Восставшие из руин

Несколькими этажами ниже президентских апартаментов Серафина Пиквери ужинает. Потом ее ждет прием в честь Нового года. Праздничного настроения нет и в помине, но не то чтобы у нее был выбор. Авроры прерывают ее ужин, сообщив, что ей надо наверх. – Грейвз, – говорят они. На секунду Серафина думает, что случилось худшее. Уходящий год просто обязан нанести ей еще один удар, напоследок. Молча встав, она стискивает палочку и беззвучно клянется костями предков, что, если Персиваль мертв, она не позволит Гриндевальду покинуть США живым. И пусть Министерство магии лично развяжет с ней войну, если им так будет угодно. Пока она поднимается, Вулворт-билдинг наполняет ужасный холод. А снаружи канун праздника. Погода была необычайно теплой для конца декабря, но теперь ветер бросается на окна Вулворт-билдинг, пока одно из них не трескается и не распахивается наружу. На дворе зима – кто обратит внимание на очередной порыв холодного ветра? На лишнее серое облако? На еще одно пятно темноты в ночном городе? Проходит несколько часов, до начала нового года остается совсем немного, и Тина Голдштейн крепко спит. Она осталась бы дома, даже не будь суда, Криденса, Ньюта и всего прочего, случившегося за этот месяц. При условии, что это не нужно для расследования, Тина не видит смысла натягивать неудобное платье и опрокидывать стопку за стопкой веселящей воды в компании толпы людей, которым она не нравится. Она не Куинни, но даже Куинни… Тине нет нужды уметь читать мысли, чтобы знать: та с удовольствием осталась бы в кровати. Тем не менее Куинни все равно уходит. – Отпразднуем, что сможем, – сестра целует Тину в щеку и исчезает за дверью в лавандовом мерцании. Тина пережила 1926-й, ей хочется отпраздновать это крепким здоровым сном – часов эдак до девяти утра. С этой мыслью она отключается. И аккурат перед полночью подскакивает с палочкой наготове. Толком не понимая, что именно слышала, выбегает из спальни, готовая убить самого Гриндевальда, если это он ее разбудил. Или, может быть, Ньюта Скамандера – если это у него сбежал очередной питомец. Однако в гостиной нет ни Гриндевальда, ни зверей – там большой клуб кипящей темноты. Опустив палочку, Тина осторожно ступает вперед. Холод, просачиваясь сквозь тонкую пижаму, пробирает до костей. Тина покрывается мурашками, потом начинает дрожать. – Криденс? – очень ласково зовет она. Обскури дымом поднимается к потолку. Собирается там, как дождевое облако, готовое разразиться ливнем. Тина, моргая, решает, что, пожалуй, темнота концентрируется возле окна – по правде говоря, невозможно сказать наверняка. Она делает еще шаг и загоняет стекло в босую ногу. Шипит от боли. Обскури ревет. – Криденс, – мягко говорит Тина. – Все хорошо, все хорошо. И наступает на стекло другой ногой. Но это ничего, правда. Авроров учат терпеть Круциатус. По сравнению с этим немного битого стекла – пустяк. – Все в порядке, – твердит она. – Все в порядке. Темнота начинает сгущаться, и мало-помалу вокруг делается светло. В гостиной словно бомбу взорвали: обои висят обрывками, лампы разбиты, обивке, лакированным поверхностям и журналам пришел конец. Куски битого стекла испещряют пол и снежинками висят в воздухе. В комнате беснуется зимний ветер. Продолжая дрожать, Тина опускается на колени и обнимает Обскури на полу, обнимает Криденса. Сперва она слышит, как тот плачет. Потом ощущает влагу на плече, как талый снег. Постепенно появляется вес. Потом – форма. Под ладонями шерстяной пиджак, плечу тепло. Кожу под шелком пижамы обдает мокрое неровное дыхание. – Все нормально, – Тина проводит по спине Криденса обеими руками. – Тшш, все хорошо. При звуке шагов оба напрягаются. Тина оглядывается, но это всего лишь Ньют. Сжимая палочку, он смотрит на них большими глазами. Палочка Тины прижата к плечу Криденса, чего несколько недель назад даже представить было невозможно. – Мерлинова борода, – шепчет Ньют. – Все в порядке, – говорит Тина машинально. – Я бы… не согласился, – возражает Ньют. – Не похоже. – Ты бы не мог… Окно. Ньют взмахивает палочкой, и стекло взлетает с пола, собираясь в раме, как паззл. Он поправляет обои, лампы, изодранную мебель. Тина кладет ладонь Криденсу на затылок и держит, пока парень всхлипывает. Когда он затихает, она обнимает его крепче и укладывает голову ему на плечо. Его пиджак пахнет кирпичной пылью, мокрой шерстью и кровью, но Тина все равно глубоко вдыхает. – Все хорошо, – бормочет она. Затем Криденс начинает отстраняться, и Тина его отпускает. Они смотрят друг на друга. – Ты плачешь, – говорит Криденс. – Ты тоже, – Тина трет лицо рукоятью палочки. Криденс моргает, и по его лицу снова струятся слезы. Еще у него течет из носа, и рот тоже мокрый. Тина предпочитает думать, что влажное пятно у нее на плече – только слезы. – Есть хочешь? – Тина шмыгает носом. – Да, мэм, – тихо отвечает Криденс. – Хорошо. Я что-нибудь приготовлю. Она встает, и Криденс встает вместе с ней. Он сутулится, прячет взгляд. Заново вытерев глаза, Тина решительно кивает и идет к кухне. – У вас кровь, – чуть слышно говорит Криденс. – А, – шепча заклинание, Тина постукивает палочкой по одной ступне, потом по другой. – Ты цел? Не поранился? – Нет, – Криденс осматривает руки – грязные, но невредимые. – Я не поранился. Тина поджимает губы, но встряхивает головой и все-таки уходит в кухню. Пока она роется в холодильнике, Ньют и Криденс садятся за стол. – Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Ньют тем же мягким тоном, каким разговаривает со своими зверями. После долгого молчания Криденс говорит: – Я не знаю, сэр. – Пожалуйста, зови меня Ньют. Тина взмахом палочки разбивает яйца, еще несколькими взмахами приходится выуживать осколки скорлупы. Взбив яйца, она ставит на огонь сковороду с маслом. Такого дара к готовке, как у Куинни, у нее нет, но яичница и тосты обычно выходят съедобные. – Можете задавать мне еще вопросы,– предлагает Криденс. – Я даже не знаю, что спрашивать, – бормочет Ньют. – Я просто… Я благодарен, что ты здесь, и что… ты жив. – Это потому, что та девочка умерла. Тина оглядывается: Ньют сидит лицом к ней, Криденс смотрит в столешницу. – Да, – сдавленно соглашается Ньют. – И вы хотите меня изучать, – продолжает Криденс. – Для своей книги. Ньют вскидывается. – Нет! Тина проливает часть смеси мимо, и та тут же загорается, заставив ее выругаться. – Криденс, все совсем не так, – говорит Ньют. – Ты… Ты мой друг. Я хочу тебе помочь. Отправив большую часть яичной смеси на сковороду, а остатки – в мусор, Тина снова поворачивается. Ньют, поставив оба локтя на стол, сидит, наклонившись к Криденсу, замершему в очень напряженной позе – руки по швам, кулаки сжаты. – У меня нет друзей, – говорит Криденс. Тина упирается руками в бока. – Ну извини. Оба поворачиваются разом, как один, что несколько сбивает с толку. – А я? – вопрошает Тина. – Думаю, после всего, что случилось, я могу считаться твоим другом. Криденс смотрит в пол. – Я убивал людей. – И я убивала, – говорит Тина, и Криденс вскидывает на нее полные страха глаза. Если яичница подгорит, пусть ее. Выдернув из-под стола стул, Тина садится и протягивает Криденсу руки – на тот случай, если ему захочется их принять. – Магия… Магия дарует много возможностей, – она глядит на Криденса, хоть тот и отводит взгляд. – Ее можно использовать в разных целях, но и для магии существуют пределы. Необязательно быть волшебником, чтобы причинить кому-то вред, даже убить, ты и сам знаешь. В Нью-Йорке людей убивают каждый день. И магия… Она делает глубокий вдох, прерывисто выдыхает. – Магия не возвращает мертвых. И для нее существуют пределы. Секунду посмотрев на Тину, Криденс кладет ладонь на обе ее кисти, словно в попытке утешить. Она берет в руки его ладонь, оставив палочку на столе. – Ты здесь, – говорит она. – Ты жив и цел, и я… Это такое облегчение. Его рука до того холодная, что Тина ловит себя на попытке немного ее растереть. На лбу Криденса, между бровями, появляется тонкая морщина. – Ну ладно, – говорит Тина, отодвигаясь. – Мне надо к плите, пока все не сгорело. Ньют позади негромко произносит: – Знаешь, я воевал. Обнаружив, что яичница подгорела с одной стороны, Тина левитирует сковороду к мусорке и переворачивает. Это, конечно, напрасная трата денег, да. Но во второй раз она все сделает правильно. Она сосредоточится. Приготовив достаточно омлета на троих, Тина выливает смесь между кусками ржаного хлеба. А когда разворачивается к столу, Ньют пытается уговорить Пикетта залезть Криденсу на ладонь. – Никаких зверей на обеденном столе, – заявляет Тина, но оба снова смотрят на нее совершенно одинаково. Тина со вздохом расставляет тарелки. Пикетт радостно прыгает обратно в нагрудный карман полосатой пижамной куртки Ньюта. – У тебя есть какая-нибудь подходящая Криденсу одежда? – интересуется Тина. – Да, конечно. Разумеется. – Мне ничего не надо, – Криденс кладет руку на столешницу, однако вилку не берет. – Нужно отстирать кирпичную пыль с твоей одежды, – замечает Тина. А еще кровь, но этого она вслух не говорит. Криденс смотрит в тарелку. Затем вдруг принимается судорожно стаскивать пиджак. Из-под жилета – или рубашки – показывается что-то блестящее. – Откуда это у тебя? – спрашивает Ньют. Криденс держит пиджак в охапке. – От матери. – Нет, – Ньют указывают на свисающую с шеи Криденса подвеску. – Это. – Мне дал ее мистер Грейвз. – Очень сомневаюсь, – сообщает Ньют. Тина чувствует, как проглоченный кусок тоста подступает к горлу, обжигая кислотой и серой. Ньют и Криденс таращатся друг на друга, и Тина гадает, стоит ли вмешаться. Но как? Едва ли Криденс… сделает что-то Ньюту. – Ты не мог бы дать ее мне? – очень осторожно просит Ньют. – Ладно, – неуверенно говорит Криденс. Положив пиджак на колени, он расстегивает темную цепочку и передает подвеску Ньюту. Тина ждет, что Ньют возьмет ее, но тот поднимает палочку и произносит сильное контрзаклятие. Подвеска вспыхивает неприятным зеленым пламенем. Криденс от неожиданности роняет ее, и зеленые язычки выжигают аккуратный кружок на столе, который сестры Голдштейн унаследовали от родителей. Но Тина рада, что подвески больше нет. – Это… – начинает она. – Да. Подозреваю, что он использовал ее, чтобы отслеживать Криденса. Тине становится дурно. – Простите, – Криденс сидит, уставившись на прожженное место. – Я не знал. И только Тина собирается возразить, что они и не ожидали, что он будет что-то знать, как Криденс продолжает: – Он говорил, мне надо дотронуться до подвески, и тогда он придет. – Он где-то заперт. Он не может сейчас до тебя добраться. – Но осторожность никогда не бывает лишней, – добавляет Ньют. – Ты понимаешь, о чем мы говорим? – Я был на суде, – Криденс берет вилку и крепко ее сжимает. – Я знаю о человеке, который притворялся мистером Грейвзом. – Он невероятно опасен, – Ньют поднимает плечи чуть ли не до ушей. Криденс избегает смотреть не то что на Тину и Ньюта, но даже на еду. Касается зубцами вилки края тарелки. – Я тоже опасен, – говорит он тоном, который Тине очень не нравится. – Мы все опасны, – вмешивается она. – А теперь давайте есть, пока не остыло. Я не собираюсь готовить третий раз. Криденс с такой скоростью атакует тост, что Тина сожалеет, что поторопила. Вообще-то, она намеревалась осадить Ньюта, но именно Криденс сует в рот первый кусок с таким видом, будто это наказание. Но потом он жует. И жует. Поворачивается к Тине и сглатывает. Глаза у него становятся просто огромными. – Как… Продолжения не следует: Криденс возвращается к еде и берется за второй кусок. – Спасибо? – неуверенно говорит Тина. – Это всего лишь омлет. – Ты еще бублики не пробовал,– хмыкает Ньют. – Подожди, пока попробуешь стряпню Куинни, – Тина принимается за собственную порцию. Криденс умолкает, полностью сосредоточившись на еде. Он не глотает не жуя, как поступила бы сама Тина, если бы у нее несколько недель не было языка, чтобы чувствовать вкус. Он пользуется ножом и вилкой. Он смакует. Потом Тина забирает у Криденса одежду. С пиджаком, жилетом и галстуком он расстается легко, потом начинает мяться, пальцы замирают над пуговицами подтяжек. – Пижама! – восклицает Тина. Ньют в ответ на резкий взгляд пригибает голову и признается, что пижама у него только одна, насчет чего Тина, в общем-то, уже в курсе. Поэтому она открывает сундук под кроватью и достает синюю фланелевую пижаму, которая принадлежала отцу, и от которой она так и не набралась духу избавиться. Сундук внутри очень, очень большой. Там много чего есть. В глазах становится горячо. Тина думает о ночных кошмарах и стаканах воды. О ладони на лбу и голосе, произносящем: «Ты очень храбрая, zeisele, а теперь засыпай». – Бери, – говорит она, протягивая Криденсу пижаму. Криденс исчезает в спальне и возвращается – босой и в пижаме. Она слишком свободная в плечах, рукава закрывают ладони. – О, можешь позаимствовать мои носки, – предлагает Ньют. Спустившись в чемодан, он возвращается с парой шерстяных носков, украшенных бобрами. Криденс стоит посреди кухни, держит носки и трогает бобров большими пальцами. Уголок его рта подергивается. Это не настоящая улыбка, но уже что-то. И ему должно быть тепло, думает Тина. Хотя в квартире не холодно. – В гостевой комнате есть еще кровать, – говорит она, пусть и не уверена, получится ли снова уснуть. – Ну, обычно я сплю в чемодане, – сообщает Ньют. – По большей части. Тина хмурится. – А может, ты хотел бы посмотреть? Я знаю, что ты… Ну, нельзя сказать «пробрался», все-таки никто тебе не запрещал. Но… Криденс и Ньют глядят друг на друга, между ними повисает молчание. – Хочешь посмотреть на зверей Ньюта? – говорит Тина. – Большинство сейчас спят, но некоторые очень хорошенькие – ночные. – Хорошенькие? – переспрашивает Ньют. Тина делает вид, что не услышала. – Да, – отвечает Криденс. – Думаю, я бы не прочь. Оказавшись в чемодане, Тина тут же жалеет, что не сварила кофе. Она так устала. Увидев более или менее удобное место – фальшивый камень и клочок земли, заросший травой – Тина садится. Ньют рассказывает что-то Криденсу – Тина не слышит, но видит, как тот жестикулирует. Они не смотрят друг на друга, и вид их заставляет Тину сонно улыбнуться. Длинные конечности и плохая осанка, думает она, как парочка марионеток. Смотреть на Криденса так приятно… Пока Тину не будит прикосновение к плечу. Сперва она понимает, что уснула, сидя на фальшивом камне. Потом – что Криденс всего в нескольких дюймах и рука его возле ее плеча. У него жутко холодные руки. – Я не сплю, – говорит Тина. – Ньют спрашивает, будешь ли ты чай. В глаза ей Криденс не смотрит, и Тина машинально трогает пуговицы пижамной куртки, проверяя, все ли там прилично. – Хорошая иде… – она зевает. – Прости, Криденс. Да, чай бы не помешал. Кое-как поднявшись, Тина бредет за Криденсом к маленькой хижине, которая служит Ньюту библиотекой, лабораторией, спальней и, очевидно, кухней. Чайничек на одинокой горелке уже весело свистит. – Тина! Как хорошо, что ты к нам присоединилась. Ты знала, что Криденс никогда не пробовал чай? Каким образом он умудряется оставаться таким энергичным? Тина подавляет очередной зевок. – Боюсь, сидеть здесь особо негде, – продолжает Ньют. – Обычно у меня нет компании. На самом деле, у меня никогда нет компании. Только вы все… и, ну, Якоб. Сливки и сахар? Тина отказывается, но Криденс говорит: – Да, пожалуйста, сэр. Ньют неловко улыбается. – Хорошо. Чай слишком горячий, Тина держит его в руках и вдыхает запах. Чай пахнет совсем иначе, чем привычный ей горький кофе, но аромат цветочный, приятный. Поглядывая на Криденса краем глаза, Тина замечает, что Ньют делает то же. Криденс держит свою чашку очень аккуратно, ждет, пока Ньют сделает глоток, и лишь затем пробует сам. При этом он зажмуривается. Потом, не убирая края чашки ото рта, медленно открывает глаза. На его лице тихое предвкушение, ну, или Тине так кажется. С рассеянным видом сделав второй глоток, Криденс опускает чашку и говорит: – Спасибо. – Нравится? – спрашивает Тина. Криденс кивает. – Да. Я думал, будет как кофе с сахаром и сливками. Но он не такой крепкий. Тина сомневается, что в семье Бэрбоунов было принято пить кофе, что наводит на мысли… Впрочем, теперь она точно знает, разве не так? И все-таки странно воображать, как мистер Грейвз – настоящий – покупает Криденсу кофе в ларьке. – Завтра суда не будет, – говорит Тина. – И у меня выходной, потому что праздник. – Это хорошо, – вздыхает Ньют. – А что за праздник? – Новый год. – Ах да, конечно. Значит, уже новый год настал? – Да. – Тогда вам обоим счастливого Нового года! – Ньют пьет, глядя в чашку. – С Новым годом, – отзывается Тина. – Пусть он будет светлым, – добавляет Криденс, заставляя ее улыбнуться. По ее мнению, год уже и есть светлый, но вместо того, чтобы что-то сказать, Тина снова зевает и извиняется. – Что будем делать? – спрашивает она. – По-моему, тебе надо отдохнуть, – говорит Ньют. – Я имею в виду… – Я знаю, – перебивает Тина. – Именно этим и займусь. Ньют отводит глаза, так что Тина смотрит на Криденса. – А ты чем займешься? От Криденса прямого взгляда тоже не дождешься, но он хотя бы поглядывает уголком глаза. А через долгую секунду все-таки поворачивается и смотрит прямо на нее. – Я бы хотел больше узнать о магии. Можно? – Конечно! – оживляется Ньют. – Посмотрим, что ты умеешь, и чему хочешь научиться. Это не самая лучшая идея, но Тина молчит. Внезапно на лестнице раздаются шаги, заставляя всех троих насторожиться. Тина еще и привстает, разливая на себя чай. Но это всего лишь Куинни в безукоризненном бледно-лиловом платье. – Ты хорошо закрылась? – спрашивает Ньют из окна. – Конечно! – возмущается та. – Я похожа на идиотку? Если ниффлер будет бегать по дому миссис Эспозито, – добавляет она достаточно громко, чтобы было слышно, – Тина закатит истерику. Тина хмуро глядит на сестру. Она сидит в залитой чаем пижаме, а Куинни само воплощение красоты и удавшейся вечеринки. – Четыре утра, а никого из вас не найти, – выговаривает Куинни. – Но я знала, что вы не ушли праздновать, это же вы, и я подумала, что надо проверить… Когда они показываются снаружи, Куинни переходит на бег, при этом спотыкается и теряет туфлю, но это ее не останавливает. Ее кудряшки разлетаются, она смеется и даже не думает тормозить – просто с ходу прыгает Криденсу на шею. На секунду в его широко раскрытых глазах плещется искренний ужас, а потом из-за волос Куинни ничего не видно. Сообразив, что держать ее на руках Криденс не собирается, Куинни становится на носок одной ноги, практически хватаясь за его голову. Но, опустившись на пятки, снова его обнимает. – Ну разве не красавчик, – говорит она. Криденс приобнимает ее слегка дрожащей рукой, касается голой спины ладонью. Осторожно отстранившись, Куинни тут же треплет его по щеке. Криденс вздрагивает. – Поговорим об этом, когда захочешь. Или когда придется. Рада, что эти двое хорошо с тобой обращаются. – О чем мы говорим? – интересуется Тина. – Вернее, не говорим? – Почему Криденс здесь. Можно мне тоже чаю? Со сливками, без сахара. Она хлопает ресницами в сторону Ньюта и без особого успеха пытается заправить за ухо выбившуюся прядь. Ньют идет обратно в дом. Глянув на Тину, Куинни взмахивает палочкой, убирая пятно с ее пижамы. – Спасибо. – Тебе спасибо, – откликается Куинни и сообщает вернувшемуся Ньюту: – Так странно, когда кто-то приносит мне, бедняжке, напитки. Обычно это я ношусь с подносом по всему Вулворт-билдинг. И она со счастливым видом пьет чай, пока Тина гримасничает над холодными остатками своего. – С удовольствием, – говорит Куинни, махая в сторону Криденса. – Я долго этого ждала. Но ты вряд ли захочешь видеть меня на кухне, когда я в таком состоянии. Еще превращу что-нибудь в лягушку. Криденс практически не реагирует. – Шучу, дорогой, – Куинни трогает его за руку. – Это пижама папы? Тинни? – Да, – говорит Тина, больше не уверенная, правильно ли поступила. – Ему надо было что-то надеть. – Это так мило, Тинни. – Спасибо тебе, Тина, – говорит Криденс. – И тебе, Куинни. – А мне за что? – спрашивает Куинни. – Я даже еще ничего не сделала. Она слегка наваливается на Криденса, чтобы удержать равновесие, и Тина закусывает губу. – На здоровье, – говорит она, помедлив. – Я думаю! – очень громко заявляет Куинни после того, как Ньют приносит ей еще чашку, которую та не способна ровно удержать. – Нам всем пора спать. Все хорошо повеселились, но я уже никакая. Как считаете, мистер Бэрбоун? – Кажется, вы немного перебрали, – говорит Криденс. Куинни наклоняется к нему. – Вы правы, сэр. – Можете называть меня Криденс. Мне так больше нравится. Куинни поднимает на него глаза, и Криденс, к вящему удивлению Тины, встречает ее взгляд. – Потому что мы друзья? – спрашивает Куинни. – Как мило, Криденс. Ты… ты славный парень. Потом она принимается зевать в чашку, и Тина зевает, потому что Куинни зевает. Потом Ньют отворачивается и зевает в сгиб локтя. Криденс держится до последнего, но в конце концов и он зевает, прикрываясь широкой ладонью. – Ну все, пора в постель, – говорит Тина. – Всем вам. Ньют моет и убирает чашки. Тина уже не пытается вытащить его из чемодана, но на лестнице отправляет Куинни между собой и Криденсом на случай, если сестра упадет. – Я забыла туфли, – говорит Куинни, стоя посреди гостевой спальни. – Утром заберешь, – Тина придерживает ее за плечи. – Но ведь сейчас утро, Тинни. Тина ведет сестру в спальню, заклинанием избавляет от платья и украшений. Те плывут на место, а Куинни падает в постель и взбрыкивает ногами. Иногда Тина удивляется, как не-маги вообще справляются без магии. – Ты так рада снова видеть Криденса, – бормочет Куинни. – Это как одно большое вечное объятие, самое лучшее. Ты так рада. Когда Тина накрывает ее одеялом, на глазах Куинни появляются слезы. – Тинни, – тянет она, беря Тину за щеки. Она уже плачет, даже всхлипывает. – Что случилось? – Больно, – жалуется Куинни, шмыгая носом. – Где больно? – Тина осматривает ее на предмет порезов и синяков. – Что? – Все, – отвечает Куинни. – Все так болит, все время. Тина забирается к ней в кровать. – Тшш, все хорошо. Куинни обвивает руками ее шею и рыдает у нее на плече. Так они и засыпают – как пара ложек в ящике буфета, будто они обе снова маленькие девочки. Куинни просыпается протрезвевшей и несколько смущенной. Но с Тиной нет смысла смущаться. Если кто-то и понимает – хоть кто-то – так это Тина. Тревоги Тины наполняют квартиру, это раздражает, но в то же время и успокаивает. Будто привычный рев труб, если включить горячую воду, или скрипучая пружина в любимом кресле. Разумеется, Куинни была бы не против, если бы сестра меньше волновалась, но тогда вокруг было бы очень тихо и очень странно. Ньют тоже постоянно думает, хотя и не волнуется. Он думает о весе и длине окками и гадает, поможет ли Пикетту общение с другими людьми привыкнуть к обществу сородичей лечурок. Ньют смотрит из окна и придумывает имена голубям, поселившимся в здании через улицу. Еще он думает, правильное ли слово использовал для описания окраса одной из четырех известных разновидностей фвупера. Ньют думает и о Тине, но, по мнению Куинни, так и должно быть. Тина тоже много думает о Ньюте, хотя и пытается это скрыть. Будто бы Куинни можно так легко одурачить. Но Криденс Бэрбоун, теперь, когда он снова единое целое… Криденс держит каждую мысль в своем разуме так, будто это бритва без рукояти. Чем больше он хочет спрятать мысль от Куинни, тем крепче держит. Даже когда он видит сны – а он все еще видит сны, когда Куинни просыпается и приходит в себя достаточно, чтобы приняться за приготовление завтрака – все в его голове кровоточит. Его мысли куда более яркие, чем она предполагала. То, что Куинни слышала прежде, было только половиной Криденса. Причем лучшей половиной. Через некоторое время Тина выползает из спальни и с полузакрытыми глазами бредет к столу. Сделав кофе парой взмахов палочки, садится его пить. Она уже волнуется, и это такое облегчение. Внезапная жуткая вспышка чужого гнева заставляет Куинни уронить два яйца, не донеся их до миски. – Ну ладно, – бормочет она, ликвидируя беспорядок. Немного погодя в кухне появляется Криденс, пряча что-то за спиной. – Мисс Голдштейн. – Он имеет в виду тебя, Тина, – подсказывает Куинни. – Доброе утро, Криденс, – Тина обнимает чашку ладонями. – Доброе утро, – говорит Криденс. А потом продолжает: – Мне надо вам кое-что сказать. Тина заставляет себя полностью открыть глаза. – Можешь сказать мне все, что угодно. – Я испортил свою одежду. Куинни даже вздрагивает, таким ожиданием боли веет от Криденса. Тина трет лицо. – Но ты же одет. Криденс опускает глаза и показывает то, что держал за спиной – обрывки темно-синей ткани, практически клочья. – А, ту одежду. – Да, – говорит Криденс. – Я не специально. Я хотел ее почистить. Он врет, Куинни знает. Он совершенно намеренно сделал это и превратил бы все в кучу пепла, если бы знал как. Куинни наставляет палочку на обрывки. – Инсендио. – Не на столе! – вскрикивает Тина. Двумя жестами она гасит огонь и подзывает совок. – Я не собиралась чинить эти лоскуты, – поясняет Куинни. – Купим тебе новую одежду. – У меня нет денег, – говорит Криденс. – Ничего, дорогой, – отзывается она. – Мне дали премию. – А мне – прибавку в честь восстановления на службе, – Тина улыбается про себя. – Довольно большую. – Я не могу принять ваши… – Криденс, дорогой, хочешь помочь с завтраком? Я знаю, ты немного умеешь готовить, и я обещала показать тебе свои секреты. Криденс моргает, его обжигающий стыд, кислая злость и боль меркнут перед чем-то ярким и любопытным. – Мне нужна палочка? – спрашивает он. – Как у вас? – Ох, нет, – улыбается Куинни, – я начала готовить, как только стала дотягиваться до стола, а этой штуковины у меня не было, пока я не пошла в школу. К тому же нам запрещали колдовать на каникулах. – Школа? – переспрашивает Криденс. – Школа для волшебников? Куинни оглядывается на сестру с акульей ухмылкой. – Десять часов утра нового года, Куинни, – вздыхает Тина. И все равно, к тому времени, как приходит Ньют в своей полосатой пижаме, Куинни успевает заставить Тину выучить с Криденсом слова школьного гимна Ильверморни. И Криденс выдраил сковороду солью при помощи магии, хоть и предлагал сделать это руками, если не сработает. – Тебе понравится, – пообещала Куинни. А потом показала, какой жест использовать, чтобы сполоснуть сковороду, и как высушить ее щелчком пальцев. – Доброе утро, Ньют Тине довольно неловко, что ее застали за столом одетой в пижаму и распевающей во все горло. Сев прямее, она тайком проверяет, все ли пуговицы застегнуты. – Я научила Криденса кое-каким простым чарам, – объявляет Куинни. – У тебя здорово получается, да, Криденс? – Правда? – говорит Ньют. – Это же замечательно! Выходит, ты владеешь беспалочковой магией? – Да, – отвечает Криденс. – А еще я свою одежду уничтожил. – Ну, это уже не так замечательно. Но и не так плохо. Мы всегда можем ее починить. – Не-а, – вставляет Куинни. – Мы ее уже сожгли. – Или сжечь, – соглашается Ньют, моргнув. – Так тоже можно. – Покажи ему, что умеешь, – Куинни посылает в сторону Криденса еще одну сковороду. Должно быть, тот проделывает хорошую работу: разум Ньюта светится, как небо на Четвертое июля. И он бормочет похвалу, от которой Криденс гордится собой. Хотя бы чуть-чуть. – Это всего лишь уборка, – говорит он. – Обскур, как ты… – начинает Ньют. И эти слова падают на Криденса тяжестью: слыша их, он чувствует себя виноватым и в то же время до сих пор толком не понимает, что они означают. В его голове много подобных слов, незнакомых, но вызывающих ощущение неправильности. – Считается, что такие, как ты, подавляют свою магию, так сильно не желая ей пользоваться, что она прорывается только в виде Обскури. – Но я и есть Обскури,– возражает Криденс. – Я бы так не сказал, – говорит Ньют. – Считается, что Обскур и Обскури – две отличные друг от друга сущности. Впрочем… И они отвлекают друг друга так успешно, что Куинни благополучно доделывает завтрак. Самое лучшее в готовке – способность чувствовать удовольствие людей, которые едят приготовленную тобой еду. Куинни расправляется с собственным пан пердю и яичницей с легкой счастливой улыбкой. – Ты будто никогда не ел, – замечает она, глядя на Криденса через стол. – Такого не ел, – и он так живописно думает о жидкой комковатой каше, что Куинни корчит гримасу. – Что ж, если ты здесь задержишься, – обещает она, – я научу тебя готовить такой пан пердю. Это французское слово. Когда Криденс улыбается, когда его разум, наконец, освобождается от бритвенно-острых воспоминаний и чувств, Куинни не чувствует ничего, кроме жалости к Персивалю Грейвзу. Кто мог бы устоять перед такой улыбкой? Это наводит ее на мысли о Якобе, и дыра в сердце становится немного больше. – Было бы чудесно, – говорит Криденс. – Спасибо. И Тина учит его нетрудным заклинаниям, где используется магия рук, а не та, которую нынче вкладывают в палочку. Они разбивают несколько тарелок и нечаянно подпаливают потолок. Но каждый раз, стоит Криденсу испугаться, Куинни быстро достает палочку и все исправляет. Он смотрит на резную рукоять ее палочки с завистью, которая могла бы поглотить ее целиком, если бы она позволила. За выходные Ньют с радостью жертвует в пользу Криденса запасное белье, две пары шерстяных носков, две белые рубашки и брюки защитного цвета. А еще – подтяжки, которые называет «помочи», так что Криденс тоже начинает их так называть. Нахмурившись при виде брюк, Тина отдает Криденсу черные слаксы, а к ним черный жилет и пиджак. Все это соединено не совсем подходящей по оттенку черной нитью, но Криденс вроде бы не замечает. – Я не могу носить женскую одежду, – сперва заявляет он. Он обижен и смущен, но у Куинни в голове только аккуратная серая юбка Ньюта, которую тот все еще порой использует, чтобы входить и выходить из дома миссис Эспозито. Сидя в гостиной, Куинни хихикает под нос, притворяясь, что ее насмешила лежащая на коленях книга. – Нет, – говорит Тина, – она не женская. Потом они долго друг на друга смотрят, а потом Криденс бормочет слова благодарности и уходит все примерять. – Он думает, что ты великолепно смотрелась бы в одном из этих смокингов с рекламных постеров Arrow Collar, – сообщает Куинни, как только Криденс покидает комнату. Тина после этого встает и тоже уходит. Но Криденсу и впрямь идет черно-белое. – Возьму отгул в понедельник, – говорит Куинни. – Пройдемся по магазинам и подгоним ту рубашку. Криденс ростом примерно с Ньюта и Тину, но шире в плечах, чем Ньют, а остальное кожа да кости, так что ему ничего толком не идет. К счастью, Тина худая, так что ее мужская одежда сидит на Криденсе куда лучше. У нее даже подходящее пальто находится. – Как вы считаете, можно мне бритву? – спрашивает Криденс. – Когда мы пойдем за покупками. – Дорогой, здесь наверняка найдется запасная бритва, – замечает Куинни. Высовывается Ньют. – Для этого есть заклинания, могу показать. – У него палочки нет! – напоминает Куинни обоим. Криденс думает о Персивале Грейвзе в ванной, раздетом, с мыльной пеной на лице. Куинни пора бы уже к такому привыкнуть. – К тому же заклинание сушит кожу, – добавляет она. – Что? – Ньют трогает лицо. – А еще, – продолжает Куинни, – множество мужчин думает, что это и делает их мужчинами: бритье, сплевывание и все в этом духе. Криденс продолжает думать о голом Грейвзе, а Ньют объясняет про чары для удаления волос и предлагает использовать одно на щетине, покрывшей челюсть Криденса. Но парочка хорошо подобранных заклинаний призывают новую безопасную бритву. – Она не женская, – говорит Куинни, вручая бритву Криденсу. – Просто бритва. Иди брейся. Ванная внизу, и честное слово, Куинни хочет освободиться от крамольных мыслей о мистере Грейвзе не меньше, чем Криденс. Когда Тина возвращается – с продуктами на четверых – Куинни сообщает, что отдала Криденсу ее безопасную бритву. – Ладно, – Тина ставит на стол молоко и яйца. – Я все равно ей никогда не пользуюсь. Ньют притворяется, что крайне заинтересован бубликами, но Куинни и глазом не моргает. Новизна присутствия мужчины в доме начинает выветриваться. В понедельник Тина просыпается рано. У нее тут два лишних человека, которым тоже надо пользоваться ванной, но она успевает раньше всех и возвращается в халате и с расчесанными волосами. Криденс в кухне, разбивает яйца. – Без магии? – спрашивает Тина. Криденс отводит глаза, как будто не провел большую часть минувших двух дней в компании, облаченной в пижамы. Или много дней до этого – в гостиной. Тина в курсе, что носит Куинни, когда одна дома. И что носит она сама, когда выдается шанс. – Я использовал магию, чтобы разжечь плиту, – говорит Криденс. – Но яйца я все время роняю. Тина кивает. – Я тоже. Она не выбрасывает утренний «Призрак», потому что Криденс все выходные читал старые выпуски. Особенно ему понравилась статья про воссоединение Модести с настоящей матерью. – Сегодня последний день процесса по делу мистера Грейвза, – говорит Тина, откладывая газету туда, где Криденс может ее взять. Он не смотрит на газету, он вообще едва двигается, и на лице его та же невыразительная маска, которую она помнит по многочисленным уличным проповедям. Ткнув палочкой в кофейник, Тина идет одеваться. Когда она возвращается, Криденс за кухонным столом читает «Призрака». Позади него готовит сам себя завтрак. Пальцы Криденса касаются краешка фото, где Персиваль Грейвз пристально смотрит на читателей. Руки его скованы за спиной, нахмуренные брови придают взгляду не виданную прежде Тиной тяжесть. – Это, наверное, когда он назвал журналистов стервятниками, – говорит Тина, и Криденс, будто обжегшись, отдергивает руку. Куинни в ванной или, может, одевается, а у Тины и близко нет ее дара. Поэтому она с неразборчивым извинением проскальзывает мимо Криденса, чтобы налить себе кофе. Она не говорила о мистере Грейвзе все выходные и не уверена, что стоит упоминать его сейчас. Криденс молча разворачивается – сковородка плывет прочь с плиты. Перед Тиной появляется тарелка, другая становится перед Криденсом. – Ой, какая прелесть, – Тина смотрит на два тоста, поджаренные с яйцом посередине. – Спасибо, – говорит Криденс. Съев два особенно промасленных кусочка, Тина пытается что-нибудь сказать. – Уверена, что ты сможешь поговорить с Куинни, если захочешь, с ней гораздо удобнее. Но если ты… Криденс смотрит на нее, и взгляд у него такой ледяной, что Тина жалеет, что надавила. Куда легче, когда Криденс расстроен, и она может обнять его и утешить. Куинни, подрастая, никогда не куксилась, но Криденс возвел понурый вид в ранг искусства. Это впечатляет. И у него определенно есть на это причины. – Ты тоже про меня всякое знаешь, – бормочет Тина. – И ты здесь живешь. И… Я пытаюсь сказать, что тоже его знала. Ей хочется, чтобы Криденс поднял на нее глаза, но тот читает газету. Или притворяется, что читает. – Не так, как ты, но… – Спасибо, Тина, – говорит Криденс. Остаток завтрака они проводят в молчании. Куинни, появившись в кухне, называет их парочкой зануд. – Какие вы скучные, – причитает она. – Боже мой, Криденс, нам же сегодня по магазинам. – Куинни, – начинает Тина, но та уже выскальзывает из кухни. Тина в курсе, что Куинни все равно почувствует ее неодобрение. Это небезопасно – брать Криденса в волшебный Нью-Йорк. И Тине не нравится, когда Куинни ходит по магазинам не-магов, неважно насколько она их любит. Захлопывая дверь квартиры, Тина слышит слова вроде Macy's и Lord and Taylor. Из четверых людей в квартире Голдштейн Тина единственная, кто уходит утром и аппарирует к Вулворт-билдинг. Технически говоря, она не обязана посещать заключительные прения. Она свидетель и роль свою выполнила. Она могла бы идти на работу. Но у нее есть разрешение присутствовать. И похоже, это она должна увидеть до конца. Так что Тина садится на левой стороне зала, глядя на других волшебников, которые решили досмотреть действо вместе с ней. Чтобы увидеть мистера Грейвза, Тине приходится отклониться назад и смотреть поверх чужих голов. Но даже так мистер Грейвз теряется в тени, отбрасываемой потолочными лампами. Селестина Ванагандр стоит посреди зала, одетая в серый костюм в тон волосам и глазам. Выглядит вылитой из стали. Единственный проблеск цвета – заколка для волос в виде летящей ласточки. Крылья ласточки трепещут каждый раз, когда Ванагандр поворачивает голову. – Обвинение предпочло бы, чтобы вы поверили, будто Персиваль Грейвз состоял в сговоре с человеком, с которым боролся многие годы. Будто Персиваль Грейвз задумал уничтожить те ведомства и законы, которые защищал более двадцати лет, будучи аврором, директором Отдела магического правопорядка и правой рукой президента Пиквери. Мой коллега, мистер Робовиц, также просит вас осудить мистера Грейвза за чудовищное происшествие, случившееся, когда сам мистер Грейвз был в заточении по милости жестокого преступника. Он убеждает вас осудить мистера Грейвза за его отношения с Обскуром Криденсом Бэрбоуном, настаивая, что это было нарушением Закона Раппапорта, но в то же время и за неописуемые разрушения, причиненные Обскуром – разрушения, вызванные неподконтрольной магией. Ни я, ни мистер Грейвз не отрицаем отношения, имевшие место между ним и Обскуром. И мы не отрицаем нанесенный магическому сообществу США вред. Вполне понятно, что суд МАКУСА желает найти ответственного в случившемся, но я прошу суд вспомнить, кто именно стоял у истоков наших худших времен. Селестина умолкает на секунду, смотрит вправо и влево, убеждаясь, что завладела полным вниманием присутствующих. – Геллерт Гриндевальд. Присутствующие умолкают. – Тайные отношения между Директором Отдела магического правопорядка и молодым, очень сильным, но уязвимым волшебником, которому мистер Грейвз хотел помочь, были огромным соблазном для человека, искавшего способ отомстить МАКУСА за то, что Конгресс препятствовал его передвижению в Европу, а заодно и способ развязать войну между магами и не-магами. Ванагандр говорит что-то еще, но Тина чувствует, что это уже необязательно. Ни к чему. И, разумеется, Самсон Робовитц выражает истовый протест, напоминая, как мистер Грейвз поставил под угрозу целый город в общем и каждого американского волшебника в частности. С этим трудно не согласиться. Похоже, сам мистер Грейвз тоже не стал бы этого отрицать. Но Селестина привела хорошие аргументы. Суд не может устроить шумиху из того, что Криденс – Обскур, а потом заявить, что своей… дружбой мистер Грейвз нарушил Статут о секретности. По крайней мере, так Тина это сейчас видит. И не особо заинтересована увидеть как-то иначе. В конце концов, Криденс живет у нее. И что бы там мистер Грейвз с ним ни делал, это скорее просто плохая идея, нежели нарушение закона. Но когда это ее останавливало? Суд распускают на обед. Президент Пиквери встает. – Мы объявим решение суда, как только соглашение будет достигнуто. До этого процесс завершен. Что означает, что Тине все-таки придется идти на работу. А мистер Грейвз? Что ж, он по-прежнему под арестом. – Голдштейн, – приветствует Стивенс. – Давно не виделись. – Разве что в бумажках, – влезает Эрнандес. – Так круто всем рассказывать, как ты вломила этой сучке Бэрбоун. Отхлебнув кофе, она говорит в ответ на взгляд Стивенса: – Прошу прощения, знаю, язык. Стивенс на фут выше Грейвза, но в мастерстве мрачных взглядов с ним и рядом не стоит. Затем Эрнандес исчезает, но возвращается после обеда, когда Тина заканчивает со старыми отчетами. – Слушай, Голдштейн, я не должна тебе этого говорить, но все в курсе, что Грейвз не вернется. Даже если Конгресс его не убьет, сама понимаешь, он не будет снова нас возглавлять. Я решила, что ты должна знать, раз уж все другие знают. Тина скованно кивает. – Это понятно. – Ты и половины не знаешь, – Эрнандес опирается на стол Тины. – Творится что-то странное, пока ты тут над бумажками горбатишься. На Новый год наш старый добрый босс в клочья разнес помещение, где его держали. Тина чувствует, как кровь отливает от лица. Эрнандес смотрит на нее. – Знаешь что-нибудь об этом? – Нет, нет, – торопливо отвечает Тина, – но это очень… Очень подозрительно, да? Говорит не в его пользу. – Не в его, – соглашается Эрнандес и выпрямляется: – Так или иначе, хорошо, что ты вернулась, Голдштейн. Надо бы как-нибудь вместе пообедать. Когда она уходит, Тина чувствует себя как после допроса. Теперь в игру вступили куда более пугающие силы, чем Мэри Лу Бэрбоун. Если она будет лезть на рожон, на кону окажется не только ее голова. Домой Тина начинает собираться хорошо после заката. Не способный пойти куда-либо еще, Персиваль Грейвз бродит по комнатам. С той ночи все тихо, весь разгром в президентских апартаментах ликвидирован, как это всегда бывает с магией. Лампочки и стаканы починены или заменены, будто бы призрак Криденса Бэрбоуна никогда не посещал это место или вовсе не существовал. Быть может, Грейвз потерял рассудок. Оставил его за стеной театра в Ист-Виллидж. Грейвз молча ступает по ковру, дереву и мраморной плитке. Останавливаясь перед зеркалами, исследует свое лицо, которое больше не кажется ему своим. Кожа все еще висит на костях, наглядное доказательство, как он ослаб – и как человек, и как волшебник. Геллерт Гриндевальд сделал это с ним. И если Грейвз выкарабкается, то позаботится, чтобы тот уж точно не выжил. Ох, Грейвз часто думает о смерти. Теперь он лучше прежнего знает, что чувствовала мать, потеряв мужа и сыновей, пока Грейвз стоял по колено в грязи и крови. Но если он убьет себя, то только окажет Гриндевальду услугу. И Серафина… ее это ранит. Но ей не придется казнить его и носить в себе груз вины за это, а ему хочется, чтобы она носила этот груз. Конечно же, о смерти Криденса Бэрбоуна она не думала вовсе. Если бы Грейвз был лучшим человеком, таким, каким ему полагалось быть, он бы тоже не думал. Это была необходимая мера. Разве не так? Как и многие другие смерти до этой. Смерть Грейвза, без сомнения, будет считаться необходимой. И они вытащат из его черепа какое-нибудь нежное воспоминание. Вроде того, как пальцы Криденса цеплялись за его рукав, притягивая для поцелуя. И в такую смерть Грейвз шагнет с распростертыми объятиями. Но Серафина будет думать о его смерти всю оставшуюся жизнь, носить ее, как якорь на сердце. Он знает, что она поступает так с каждой несправедливостью, на которую вынуждена закрыть глаза. Они знали друг друга так давно и так близко. И все же она позволила чужаку обвести себя вокруг пальца. Пусть чувствует себя виноватой. Он не покончит с собой. Не сделает никому такого подарка. Грейвз ходит из гостиной в кухню, и в столовую, и в кабинет, и в спальню, и в ванную и обратно в гостиную. Он ни на минуту не прекращает ходить. Здесь так тихо с тех пор, как… без призрака Криденса Бэрбоуна здесь так тихо. Так тихо, что Грейвз берет книги, тарелки и подсвечники и аккуратно взвешивает в руках. Он мог бы со всей силы швырнуть сборник арамейских заклинаний в окно. И, возможно, стекло бы треснуло, а может, сломался бы корешок книги. Но он этого не делает. Он не ест. Не разговаривает. Не спит, пока не валится с ног от истощения. Он мечется, как тигр в зоопарке. Теряет себя в заключении. Он зол и знает, что атакует первое же существо, достаточно глупое, чтобы его освободить. Но Серафина никогда не будет столь глупой. Если бы он был президентом (а его приглашали в 1924-м), смог бы он отдать Серафину под суд, посадить в это кресло? Да, возможно. В конце концов, он, вопреки себе, разобрался с призраком Криденса Бэрбоуна. Была бы Серафина такой глупой, чтобы волочиться за симпатичным молоденьким Обскуром? Нет, вряд ли. Это все он. Грейвз с трудом сдерживается от того, чтобы швырнуть тарелку в стену. Он молча бродит по комнатам и представляет все, что сделал бы с Геллертом Гриндевальдом, если бы сумел до него добраться. Это не вернуло бы Криденса и не восстановило бы доверия к Грейвзу, но как бы это было славно. Он прикусывает язык, пока не начинает чувствовать привкус крови. Грейвз думает о Ньюте Скамандере, защищавшем его перед иностранным судом – не потому, что Грейвз знал его брата, а просто потому, что, видимо, есть в крови Скамандеров нечто такое героическое. И он часто думает о Тине Голдштейн. Тина, ох, Тина. Как ей не повезло – подняла палочку на Мэри Лу Бэрбоун в тот же день, а может, и в тот же час, когда Гриндевальд явился к нему под личиной Криденса. Ему следовало бы догадаться – по походке, прямым плечам, остроте улыбки. Но он не догадался. Он увидел лишь то, что хотел. Если бы Тина Голдштейн не была такой торопливой, думает он. Конечно, легче считать ее неосторожной юной дурочкой, чем посмотреть себе в глаза и увидеть обозленного сломанного старика. Грейвз видел в ней нечто от себя: сирота, хорошая ученица, пусть и не выдающаяся, быстро закончила обучение и с головой бросилась в работу, мечтая стать героем. И чуть не убилась. Но она выжила – вероятно, благодаря той самой черте Скамандера. И своим собственным чертам, которые в отчетах оказывались замяты по самым обыденным причинам. Если бы Тина проявляла этот свой героизм только тогда, когда действительно требовалось, думает Грейвз. Не распознала ли бы она, что он это не он – под его пальто и его лицом? Возможно, нет, но уж точно заметила бы, что Криденс в опасности. Но она не смогла, потому что доигралась до разжалования. Зимой 1914-го Персиваль Грейвз оставил палочку на попечение тогда еще прокурора Серафины Пиквери и сел на корабль в Лондон, где записался добровольцем в очень не-магическую британскую армию. В конце концов, его семья жила когда-то в Британии, даже не слишком давно. Все это должно было закончиться арестом за нарушение международного Статута о секретности и судом за неповиновение указу о невмешательстве. Вместо этого Грейвз вернулся с войны героем – в магическое общество, охваченное эпидемией драконьей оспы, к Конгрессу, который отчаянно нуждался в опытном лидере, способном повести за собой оскудевшие силы авроров. Так что никто не обвинил Персиваля Грейвза в нарушении закона. В конце концов, он поступил правильно, разве не так? Нога, о которой колдомедики сказали, что перелом очень сложный, и которая, вероятно, никогда полностью не исцелится, болит меньше, когда Грейвз двигается. Но он успел намотать не одну милю – и все в носках – и теперь ступни ноют. Рано или поздно Грейвз неизменно совершает одну и ту же ошибку – садится, обычно около трех ночи. А когда Грейвз засыпает, он видит сны. Он знает, что это сон, но контроль утекает сквозь пальцы, как вода. Он стоит обнаженный, по щиколотку в ручье, теплом от солнечного света. Вода такая мутная, что он не видит своих ног, ее поверхность блестит от солнца и теней, отбрасываемых склонившимися над ручьем деревьями. На шее чувствуется влажное тепло – словно кто-то дышит в затылок. Какой-то маленький рукав одной из многочисленных рек Саванны, решает Грейвз. Такое он видел только в Джорджии, один раз, когда Серафина впервые покинула Нью-Йорк и с головой ушла в политику. Не такой уж и плохой сегодня сон, думает Грейвз. А потом чувствует чьи-то губы возле уха. – Ужасно, правда, мистер Грейвз? – шепчет Криденс Бэрбоун. Шепот как будто минует уши и проникает прямо в мозг. Криденс обнимает Грейвза за плечи холодными, как лед, руками, прижимается к его голой спине. В этом сне Криденс возвышается над ним куда больше, чем на дюйм, а его шерстяная одежда несет в себе холод нью-йоркского января. – Как жаль, что вы не заметили, – бормочет Криденс, ведя ладонями по горлу Грейвза, по подбородку, к губам. – Прости, – говорит Грейвз. Холод рук Криденса рвется в легкие через открытый рот. – Знаете, ведь Тина заметила, только вы ей не поверили, – Криденс прижимается к шее Грейвза холодными губами. – Вы оставили девочку моего возраста делать вашу работу за вас, а теперь злитесь. Это потому, что она справилась лучше вас? – Да, – Грейвз накрывает кисти Криденса своими. Чувствует знакомые шрамы на костяшках. – И какой же вы после этого аврор,– говорит Криденс тоном, который Грейвз никогда от него не слышал, но может отлично представить. Он язвительный. Даже ядовитый. – Директор Отдела магического правопорядка не может узнать Обскура, когда тот засовывает язык ему в рот. Кожа Криденса до того холодная, что обжигает. Персиваль чует дым. Он пытается обернуться, но хватка Криденса на его щеках усиливается. Ногти впиваются в кожу, как лезвие бритвы. – О чем вы думали? Все то время, что мы были вместе? – обвиняет Криденс. – Уж точно не о моем благополучии, мистер Грейвз. Затем хватка исчезает – так быстро, что Грейвз в испуге, что Криденс исчез, резко поворачивается, пусть движениям и мешает грязная вода, в которой он вдруг оказывается по колено. Криденс в его сновидении не настоящий, но чувствуется, как Криденс и выглядит, как Криденс. Это единственный Криденс, который у него остался. Знакомая одежда, сжатые кулаки, но он не горбит плечи и не опускает голову, будто ежеминутно ожидая удара. Он выпячивает широкую челюсть и смотрит на Грейвза с вызовом. Его острой улыбкой можно разрезать плоть. В руках он держит ветвь. Нет, палочку – волшебную палочку Грейвза, черное дерево и серебро. Нет, не палочку – ремень. – Стойте, – Криденс прикладывает палец к ярким губам. – Я знаю, о чем вы думали. Криденс роняет ремень, стягивает потертый шерстяной пиджак. Отстегивает подтяжки. Раздевается догола, как Грейвз, и они оба стоят по бедра в мутной воде. – Вот что было, да? – Криденс тянется к руке Персиваля холодной ладонью. – Только это и было. Вы были слишком заняты мыслями о том, что сунуть мне в рот, чтобы думать об остальном мне. Они стоят грудь к груди, пах к паху. Криденс холодом дышит ему в губы, Грейвз целует его, пока не начинает чувствовать лед в глотке. Они на дне деревянной лодки, кроны деревьев покачиваются над их головами, превращая мир в танец светотеней. Бледная, покрытая шрамами кожа Криденса кажется серой. Глаза белые, такие белые, словно Грейвз забыл их цвет. – А потом вы даже не позволили мне вас убить, – говорит Криденс, выгибаясь дугой, и Грейвз может сосчитать его ребра. Голова откидывается назад, обнажая горло. Криденс покачивается на бедрах Грейвза в такт неспешно двигающейся лодке. – Я думал, вы спасете меня, – стонет Криденс. Руки у него холодные, но тело горячее, тугое, влажное: в сексе во сне все так идеально и легко. – Как вы могли так со мной поступить? – Плечи Криденса дрожат. – Я доверял вам, мистер Грейвз. Я доверял вам. Яркий рот приоткрывается в тихом стоне. Криденс вталкивает ледяные руки Грейвзу в грудь. Закусив нижнюю губу, обхватывает обеими руками его бьющееся сердце. И тянет. Грейвз видел достаточно крови и внутренностей, чтобы отлично вообразить цвет и форму своего сердца в испещренных шрамами руках Криденса. Он просыпается рывком, вцепившись в диван, весь в холодном поту, сглатывая пересохшим горлом. – Криденс, – выдавливает он, но в комнатах нет никого, кроме него самого. Когда Грейвз садится, мышцы спины протестуют, ноют ноги. Но что хуже всего – член горячо пульсирует в трусах. Грейвз прячет лицо в ладонях. Если Серафина Пиквери приговорит его, он никогда не отомстит Гриндевальду. Но зато Криденс получит свое отмщение. В ванной Грейвз бездумно трогает себя. Тело потеет, истекает кровью, сочится гноем. Это всего лишь тело. Ключ к окклюменции – в контроле над мыслями. В этом искусстве Персиваль Грейвз может потягаться с темными волшебниками и профессиональными преступниками. Кончая, он не думает ни о чем. Он бреется и причесывается. Надевает другой костюм, не собираясь больше ложиться. В восемь часов утра к его дверям подходит Серафина Пиквери. – Решила, что скажу тебе первому, – говорит она. – Тебя оправдали. Невиновен по всем пунктам. – Тебя вздернут, – предупреждает Грейвз, пусть это и особенно жестоко – говорить ей такое. – Пресса, публика… Все скажут, что ты вытащила меня из-за нашей истории. – Пять голосов за, мой только один. Решение было не анонимным. – Будут говорить, что ты на них как-то повлияла, – спорит Грейвз. – Или что я их проклял. Или подкупил. – Не думала, что ты отреагируешь на свободу такой неблагодарностью, Перси. Взгляд Серафины тверд, как черное дерево. – Я свободный человек? – спрашивает Грейвз. – Или ты снова собираешься надеть свой самый яркий тюрбан и выволочь меня перед самопишущие перья и зачарованные фотоаппараты, чтобы никто не смог сказать, будто ты проглядела величайшее нарушение Статута о секретности столетия? – По крайней мере ты будешь хорошо смотреться на фотографиях, правда, Перси? Ты всегда лучше умел хорошо выглядеть, чем быть хорошим. Потом Серафина покидает его, и оба они по-своему правы. Затем следует красивый жест – вывести Грейвза в центр зала и снять железные оковы. Вспышки камер. Это все одно большое представление. Тигр уже прыгнул на женщину, открывшую его клетку. У вампуса есть две лапы, чтобы бить, напоминает себе Грейвз, и четыре, чтобы бежать. Полезно, учитывая, что, если кого-то застают за действиями, угрожающими раскрыть не-магам существование волшебного мира, закон карает его смертью После обеда Персиваль Грейвз возвращается в квартиру на Парк Авеню, туда, где жил Геллерт Гриндевальд, пока им притворялся – в сопровождении группы авроров и с письмом, уточняющим выходное пособие, в кармане.