Криденса. Вес на затылке подобен мечу, готовому снести ему голову. – Если ты не убьешь меня, – говорит Грейвз, – мне придется… Мне придется от тебя избавиться. Или это сделает кто-нибудь другой. Холод хватает Грейвза за горло. Выдавливает воздух. А потом, как всегда, отпускает. Грейвз на секунду сгибается, шумно втягивая воздух, и вскакивает на ноги. Невозможно подарить Криденсу покой, дать ему мир и тишину. Даже если это все, чего Криденс заслуживал. И все-таки Грейвз совсем не уверен, что владеет беспалочковой магией достаточно, чтобы развеять всю силу и боль, которую Криденс унес в свое посмертие. – Ты должен меня убить, – говорит он призраку Криденса. Потому что иначе у Грейвза ничего не выйдет. Он не сможет упокоить этого призрака. И не позволит никому этого сделать. Он оставит Криденса для себя, вот таким, даже если это будет значить вечную боль. Кажется, именно боль – это все, что осталось от Грейвза. Будто Гриндевальд отобрал у него все, что для него что-то значило, и бросил умирать. Лучше бы он умер – так было бы милосерднее. Это настоящая трусость, он знает, потому что хочет только освободиться. Если бы он умер там, где Гриндевальд его оставил… Он никогда бы не узнал, что сталось с Криденсом Бэрбоуном по его вине. Магия появляется в костях рук в то же время, что и слезы в глазах. – Криденс! – кричит Грейвз. Что-то в темноте обрушивается – наверное, книжный шкаф. – Это должно закончиться! – громко говорит он. – Этого вообще не должно было случиться! Чувствуя приближение холода, Грейвз поустойчивее становится на ковре и остается стоять, даже когда холод впивается в него, как стрела. В ограниченном пространстве апартаментов завывает ветер. Мелкие вещи дрожат и сыплются на пол. На кухне бьется посуда. – Прекрати! И темнота слушается. Темнота рассеивается так быстро, что Грейвзу остается только тереть глаза. Руки мокрые. Все вокруг разбросано и перевернуто. Грейвз окидывает взглядом сломанную мебель и разорванные книги. Здесь словно прошел ураган. А посреди комнаты погребальным саваном висит темнота. Грейвз моргает, наблюдая, как тьма то принимает почти человеческие очертания, то развеивается в дым. – Криденс? – зовет Грейвз, и голос его куда тише, чем раньше. Что-то проступает из темноты, как вытянутая рука. Она движется, как льющаяся вода, так отчетливо нечеловечески и не по-живому. Грейвз никогда не видел ничего подобного. Ему становится тошно от мысли, что это все, что осталось. Все, что у него останется. Из мешанины битого стекла на разорванном ковре Грейвз шагает вперед и тянется к Криденсу, к тому, что осталось от Криденса. Два белых огонька сияют во тьме. Глядя в них, Грейвз чувствует себя таким же завороженным, как и всегда, когда смотрел Криденсу в глаза. Вблизи темнота принимает знакомые очертания – резких линий и сгорбленных плеч. Темная рука ложится Грейвзу на затылок. Она ледяная. Она как тысячи отменно острых иголок. – Прости, – говорит он. – Я любил тебя. Я правда тебя любил. Наверное, недостаточно сильно, но любил. Грейвз ждет, что тень схватит его за горло, пробьет грудь и вырвет сердце. Но она проводит своей ледяной рукой по его руке и смотрит белыми глазами. – Ты не должен существовать. Не так. Ты не должен был… Все должно было быть не так. Тень Криденса Бэрбоуна содрогается. Части ее уплывают, как дым. Грейвз чувствует, как волосы на затылке встают дыбом. Он знает, что должен действовать сейчас, иначе другого шанса не будет. Он твердо выговаривает слова и взмахивает руками. Это почти интимно. Почти как снова дотрагиваться до Криденса. Вокруг становится темно. Страшная сила опрокидывает Грейвза на спину и швыряет на несколько футов. Кажется, сами стены Вулворт-билдинг содрогаются. Раздается стон, скорее металлический, чем человеческий. Звучит треск, и Грейвз инстинктивно сворачивается в клубок, прикрывая шею и голову. Канделябр обрушивается вниз. Ветер воет, вопит. Авроры ломают дверь, темнота расплывается от огней их палочек. Они вздергивают Грейвза на ноги и выпытывают, что произошло. – Я не знаю, – твердит он. – Не знаю. И даже сыворотка не вытащила бы из него правду. Шестеро авроров обыскивают апартаменты. Все лампочки лопнули. Канделябр рассыпался на куски. Похоже, Криденс уничтожил все, до чего дотянулся. Кроме Грейвза. Его рубашка превратилась в клочья, но на теле ни царапины. – Я позову Пиквери, – шепчет кто-то, а Персиваль Грейвз, дрожа, стоит в темноте.