Восставшие из руин

У Тины Голдштейн нет магического дара сестры, зато она неплохой следователь. Криденс не говорит о Персивале Грейвзе, а когда Тина его упоминает, становится совершенно тихим и неподвижным. Он уже признался, в редкий момент искренности, что видел некоторые части процесса. А может, весь? Будучи облаком дыма, поселившимся в гостиной, Криденс выглядел довольно расстроенным тем фактом, что суд может закончиться для мистера Грейвза высшей мерой наказания. А теперь ведет себя так, словно ему все равно. На работе авроры болтают о том, что мистер Грейвз сотворил с президентскими апартаментами в ночь после дачи показаний. Взорвал все лампочки? Переломал всю мебель и разбил посуду? Только Тина знает, что Криденс Бэрбоун ворвался в окно гостиной и уничтожил всю обстановку в ту же самую ночь, когда мистер Грейвз, предположительно, разнес свою золотую клетку. Не стоит сбрасывать со счетов и мистические обстоятельства неожиданного – и бурного – обнаружения мистера Грейвза. Это же было чудо, учитывая, что МАКУСА, как ни старался, так и не смог выудить из Гриндевальда ничего путного. И вдруг посреди ночи в Ист-Виллидж взрывается здание. Вполне типичная сцена для эпизодов проявления Обскури – если бы среди обломков не стоял мистер Грейвз. Тина знает Криденса достаточно, чтобы распознать дело его рук. Она видела, что происходит, когда он расстроен: иногда все кончается бушующим Обскури, иногда ограничивается менее катастрофическими последствиями. Но еще Тина знает, что Криденс присматривал за девочкой, оказавшейся Элизабет Кемпер. И что он собирает ей ланч утром, чтобы Тине не приходилось перебиваться хот-догами и лежалыми сандвичами. Криденс способен на заботу. Авроры говорят, что мистер Грейвз вернулся в свою квартиру, и что спустя неделю надзор и охрана сделались не такими тщательными, потому что Грейвз ни разу не покинул здание. Даже еду за него покупает кто-то другой. Тину Голдштейн не посвящают в детали, но график она знает. Каждое воскресенье выпадают несколько часов, когда никто не ведет слежку за зданием в Марри-Хилл, где Персиваль Грейвз живет среди прочей нью-йоркской магической элиты. В воскресенье Тина говорит Криденсу, что сегодня они идут гулять. – Хорошо, – отвечает тот, не спрашивая зачем и почему. Потом они завтракают, Криденс с Куинни моют посуду, после долгих уговоров он отдает ей одежду для стирки, затем помогает Ньюту кормить магический зверинец. Все как обычно. На Тине простая блуза, штаны и удобная обувь. И отцовские карманные часы на шее. – Пора выдвигаться, – она протягивает Криденсу свое пальто. Даже когда Тина уводит его в переулок за домом мисс Эспозито, Криденс не задает вопросов. – Ты аппарировал с Куинни, верно? Наверняка она просила мне не рассказывать, но я не буду ругаться. – Да, – признается Криденс. – Когда мы ходили за покупками. – Я так и подумала. Значит, мне не нужно говорить тебе, что делать. Просто… доверься мне. – Всегда,– говорит Криденс, и в голосе его чуть больше веры, чем, по мнению Тины, она заслуживает. Тина берет Криденса за руку и тянет за собой из Челси на другую сторону Манхэттена. С тех пор, как она была здесь в последний раз, аллею перед улицей 37 перегородили воротами. Глядя на большие металлические створки, Тина выплевывает ругательство. – Мы попали куда-то не туда? – интересуется Криденс. – Да нет, – говорит Тина. – Туда… Только придется немного пройтись. Прикрывшись пальто, она накладывает на большой висячий замок заклинание алохомора. Замок со щелчком открывается, и Криденс придерживает для нее створку. – Наверное, надо запереть их обратно, – задумывается Тина вслух. – Это будет вежливо, – соглашается Криденс. И они запирают за собой ворота. – Идем, – Тина снова хватает Криденса за руку. – Туда. Спустя квартал Криденс по-прежнему не спрашивает, куда они идут, а Тина начинает нервничать: до того, как они сюда явились, этот план выглядел куда лучшей идеей. Она сверяется с часами: команды наблюдения нет на месте уже десять минут. – Ты не хочешь спросить, куда мы идем? – А надо? Я доверяю тебе, мисс Тина. – Ну, спасибо, мистер Криденс. Но… э-э-э… на самом деле тебе, наверное, стоит спросить. Криденс смотрит на нее очень внимательно, с сосредоточенным прищуром. – И куда же мы идем? – Повидаться с мистером Грейвзом. Криденс останавливается как вкопанный. Люди огибают их, одна женщина, проходя мимо, бросает сердитый взгляд. – Нет. Тина с некоторым трудом стаскивает Криденса с дороги, подмечая, что тот умудряется побледнеть еще больше обычного. – Тина… Не думаю, что нам следует это делать. Мне кажется, я не должен… – Доверься мне, – Тина чувствует, как гулко бьется сердце в груди. – Пожалуйста, давай хоть попробуем. Понимаю, возможно, это плохая идея, но… Ты никогда об этом не говоришь, даже с Куинни. А мистер Грейвз… Криденс, я просто не знаю. Это ведь ты его нашел, да? – Да, – отвечает Криденс, не глядя ей в глаза. – Значит, он тебе не безразличен. – Я ему безразличен, – возражает Криденс, что заставляет Тину несколько оторопеть. – Нет. Это… Что за чепуха. Мистер Грейвз во время суда говорил кое-что очень неприятное. И кое-что очень, очень приятное. Тина представить себе не может, чтобы кто-нибудь сказал так же о ней. Никто, даже мистер Грейвз, не мог бы сказать такое, если бы ровным счетом ничего не чувствовал. Верно? – Если тебе не хочется его видеть, – говорит Тина, – я не буду заставлять, это жестоко. Но если хочется, ты должен с ним повидаться. Они стоят на обочине практически нос к носу, стараясь занимать как можно меньше места. Мимо проезжают такси, раздраженно гудя на медлительные фургоны впереди. Пахнет дымом и мочой, однако благодаря холодному воздуху вонь не слишком сильная. – Ты хочешь с ним повидаться? – спрашивает Тина. – Да, – очень тихо говорит Криденс. – Тогда идем, – Тина берет его за локоть. Здание, где живет мистер Грейвз, возвышается над Парк Авеню, но вход сбоку и лестница спускается ниже уровня улицы. Поэтому Тине не составляет труда незаметно дотронуться палочкой до месяца на двери. Дверь открывается, и Тина ведет Криденса внутрь. – Добрый день, сэр и мадам, – приветствует их изображение юной критской нимфы. – Я вижу, вы не являетесь жильцами. Вы пришли кого-то навестить? – Да, – отвечает Тина, пока Криденс таращится на картину. – Мы хотели бы навестить мистера Персиваля Грейвза из квартиры 602. – Я извещу его, мадам, – говорит нимфа. – Не могли бы вы подойти к рупору? Благодарю, сэр и мадам. На подставке возле цветущего фикуса медный рупор – как от граммофона, но без проигрывателя. Через одну-две минуты, как ни странно, из рупора раздается голос Грейвза. – Кто? – Тина, – отзывается она. – Порпентина Голдштейн, сэр. – Голдштейн? – переспрашивает мистер Грейвз. – Что вы здесь делаете? – Я просто… – она косится на Криденса, который смотрит большими глазами и молчит. – Я надеялась с вами поговорить, сэр. Воцаряется долгая тишина. Тина слышит, как бьется собственное сердце. Как дышит Криденс. Как тикают ее часы. – Ладно, – говорит мистер Грейвз. – Поднимайтесь. Дверь распахивается, и Тина тащит Криденса к лестнице. – Зря мы это делаем, – бормочет Криденс. – Ты даже не предупредила его, что я с тобой. – Все будет хорошо. Ну что может случиться? Криденс окидывает ее таким взглядом, что Тина невольно представляет, как он оборачивается дымом и пеплом прямо здесь, на лестнице. – Я серьезно, – продолжает она. – Худшее с нами уже случилось, верно? Максимум, что он может сделать, нас прогнать. Криденса это явно не утешает, но он все же позволяет отвести себя на шестой этаж. На шестом этаже лишь две двери, и мистер Грейвз должен быть за дверью 602. Тина поднимает руку и стучит. Дверь рывком открывается на несколько дюймов, натягивая цепочку, позволяющую видеть только часть мистера Грейвза и полутемную комнату за ним. У мистера Грейвза глубокие линии между бровями и недельная щетина на лице. – Голдштейн, – говорит он. – Вы не одна. – Да, сэр. Я привела друга… Тина оборачивается на Криденса – тот стоит, отвернув голову и прикрыв лицо рукой. Тина, потянувшись, дергает его за запястье, заставляя опустить руку. Он вздрагивает. Она его отпускает. – Я привела одного нашего общего друга, – поспешно говорит Тина. Она переводит взгляд обратно на мистера Грейвза, который по-прежнему стоит у двери. Он смотрит мимо на нее на Криденса, глаза у него становятся такие большие, что темная радужка полностью появляется на порозовевших белках. Губы, окруженные уже почти настоящей бородой, приоткрыты. Тина понимает, что волосы у него не расчесаны. – Криденс, – выговаривает мистер Грейвз, и на конце слова его голос слегка сбивается. – Здравствуйте, – говорит Криденс. Он разглядывает носки своих башмаков, держась за пальто Тины одной рукой. Другая рука жестко выпрямлена, пальцы сжаты в кулак. – Ты живой, – интонация восходящая, как вопрос. Потом лицо мистера Грейвза расслабляется, и Тине становится неловко смотреть. То, что сперва выглядело выражением ужаса, сменяется надеждой. Цепочка падает, повинуясь невербальному беспалочковому заклинанию, и мистер Грейвз открывает дверь шире. Он в полурасстегнутой рубашке и домашней куртке, на брюках нет ремня, на ногах в тапочках – носков, а ведь Тина никогда не видела его облаченным меньше чем в костюм-тройку. Теперь мистер Грейвз кажется ей почти голым. В волосах у него на груди пробивается седина. Она видит волосы у него на груди! – Да, – выдыхает Криденс. Мистер Грейвз подается вперед, будто собираясь сделать шаг, но застывает в дверном проеме. – Тебя не должно быть здесь. У Тины екает в груди, и, не успев даже подумать, что будет говорить, она выкрикивает: – Мистер Грейвз! – Голдштейн. - Взгляд мистера Грейвза упирается в Тину, и та замирает. – Тина. И неважно, что на мистере Грейвзе темно-синяя домашняя куртка вместо привычного пальто, и волосы падают ему на лицо. Он выглядит разочарованным, и этого достаточно, чтобы Тина проглотила язык. – Вы не должны были его сюда приводить. Невероятно опрометчиво с вашей стороны… Я прекрасно знаю, что за моей квартирой следят. Вы могли подвергнуть Криденса ужасной опасности. – Но, но… – начинает Тина. Она проверила чертов график. Она знает, что вот сейчас за ними никто не следит. Она все спланировала. Почему мистер Грейвз не понимает? Она бы не стала так рисковать Криденсом! – И Криденс. Тот так шарахается, что дергает Тину за край пальто. – Восставать из мертвых – редкость даже для нас, волшебников. У тебя есть возможность начать новую жизнь, собственную жизнь. Не трать ее понапрасну. Повисает тяжелое молчание, Тина едва осмеливается моргнуть или вдохнуть. – Сейчас ты свободен. Ты, наконец, можешь делать все, что захочешь. И у тебя есть магия, которая позволяет практически все. И Криденс, я знаю… Я всегда знал, что ты хороший человек. Ты можешь совершать хорошие поступки. Но это всегда вопрос выбора. Обернувшись на Криденса, Тина видит, как дергается его горло над воротником рубашки. Даже сейчас, когда голова опущена, шея выглядит длинной. Тина думает, что надо купить Криденсу шарф. Все идет совсем не так, как она надеялась. – Да, сэр, – говорит Криденс. – Я… – начинает мистер Грейвз. – Нет, забудь. Вам обоим следует уйти. – Да, сэр. – Сердце Тины проваливается куда-то в живот. – И Голдштейн, – говорит он. – Я верю, что вы поступите правильно. – Да, сэр, – не совсем чистосердечно отзывается она. Тина считала, что то, что она делает сейчас, – правильно. Если это не так, то она уже ни в чем не уверена. Мистер Грейвз захлопывает дверь прямо у них перед носом, но Тина и Криденс еще некоторое время продолжают стоять на площадке. – Наверное, нам пора, – шепчет Криденс. – Ты в порядке? – спрашивает Тина. Сама она чувствует себя опустошенной, а ведь… чувства к мистеру Грейвзу здесь не у нее. – Нет, – отвечает Криденс. – Но могло быть и хуже. Тине хочется рассмеяться… или расплакаться. Вместо этого она ведет Криденса к лестнице. Кажется, у обоих глаза на мокром месте, но ни один не подает виду. – Хочешь пончиков? – спрашивает Тина после спуска на шесть пролетов. – Не отказался бы. И они шагают вниз по Парк Авеню, глядя на голые деревья и снующие туда-сюда машины, пока не находят лоток со свежими пончиками. Тина покупает на двоих целую охапку, они съедают все подчистую и выбирают подходящий переулок, из которого можно аппарировать обратно домой. – Прости меня, – говорит Тина. – За что? Ты только хотела сделать для нас обоих доброе дело. Теперь он знает, что я не умер, а я знаю, что ему на меня не наплевать. Большего я и не жду. – Но… – начинает Тина. И смотрит на Криденса – в чужой рубашке и чужом пальто. Даже под новой, куда более подходящей одеждой, он продолжает горбиться. В уголке рта у него осталось немного сахара, он слизывает прозрачные крупинки и снова хмурится. У него такое открытое и такое грустное лицо. – Забудь. В понедельник Тина и Куинни идут на работу. Но Криденсу особенно нечем заняться, кроме как помогать Ньюту со зверями да читать принадлежавший Куинни учебник по заклинаниям с первого года обучения в Ильверморни. В основном заклинания там ориентированы на использование палочки, но есть кое-что и о беспалочковой магии: похоже, в Америке она получила куда более широкое распространение. Учебники Тины по истории рассказывают, что магия существовала в Америке задолго до того, как туда привезли палочки. До того, как волшебники из Голландии впервые прибыли в Нью-Йорк, племена, жившие там, очевидно не делали разницы между магами и не-магами, как их называет Тина, или магглами, как говорит Ньют. Целый день Криденс в волшебном чемодане возит тачки с кормом и экскрементами, думая о Нью-Йорке без дорог и каменных домов, где некоторые люди просто обладали магией, а некоторые нет. Но все равно жили вместе. Он представляет их голыми и с перьями в волосах, что вряд ли соответствует действительности, но у Криденса нет иллюстраций. Он мог бы вообразить этих людей одетыми, но почему бы не представлять их свободными и нагими. Им стало бы холодно, но ведь у них была магия, думает он, так что им не требовалась одежда. Криденс гадает, как их звали. На каком языке они говорили. Что они ели. Женились ли они и верили ли в Бога. А может, они были язычниками? Эта идея – как и сама магия – волнует и ужасает его. Криденс не уверен, знает ли разницу между возбуждением и страхом – от обоих у него начинает колотиться сердце. Без особой причины, как это часто бывает в последнее время, ему кажется, что его сейчас вырвет, но этого не происходит. Это страх? Или радость? – Ты знаешь что-нибудь о магии в Америке до появления палочек? – спрашивает Криденс Ньюта за обедом из фасолевого супа, который приготовил накануне вечером. – Не особенно, – Ньют прихлебывает суп со звуками, которые определенно оскорбили бы Частити. – Хотя я мог бы рассказать о различиях североамериканского рогатого змея и европейского василиска. – А что, они очень похожи? – интересуется Криденс. – С виду да. Но по факту они кардинально разные. Когда сюда впервые прибыли европейские маги, рогатый змей порядком страдал из-за того, что его путали с очень агрессивным василиском. Криденс молча ест суп и слушает Ньюта, увлеченно толкующего о гигантских змеях. Все, что он рассказывает, звучит сказочно, но Криденс верит, что это абсолютная правда. Если магия реальна, если он сам смог выжить после того, как его разнесли на куски, то почему бы не существовать гигантскому змею с рогами, которые звенят, когда приближается опасность. Но Ньют мало что знает об американских волшебниках в допалочковые времена. Поэтому Криденс идет к Тине. – Прости, – говорит она, – я не в курсе. На моем факультете в Ильверморни были близнецы. Их семья переехала в Миннесоту, но они говорили, что родом из этих мест, только севернее, возле водопадов. Они получили приглашение в канадскую школу, но предпочли Ильверморни. Криденс слушает с восхищением. – Они были чиппева. Я забыла их фамилию, но помню девочку, ее звали Весенняя Красота, очаровательное имя, но как оно звучит в оригинале, она нам не рассказывала. Утверждала, что мы все равно не сможем правильно выговорить. Как по мне, это было немного заносчиво с ее стороны. Мы же практически целый день болтали на латыни, а она решила, что мы не сможем произнести ее имя? А может, она была права, не знаю. Так или иначе, на продвинутых прорицаниях она делала доклад о Пророчестве Семи огней. – Что это? – спрашивает Криденс. Тина рассказывает, то и дело указывая, что не уверена, что помнит все правильно. Но это больше, чем Криденс знал раньше. – Я отправлю письмо секретарше директора Праудфут, если вспомню, как ее звали, – обещает Тина. – У нее был какой-то побочный проект, связанный с индейскими пророчествами. Именно благодаря ему ее и выбрали на работу в МАКУСА. – Спасибо, – благодарит Криденс, словно хоть что-то из сказанного имеет для него значение. Куинни знает и того меньше, или, по крайней мере, так утверждает. – Я плохо помню уроки истории, – говорит она. – Хотя мама рассказывала, что наши люди – евреи, а не маги – практиковали магию не одну тысячу лет. И ты не услышишь об отсутствии волшебных палочек в Торе. – Что это? – спрашивает Криденс. – А, это такая Библия, в некотором роде. – Жезл Моисея, – вспоминает Криденс после секундных размышлений. – С помощью которого он творил чудеса. Куинни моргает. – О да, там определенно упоминаются волшебные палочки. Она широко ему улыбается и говорит, что он очень умный. Криденс не верит, и тогда Куинни постукивает его по руке. – Ты что, считаешь, я тебе лгу? Позже она вспоминает, что кто-то говорил ей, будто легилименты существовали в Америке еще до появления там европейцев. И еще анимаги – люди, способные оборачиваться животными. Криденс тихонько задумывается, что ему сможет рассказать мистер Грейвз. У него важная работа, и он должен был долго учиться, в отличие от самого Криденса, который никогда не ходил в школу и научился читать по Библии. А мистер Грейвз наверняка посещал волшебную школу вроде Ильверморни или Хогвартса, а может, и какой-нибудь волшебный колледж. Все-таки он работал на президента, а значит, должен многое знать. В среду Ньют спрашивает: – Криденс, хочешь со мной в Лондон? Они обедают, и Криденс чувствует, как во рту, набитом макаронной запеканкой, становится сухо, хоть в остальном запеканка просто превосходная. – Неплохая идея, – говорит Тина. – У вас там куда более спокойно относятся к магии. И Криденса там никто не знает. – Вот насчет спокойного отношения не уверен, – бормочет Ньют. Криденс никогда не покидал границы Нью-Йорка. Но сейчас можно, так ведь? Ньют спрашивает, хочет ли он пересечь океан, поселиться в новом городе, в новой стране. Из всего, что могло прийти на ум, Криденсу вспоминается, как мистер Грейвз сказал ему, что он свободный человек. «Ты, наконец, можешь делать, что хочешь», так он сказал. А чего Криденс хочет? – Я подумаю, – говорит Криденс. – Спасибо за приглашение. Это много для меня значит. Он беспокоится, что Ньют не поверит ему, что решит, будто Криденс отметает такое щедрое предложение. Он не хочет, чтобы Ньют такое думал, но не знает, что еще сказать. Ньют, впрочем, просто кивает. – Подумай, пожалуйста. Ночью Криденс лежит без сна, слушая шум машин на улице и гудение труб в стене. Он долго смотрит на лежащий на полу чемодан, потом вылезает из постели и берет свое, то есть, Тинино пальто. Еще надевает башмаки на очень удобные носки Ньюта. Обувь свою он помиловал, потому что покупать новую дорого, к этой он давно привык, и никто никогда его ей не бил. Полностью одетый, в одолженной пижаме, одолженном пальто и одолженных носках, Криденс открывает чемодан и осторожно влезает внутрь. Тщательно закрывает крышку и слегка прижимает, чтобы ниффлер уж точно не просочился наружу. Криденс надеется, что не разбудил Ньюта. Еще он надеется, что не потревожит сон зверей, которые могут за ним увязаться. Криденс больше не боится – он с удовольствием узнает новое и о тех животных, которые есть в чемодане, и о тех многих, которых Ньют видел и описал. Но лунных тельцов придется отгонять, если они за ним пойдут. Если Криденс отправится в Лондон, то будет сильно скучать по Куинни и Тине. Ему в радость готовить для них и учиться магии, копируя прочитанное в старых учебниках. Но у сестер есть собственные жизни. А что ему делать в Нью-Йорке? Семьи у него нет: кого-то он убил, кто-то умер, когда он был слишком мал, чтобы помнить. Он знает себя только Криденсом Бэрбоуном. А Криденс Бэрбоун, если уж на то пошло, погиб седьмого декабря 1926 года на платформе станции Сивик-Центр. – Привет. Волшебный снег хрустит под ботинками. Холодный, как настоящий снег. – Не знаю, понимаешь ли ты меня. Ты вообще понимаешь английский? Обскури переливается в своем пузыре, как вода в снежном шаре. Криденс может притянуть пузырь магией. Он не знает, что чувствует Ньют, когда касается его, если он вообще его касается. Это Ньют создал магию, которая держит Обскури на этой земле. Криденс думает о Персивале Грейвзе, который отослал его, когда считал, что он призрак, и потом еще раз, когда знал, что он не призрак. Который говорил ему: «Я любил тебя» и «Я всегда знал, что ты хороший человек» так, будто не был единственным, кто когда-либо говорил Криденсу подобное. Касаясь магии, сдерживающей Обскури, Криденс чувствует огонь на ладонях. Боль такая, что на глаза наворачиваются слезы. Криденс всхлипывает, пока на ресницах не намерзает лед, и не закладывает нос. Но тихо, почти беззвучно. Он не хочет разбудить Ньюта. Через некоторое время Криденс отпускает пузырь. Смотрит на свои руки, покрытые шрамами и мозолями. Долго смотрит. Затем стирает иней с ресниц, пытается согреть нос и щеки. Чего он хочет? Он хочет сделать так, чтобы во всем мире больше никогда не было ни одного Обскури. Впрочем, это слишком амбициозно. Так что Криденс ограничивается тем, что решает выучить все, что получится, о магии и, возможно, помогать учиться другим. Он хотел бы увидеть всех созданий, о которых рассказывает Ньют. Он хотел бы увидеть мир, посмотреть, как люди в разных уголках света пользуются магией. Он хотел бы помогать детям, чтобы никто их не обижал, и чтобы у них было достаточно еды. И, если быть до конца честным, он хотел бы увидеться с мистером Грейвзом. Хотел бы писать ему, как прежде – до того, как мистер Грейвз стал кем-то иным, кем-то, кто вредил ему и хотел, чтобы он вредил другим. Он хотел бы точно знать, что то был ненастоящий мистер Грейвз. – Спасибо, – говорит Криденс Обскури, который, скорее всего, его не понимает. Но Криденсу хочется верить, что все-таки понимает. Стряхнув снег с пальто, Криденс вылезает из чемодана. Разувается, снимает пальто и, в пижаме и носках, забирается обратно в постель. В четверг за завтраком Криденс сообщает Ньюту, что согласен отправиться с ним в Лондон. – Если предложение еще в силе. Ньют отвечает широкой улыбкой, и все начинают оживленно обсуждать, чем Криденс может заняться в Англии. – Я довольно много путешествую, чтобы собрать материал для книги, – говорит Ньют. – Буду брать тебя с собой. – Было бы неплохо, – отвечает Криденс. – Я мог бы… Редактировать твою рукопись? – Правда? – Но в Англии правописание отличается, – вставляет Тина. – Отличается же? Потом Тина и Куинни уходят на работу, а Ньют уводит Криденса в чемодан и увлеченно планирует их совместное путешествие. – Можно, конечно, расширить хижину, но использовать слишком много заклинаний расширения внутри уже имеющихся может быть проблематично, – рассуждает он. – Однако в чемодане есть другие места, если ты не возражаешь. У меня осталось много брезента, можно соорудить тебе собственное жилище. – У меня никогда не было собственной комнаты, – признается Криденс. – Что ж, теперь будет. И они работают: таскают стойки и натягивают брезент – пока не взмокают до белья. – Я иду мыться, – объявляет Криденс. – Хорошо. Не буду мешать. Смыв пот и надев свежую одежду, Криденс готовит обед на двоих и несет в чемодан. – Схожу за покупками, – говорит он. – Я с тобой, – предлагает Ньют. – Большое спасибо, но мне бы не хотелось мешать твоей работе. Я и без того отнял у тебя целое утро, а ты говорил, что собираешься поработать над классификацией свойств яда Пикирующего Злыдня. – Правда? Наверное, да, но я не против проводить с тобой время. Ты мне не мешаешь. – Я ненадолго, – говорит Криденс. – Обещаю. – Если ты потеряешься, Тина никогда меня не простит, – вздыхает Ньют. – Я не потеряюсь. Я всю жизнь в Нью-Йорке живу. – Ну да, – бормочет Ньют. – И то правда. – Я могу подождать. Почитаю про прорицания после обеда, – предлагает Криденс. – Не стоит. Иди… за покупками, да? Ты отлично можешь сам о себе позаботиться. Криденс слабо улыбается. Эксплуатировать доверие, которое Ньют так легко ему оказывает, неловко. Впрочем, он мог просто сказать, что будет изучать прорицания, а сам вылезть через пожарный выход. Так кажется хоть чуть-чуть честнее. Поэтому Криденс надевает Тинино пальто поверх недавно купленной одежды: розовой рубашки, серого жилета и такого же пиджака. Брюки у него в тонкую серую полоску. Правда, обувь старая, и шерстяные носки принадлежат Ньюту. Но все равно, поглядев в зеркало Куинни, Криденс чувствует себя очень тщеславным. Он делает глубокий вдох и очень аккуратно выдыхает. Затем выходит через парадный вход, так тихо ступая по ступеням, что, наверное, можно было обойтись без заглушающих чар, которые Криденс наложил на свою обувь. Но с ними спокойнее. Криденс еще не умеет аппарировать. К тому же это, судя по всему, довольно опасно делать без палочки. Тина говорила о каком-то «расщеплении», что Криденс мог бы, пожалуй, пережить, однако предпочел бы на себе не испытывать. Но он может дойти пешком. Дом, где живет Персиваль Грейвз, в десяти кварталах на север, на другой стороне Манхэттена. Криденсу приходилось проходить и больше, когда не было жетонов на метро. Если бы у него сейчас были деньги, он бы, наверное, поехал на метро. Но он всегда может пройти пешком. Уличная жизнь ровно такая же, какой Криденс ее запомнил. Люди врезаются в него и даже не поднимают глаз. Пахнет мочой, отходами, пережаренным маслом и особенно сильно – выхлопами машин. Минуя бесконечные лотки с едой, Криденс радуется, что предусмотрительно поел перед выходом. Он вспоминает, как их пальцы соприкасались, когда мистер Грейвз предлагал ему кофе или жареные орешки. От этого Криденс чувствует что-то, похожее на голод, тоже идущее из глубины живота, но иначе. К тому времени, как он добирается до Парка Авеню, руки в карманах успевают онеметь, ноги болят. Сложив ладони лодочкой, Криденс накрывает ими лицо и дышит, пока в нос не возвращается чувствительность. Пальто Тины все же здорово помогает, Криденс не припоминает, чтобы ему приходилось так далеко ходить в январе и не задубеть до самых плеч. Он привык мерзнуть зимой. Спускаясь по ступеням, Криденс чувствует, как сводит живот. Сделает ли для него камень-полумесяц то же самое, что для Тины? Так или иначе, он должен попробовать. Криденс думает о магии: о текучих завитках тьмы между пальцами, оттирающими сковороду или смазывающими кожу ботинок, чтобы не скрипели. «Пожалуйста, откройся», – думает Криденс и кладет руку на камень. Когда дверь открывается, он испытывает гордость. Он стал порядком горделивым созданием после того, как умер. – Доброго дня, сэр, – приветствует изображение полуобнаженной девушки. Криденс старательно смотрит ей в лицо, а не на грудь. – Вы приходили прежде, верно? – Да, – отвечает он. – Прошу прощения, сэр, но я не помню вашего имени. И не могу звать жильцов без прямой просьбы. – Я Криденс, мэм, – говорит он. – Приятно познакомиться. – Взаимно, сэр, – отвечает картина. – Такая редкость – дважды увидеть здесь красивое лицо. Большинство жильцов гораздо старше вас, сэр. Хотя и моложе меня. – Сколько вам лет? – спрашивает он. – Разве можно задавать леди такие вопросы? – картина, хихикая, прижимает нарисованную руку к розовым губам. – Простите, мэм, это было грубо. – Все нормально, сэр, вы просто поинтересовались. Кого вы сегодня посещаете? – Я хотел бы увидеть мистера Персиваля Грейвза из квартиры 602, мэм, – говорит Криденс. – Того же самого человека, которого я навещал в прошлый раз. Картина подмигивает. – Он счастливчик. Я позвоню ему, мистер Криденс. Разговор с картиной кажется странным, но в то же время ободряет. Криденс стоит возле рупора и ждет. – Кто? – раздается из рупора голос мистера Грейвза. – Здравствуйте. Это Криденс. Он старательно дышит, пытаясь сохранить спокойствие. Было бы ужасно невежливо расклеиться сейчас, после того, как он уже представился. – Уходи, – говорит мистер Грейвз. Криденс сглатывает комок в горле. – Нет. Полуобнаженная женщина на картине опирается на камень, лежащий на берегу, и смотрит на Криденса с интересом. – Он уже не слушает? – спрашивает ее Криденс. – Я не очень понимаю, как это работает. – Я еще здесь, – перебивает мистер Грейвз. – Но ты должен уйти. – Нет, – говорит Криденс. – Я не уйду, пока вы со мной не поговорите. Руки в карманах дрожат. Он стал горделивым, а еще надменным. И его, кажется, сейчас стошнит. Криденс смотрит на картину, а картина – на него. Прежде чем Криденс успевает задаться вопросом, способна ли картина вышвырнуть его вон, мистер Грейвз сдается: – Ладно. Криденс вздыхает с облегчением, хотя руки все еще дрожат. – Но тебе придется подождать. – Хорошо, мистер Грейвз. – Я надеялась, что ваша встреча пройдет лучше, – щебечет картина. – Вы очень красивый, а у мистера Персиваля так мало посетителей. Криденс моргает. Картине вообще следует такие вещи говорить? – Меня зовут Идея, – продолжает нимфа. – Я могу составить вам компанию, пока мистер Грейвз не спустится. Вместо того, чтобы спросить картину, Идею, о мистере Грейвзе – как бы соблазнительно это ни выглядело – Криденс говорит с ней о погоде. – Я люблю весну, – рассказывает Идея. – Люблю, когда жильцы приносят свежие цветы, даже если это просто лепестки, прилипшие к обуви. – Мне тоже нравится весна, – соглашается Криденс. – Не слишком жарко, не слишком холодно, и я ничего не имею против дождей. – Мне нравится смотреть, как дождевая вода сбегает по лестнице, – добавляет Идея. – Звучит здорово, – отзывается Криденс. Звук открывающейся двери заставляет его вздрогнуть. Он поворачивается, и перед ним стоит Персиваль Грейвз, такой же, каким Криденс его запомнил. Он чисто выбрит и одет в темное пальто, под которым столько слоев красивой одежды, что Криденс сбивается со счета, пытаясь подсчитать отвороты. – Тебе следовало сразу уйти, – говорит мистер Грейвз. Сила в его голосе потрясающая – Криденс чувствует себя заколдованным. Он просто должен подчиниться. Но он не хочет. Облизнув губы, он бросает: – Нет. – Почему? Тяжелые брови сходятся, от чего Криденс снова вздрагивает. – Потому что не хочу. Мистер Грейвз хмурится. – Значит, хочешь поговорить? Криденс кивает. – Иди за мной, – он разворачивается на каблуках, и полы плаща взметываются за спиной. Прерывисто выдохнув, Криденс смотрит на картину, где Идея улыбается ему, опершись на каменистый берег реки. Криденс нерешительно улыбается в ответ и спешит за мистером Грейвзом. Они молча поднимаются по лестнице, мистер Грейвз открывает дверь, не притрагиваясь к ней и не произнося ни слова. Когда Криденс заходит, дверь захлопывается. – За тобой кто-нибудь шел? – спрашивает мистер Грейвз. Криденс осматривается. Квартира более пустая, чем он ожидал. На дальней стене висят фотографии, которые словно его разглядывают. В углу письменный стол, какой-то разобранный, с зияющими дырами на месте ящиков. Кресло с изогнутой спинкой, богатое, темно-синее, лежит на боку с отломанной ножкой. – Нет, – говорит Криденс. – Я никому не сказал, куда иду. Я пришел один. – Это же опасно, – мистер Грейвз широко разводит руками. – Ты мог… Прижимает костяшки пальцев к губам. – Ты хоть представляешь, что… Смотрит в потолок, и от тяжелого вздоха плечи его ходят ходуном. – Зачем ты пришел? – Вы сказали, что теперь я могу делать со своей жизнью все, что хочу, – уверенно говорит Криденс. – Во имя палочки Святой Морриган, зачем же ты сюда явился? Когда Криденс не может быстро найтись с ответом, мистер Грейвз поворачивается к нему спиной. – Я недостаточно тебе навредил? – спрашивает он, сбрасывая пальто. Следом он снимает пиджак, и Криденс видят, как движутся мышцы рук под тканью рубашки. Криденс тоже вылезает из пальто и жилета и вешает их на подлокотник. – Позволь я возьму, – говорит мистер Грейвз. – Если ты, конечно, не передумал и не хочешь уйти. Криденс мотает головой, чувствуя, как рассыпаются волосы. Он протягивает пальто и жилет Грейвзу, и они плывут по воздуху. Стоя в своей лучшей одежде, Криденс молит о храбрости. Молится собственной магии, потому что именно так это чувствуется – просьба к невидимой силе выполнить его желания. – Я собираюсь уехать из страны, – говорит Криденс. – Что? – Грейвз смотрит на Криденса, пальцы замирают на манжете рукава. – Меня не будет в Нью-Йорке очень долго. Я бы хотел вам писать. Если вы позволите. – Уезжаешь? – спрашивает Грейвз. – Полагаю, это к лучшему. – Вы разрешите мне писать вам? – повторяет Криденс. – Мне нравилось. А теперь я мог бы сохранять ваши ответы, если вы будете писать обратно. Мистер Грейвз молчит. Он смотрит на Криденса долгую секунду, словно издалека, и трет лицо обеими руками. – Я не думаю, что это хорошая идея. – Почему? – спрашивает Криденс и продолжает, не дав Грейвзу ответить: – Если вы беспокоитесь, что мои письма снова у вас найдут, вы не обязаны их хранить. Я пойму. Можете их сжигать. Мы могли бы обмениваться письмами через других людей. Я не буду писать вам напрямую. Наверняка магией можно как-то маскировать содержание письма. – Да, есть способы, – говорит мистер Грейвз, отчего в груди Криденса расцветает яркая надежда и подступает к горлу. – Значит, вы будете писать? Мистер Грейвз делает знак: синее кресло поднимается и отращивает ножку. Мистер Грейвз подходит к нему и садится, что оставляет Криденса в растерянности. В голове мелькает мысль сесть мистеру Грейвзу на колени, но он не может себя заставить и шагу ступить. Мистер Грейвз поднимает руку – из другой комнаты скользит еще одно кресло. Оно квадратное, оббитое черной кожей. Кресло останавливается довольно далеко от мистера Грейвза, но тот делает приглашающий жест. – Сядь. Не знаю, как тебе сказать, какая это ужасная идея – поддерживать со мной контакт, но уверен, что ты этого ждешь. Криденс, закусив щеку, садится напротив мистера Грейвза. – Если бы я не спустился, ты бы весь день прождал в вестибюле, болтая с нимфой, – говорит мистер Грейвз. Это не вопрос, но Криденс отвечает: – Да. Мистер Грейвз ставит локоть на подлокотник и подпирает подбородок рукой. На Криденса он не смотрит, что дает тому возможность разглядывать мистера Грейвза почти свободно. Криденс прослеживает взглядом линии его рук, отмечает, как хорошо на нем сидит жилет. Мистер Грейвз сидит, широко разведя колени, в то время как сам Криденс колени практически сжимает и неподвижно держит руки по бокам. – После всего, что с тобой из-за меня случилось, ты все еще здесь, говоришь, что хочешь мне писать, – нарушает тишину мистер Грейвз. – Я вообще могу сказать что-нибудь такое, что тебя отвадит? – Вероятно, – говорит Криденс. Возможно, если бы мистер Грейвз сказал, что ненавидит его, что лучше бы он умер, что он бесполезен, никчемен и ужасен. Впрочем, Криденс наслушался такого достаточно, чтобы знать, что он переживет и это. Он навсегда запомнит, как двигались губы мистера Грейвза, произнося: «Я любил тебя». Он хотел бы увидеть это опять, теперь, когда он снова во плоти. – Но вы сказали мне, что любите меня, – говорит Криденс. Грудь мистера Грейвза вздымается и опускается, меняя очертания складок на жилете. – Значит, это был ты. – Да, – признается Криденс. – Я не хотел быть таким жестоким с вами. Я расстроился и… – Почему ты меня не убил? – спрашивает мистер Грейвз. Криденс умолкает с отвисшей челюстью. Потом с клацаньем закрывает рот. Не убирая ладони от подбородка, мистер Грейвз разворачивается и смотрит на Криденса. Смотрит так пристально, что Криденсу кажется, что он сейчас рассеется дымом и пустотой. Но кулаки его все еще сжаты, костяшки касаются черной кожи. Криденс сглатывает, чувствуя, как кадык задевает воротник рубашки. – Потому что я вас люблю, – шепчет он. Когда мистер Грейвз отводит взгляд, Криденс чувствует себя так, словно теперь уж точно растворился в воздухе. В воцарившейся тишине очень легко представить себя невидимкой. – Уверен, ты в это веришь, – говорит мистер Грейвз, продолжая смотреть в сторону. В груди кипят стыд и злость. Впиваясь ногтями в ладони, Криденс думает: «Ну почему я должен себя контролировать? Почему?» И все же он сдерживается. – Я не хочу, чтобы вы не воспринимали меня всерьез, – говорит Криденс, чувствуя, как сжимается горло. – Я знаю, что вы обо мне думаете. Я знаю… Я не дал вам того, что вы хотели. Но нам обоим нравились письма, правда? Он чувствует нахлынувший жар, особенно в шее и ладонях, а потом жар сменяется холодом. Наверное, он потеет. – Криденс, – произносит мистер Грейвз, и Криденсу кажется, будто его сердце – колокол, в который только что ударили. – Я рад, что ты уезжаешь. Ты сможешь начать новую жизнь. Я надеюсь, ты забудешь обо мне, обо всем, что я сделал и чего не сделал. Я также надеюсь, что ты забудешь все, что слышал на этом жутком фарсе, в который превратился суд. Криденс не реагирует. Он сидит очень тихо, подняв плечи, будто бы в попытке сделаться меньше. – И если ты не можешь забыть, – продолжает мистер Грейвз, – я надеюсь, ты найдешь в себе силы простить меня, хоть и понимаю, что не заслуживаю этого. Ждет ли мистер Грейвз ответа? Повисает тишина. Язык Криденса словно прирастает к нёбу. Он сглатывает. Открывает рот. – Я прощаю вас. Я уже вас простил. У него еще так много дурных и даже грешных помыслов о Персивале Грейвзе. Но любовь не раздражается и не мыслит зла, а Криденс уверен, что любит Персиваля Грейвза. – Я надеюсь, вы тоже меня простите, – говорит он. – Я причинял вам боль. Мучил вас. Скрывал от вас части себя. Я лгал. И я… Я не заметил… Криденс плачет, и от этого очень трудно говорить. И еще ему ужасно стыдно. Признаваться не хочется, но он должен. – Я не заметил, что это были не вы, – выдавливает он. На этом мистер Грейвз неожиданно приходит в движение – наклоняется и смыкает пальцы на своем колене. – Криденс, – говорит он. – Не вини себя за это. Только не ты… – Я же знал, – всхлипывает Криденс. – Мне кажется… я заметил. Что-то изменилось, только я подумал, что это из-за меня. Решил, что сделал что-то неправильно. Мистер Грейвз тихо зовет его по имени, внимательно вглядываясь в лицо. Но Криденс больше не хочет на него смотреть. Он разглядывает серые полоски на своих брюках и маленькие темные пятнышки, расплывающиеся на ткани. – Он не интересовался моими делами, как всегда делали вы, больше льстил и давал обещания. Но не целовал меня, даже когда мы оставались наедине. Я должен был понять, что это не вы. Криденс втягивает воздух через заложенный нос. – Все было неправильно, и если бы я сражался с ним вместо того, чтобы… – Тебя бы убили, – говорит мистер Грейвз с нажимом. – Нет, – вздрагивает Криденс, – не убили бы. Но тогда я нашел бы вас раньше. Мистер Грейвз качает головой, приглаживает волосы. – Спасибо тебе за это. Но я предпочел бы умереть там, чем подставлять тебя под удар этого… зверя. – Звери куда проще людей, – возражает Криденс. – Только человек может быть таким порочным. Наступает тишина, потому что Криденс больше не желает говорить о человеческой порочности. Мистер Грейвз смотрит на него, просто смотрит. Он переносит вес на одно колено, и Криденс поднимает глаза. Прижимает подбородок к груди, разглядывая складки на брюках мистера Грейвза, потом его манжеты, рукава, плечи. С близи Криденс находит на лице мистера Грейвза новый шрам – на виске, напротив еще одного, под глазом. Мистер Грейвз чисто выбрит, что только подчеркивает худобу лица. И обнажает две родинки – или ведьминские метки, думает Криденс – делает их заметнее. Криденс всегда находил их особенно привлекательными. – Я перед тобой в неоплатном долгу, Криденс, – говорит мистер Грейвз. Криденс опускает глаза. – Спасибо. За готовность простить, за… все. Персиваль Грейвз выпрямляется, откидывается в своем очень высоком, очень синем кресле. Трогает переносицу, пальцы движутся ниже, задерживаются на губах. Криденс дышит очень аккуратно. – Ты спас меня после… – Пальцы замирают на подбородке. – После всего, что я с тобой делал. За это я тоже перед тобой в долгу. Глядя на его губы, Криденс говорит: – Мне нравилось многое из того, что вы со мной делали. Он чувствует себя наглым. Он думает о Персивале Грейвзе – с его красивой одеждой, твердым голосом и уверенными руками – который чем-то обязан Криденсу Бэрбоуну, который пустое место и у которого руки трясутся, если не сжимать их в кулаки. Он смотрит на разведенные колени мистера Грейвза и думает, как мог бы встать между ними. Криденсу так хочется быть ближе к мистеру Грейвзу, что его кресло вдруг начинает скользить вперед. Жутко сконфуженный выплеском магии, Криденс смотрит на мистера Грейвза большими глазами. Пылающие языки стыда вспыхивают еще ярче, когда мистер Грейвз вскидывает брови. – Все-таки ты с ней совладал? С магией? Криденс кивает. – Да, думаю, да. Простите, что скрыл. – Ты имеешь право на секреты. Хотя мне бы хотелось… – Мне тоже, – говорит Криденс. Они смотрят друг на друга – все еще с порядочного, хоть и сократившегося, расстояния. Но Криденсу хочется быть ближе. Ему так многого хочется. – Можно мне ближе? – спрашивает он. Мистер Грейвз ставит локти на подлокотники. Одну ладонь кладет на колено, другой прикрывает рот. – Полагаю, ты можешь делать, что хочешь, – произносит он так небрежно, будто это не приглашение к ужасному греху. Криденсом овладевает сильнейшая жажда, он горбит плечи и опускает голову, сжимаясь. Потом подается вперед, стараясь не царапать ножками кресла деревянный пол, пока от его колен до края кресла мистера Грейвза не остается не больше ширины пальца. Мистер Грейвз смотрит на него, приподняв бровь, словно хочет что-то сказать. Но продолжает держать ладонь на колене и молчать. – Я хочу писать вам, – говорит Криденс, когда тишина становится оглушительной. – И если вы чувствуете себя обязанным, вы, возможно, могли бы отвечать на мои письма. Подняв голову, он смотрит на мистера Грейвза как можно смелее. Его так и подмывает встать и упасть на мистера Грейвза полностью, всем телом, но он сдерживается. – Я действительно в долгу перед тобой, – говорит мистер Грейвз. – А тебе… Тебе очень трудно отказать, Криденс. – И все-таки вы отказываете. Простите, – Криденс потупляет взгляд. – Я не хотел этого говорить. – А по-моему, хотел. В конце концов, я прошу тебя уйти, оставить меня. Я определенно пытаюсь тебе отказать. – Я не хочу вас оставлять, – спорит Криденс. – Я хочу обладать вами. Он так резко захлопывает рот, что клацают зубы. – Я сказал лишнее. Я прошу прощения. – Не стоит, – возражает мистер Грейвз. – Ты едва ли одинок в этой проблеме. – Если бы мы писали друг другу, – говорит Криденс, – этого было бы достаточно. – Правда? Расстояние между ними невелико: подавшись вперед, Персиваль Грейвз задевает пальцами руку Криденса. Тот вздрагивает, и вдруг его ладонь оказывается на предплечье мистера Грейвза, чуть выше манжеты рубашки. – Это все, чего ты хочешь? – спрашивает мистер Грейвз. – Чтобы я тебе писал? – Нет, – отвечает Криденс. – А чего ты на самом деле хочешь? Было бы очень легко сказать «всего». Но Криденс не знает, что мистер Грейвз хочет предложить и что может принять. Он даже не уверен, что именно это «все» подразумевает. Он отпускает руку мистера Грейвза, и у него дрожат пальцы. Потянувшись к этому новому шраму, исчезающему под волосами, Криденс смотрит мистеру Грейвзу в лицо. Шрам он толком не трогает, но мистер Грейвз слегка наклоняет голову набок, пока пальцы Криденса касаются коротких волос. Кожа под ладонью теплая. – Я скучал по тебе, – говорит Персиваль Грейвз. – Ужасно. – И я, – вторит Криденс. – Каждый день. Он придвигается, пока не упирается коленями в синюю обивку кресла. Он смотрит в глаза мистера Грейвза, очень темные и сосредоточенные. – Хочешь, я тебя поцелую? – спрашивает мистер Грейвз. Криденс медленно кивает, чувствуя чужое дыхание на губах. Их рты встречаются медленно и осторожно, очень осторожно. Криденс вдыхает, смутно удивляясь теплу. Мистер Грейвз сжимает пальцы на его предплечье. Криденса влечет вперед, будто магнитом, он вдруг обнаруживает, что успел положить руку мистеру Грейвзу на плечо, касается его шеи ладонью. Мистер Грейвз прикусывает ему нижнюю губу, и Криденс, ошарашенный, разрывает поцелуй. – Я не хочу тебя пугать, – говорит мистер Грейвз. – Я не боюсь, – горячо возражает Криденс и бросается во второй поцелуй, так яростно, что врезается носом мистеру Грейвзу в щеку. На этот раз мистер Грейвз отстраняется первым. Передвигает ладонь Криденсу на затылок, где волосы, прежде очень короткие, начинают отрастать. Криденс вздрагивает, чувствуя, как пальцы скользят по затылку. Опускает голову, утыкаясь лицом между собственной рукой и шеей мистера Грейвза. – Нет нужды торопиться, – произносит мистер Грейвз, словно Криденс не намерен покинуть страну в самом ближайшем будущем. Двигая головой, он трется щекой о воротник рубашки мистера Грейвза и отвороты жилета. Одежда мягкая и теплая от жара тела. Нахлынувшее желание заставляет Криденса чувствовать себя распутным. Он хочет, чтобы мистер Грейвз его держал. Он хочет обнимать его, окружить каждым дюймом собственного тела. Он хочет так много, что ему больно. Бедро вдруг сжимает горячая рука. Касание прожигает сквозь полосатую ткань новых брюк. Криденс резко выпрямляется, от чего ладонь мистера Грейвза соскальзывает с его затылка. – О, прошу прощения, – говорит мистер Грейвз. – Обещаю, что буду держать руки при себе. – Нет. Вы можете до меня дотрагиваться, мистер Грейвз. Сердце Криденса пытается не то выпрыгнуть через горло, не то просто взорваться. Он словно вот-вот разлетится на куски прямо здесь, в пустой гостиной. Этого не происходит, но ощущения похожие. – Ты мог бы называть меня по имени? – просит мистер Грейвз. Криденс делает глубокий дрожащий вдох и такой же прерывистый выдох. – А можно? – Мне было бы приятно. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я называл тебя мистер Бэрбоун. – Мне больше нравится, когда вы называете меня Криденс. – Хочешь пить, Криденс? – спрашивает Персиваль. Внутри будто костер полыхает, поэтому он соглашается: – Воды, если можно. Криденс всегда был очень осторожен со словами. Его мать – та единственная, которую он знал – предпочитала, чтобы он молчал, а если и говорил, то выражался ясно, по делу и не тратя чужое время. И все-таки сейчас Криденс запинается. – Персиваль. Имя слетает с языка, как заклинание, то, которое заставляет Персиваля Грейвза уставиться на него с приоткрытым ртом. Секунду, какую-то краткую секунду Криденс ощущал вкус этих губ собственным языком. И язык меж этих губ пробовал его рот. О, эти мысли заставляют его гореть. Потом Персиваль моргает и дотрагивается до подлокотников черного кресла кончиками пальцев. Скорее магией, нежели силой, кресло Криденса отъезжает назад. На момент, прежде чем отпустить подлокотники, Персиваль склоняется над Криденсом, и тот невольно теснее сдвигает колени. Морщится. Персиваль смотрит на него с нечитаемым выражением лица. – Я не отвергаю тебя, если ты вдруг так подумал, – говорит он, выпрямляясь и оглаживая лацканы ладонью. – Мне понравилось, но от этого… нога дает о себе знать. Он встает, плавно, но придерживаясь за бедро. – Разумеется, – говорит Криденс и тоже поднимается, чувствуя, как неуютно и странно ему в собственном теле. Шея под рубашкой и галстуком горит. Наверное, он сейчас весь красный. Но несмотря на неловкость, Криденсу становится легче при мысли, что Персиваль этого не замечает либо просто не заостряет внимания. – Идем, – зовет Персиваль. Криденс не знает, что громче: звуки шагов по деревянному полу или грохот собственного пульса в ушах. За дверью из темного дерева, украшенной затейливой резьбой, оказывается кухня, размеры которой потрясают воображение. Впрочем, не похоже, чтобы ей регулярно пользовались. Там два стула и маленький стол, покрытый вместо скатерти россыпями бумаг и кожаными папками. Не желая казаться любопытным, Криденс старается не разглядывать все слишком пристально. По мановению руки Персиваля дверь высокого буфета распахивается и оттуда выскальзывают два бокала из граненого хрусталя – Криденс видел такие в витринах. Повинуясь еще одному жесту, открывается холодильник. Персиваль щелкает пальцами, подзывая оловянный кувшин, и ловит его не глядя. – Прошу прощения за беспорядок, – говорит он. – Я не ждал компании. Он наливает воду из кувшина в два хрустальных бокала. – И в особенности я не ждал тебя. Не думал, что придется показывать тебе квартиру. Здесь в любом случае особо нечего показывать. Мой последний гость не очень-то о ней заботился. Не зная куда смотреть и что сказать, Криденс молчит. – Протяни руку, – говорит Персиваль. Поколебавшись только секунду, Криденс протягивает руку ладонью вверх. Один из бокалов плывет прямиком к нему, и Криденс берет его обеими руками, ужасаясь перспективе его уронить. Он уверен, что этот бокал стоит дороже, чем все, из чего-либо он раньше пил. Такого даже губами касаться страшно. Но Персиваль смотрит так, будто чего-то ждет, поэтому Криденс благодарит и пьет. Это Персиваля, по-видимому, устраивает: он отворачивается к столу, после чего следует более сложная последовательность знаков и целая серия слов. Криденс посматривает краем глаза, как разбросанные бумаги складываются в стопки и прячутся в кожаные папки. Не проходит и минуты, как стол становится чистым. – Можешь сесть, если хочешь, – говорит Персиваль. Криденс глотает холодную воду. – Самому мне удобнее стоять. Ноге легче, когда я стою или хожу. – Понимаю, – говорит Криденс. Он смотрит, как Персиваль, опершись на кухонную стойку, пьет из собственного бокала – со сдержанной грацией, от которой трудно отвести глаза. Наблюдать за ним даже более впечатляюще, чем смотреть, как очищается заваленный бумагами стол. – Как ты сюда добрался? – спрашивает Персиваль. – К вам? – уточняет Криденс на тот случай, если вопрос более философский, чем показалось на первый взгляд. – Да, разумеется. Голдштейн уже раздобыли тебе палочку и научили аппарировать? – Нет. Я шел. Персиваль поднимает брови. – Пешком? Криденс подносит стакан к губам, чтобы не сказать лишнего. – Разве Голдштейн живут не в Челси? – продолжает удивляться Персиваль. Потом вздыхает, чуть сгорбив широкие плечи, и улыбается краешком губ. – Ну разумеется, ты шел пешком. Мне следовало подумать, прежде чем тебе отказывать. Ты всегда был впечатляюще целеустремленным. Продолжая смотреть в свой стакан, Криденс переступает с ноги на ногу. – Ты голоден? – спрашивает Персиваль. – Повар из меня посредственный, но, кажется, в доме была какая-то еда. – Я поел перед тем, как сюда прийти, – говорит Криденс. – Время обеда уже миновало, да? Теперь мне не очень-то удается следить за такими вещами. Криденс хмурится. – А вы ели сегодня, Персиваль? Тот моргает. – Нет. Криденс опускает подбородок, но продолжает смотреть прямо ему в глаза. – Я передумал. Кажется, я все же проголодался. Персиваль вздыхает и жестом открывает холодильник. Когда выясняется, что в кухне Персиваль практически беспомощен, Криденс тоже берется за дело. Он пользуется магией намеренно только несколько дней, но знает, что в поварском искусстве от него больше проку. Во всяком случае, он может нарезать помидор, не раздавив его в кашу. – Где вы берете их в январе? – спрашивает Криденс. – Магия, – отвечает Грейвз. – И теплицы. Кивнув, Криденс взмахивает руками, собирая сандвич воедино. Они едят стоя, Криденс наклоняется над кухонной стойкой, чтобы не крошить на пол. По крайней мере, занятый рот мешает ему высказать некоторые смехотворные мысли, приходящие на ум при виде жующего Персиваля. И к счастью, тот ест быстро – будто и не подозревал, насколько был голоден, пока не проглотил первый кусок. Доев, Персиваль достает платок, вытирает руки и рот. Криденс старательно ему улыбается, соображая, как бы повежливее указать, что в углу его рта остались крошки. Когда Криденс заканчивает с едой, Персиваль все еще этого не замечает. – Галстук, – говорит он. Криденс косится на свой галстук, но Персиваль шагает вперед и протягивает руки. Он поправляет узел, разглаживает шелк и заталкивает галстук обратно в жилет. – Нужна булавка. Криденс понятия не имеет, что на это сказать, он только знает, что Персиваль сейчас стоит очень близко. И тогда он поднимает руку и стряхивает крошки большим пальцем. Губы под его прикосновением растягиваются в полуулыбку. Прежде чем Криденс успевает убрать руку, Персиваль поворачивает голову и целует подушечку его большого пальца. – Спасибо, – говорит он. – Не за что, – машинально отвечает Криденс и медленно отводит руку. Еще раз поправив ему воротник, Персиваль тоже убирает руки. – Теперь иди за мной, – говорит он, и Криденс идет. Миновав гостиную, они попадают в комнату, откуда Персиваль вызвал кресло для Криденса, потом оказываются в еще одной комнате. Очевидно, это спальня, но выглядит она… в общем, выглядит она так, будто Криденс вволю здесь побушевал. Одна из тяжелых деревянных ножек кровати подломана, темно-синий балдахин словно побывал в когтях дикого зверя. Матрас свисает с кровати, простыни в беспорядке. Каждый ящик в элегантном длинном шкафу выдвинут, распахнутые дверцы комода едва держатся на петлях. – Здесь беспорядок, – говорит Персиваль. – Прости. Криденс смотрит на пол, чтобы ни на что не наступить, но повсюду валяется одежда, и чистого пространства слишком мало. – Мне все равно, – выговаривает он, хотя это ложь. Ему не все равно, где спит Грейвз. Он только надеется, что не здесь. Быть может, есть другая спальня? – Какие цвета ты обычно носишь? По-прежнему синий и белый? Я вижу на тебе розовый, это что-то новое. – Да, – соглашается Криденс. – Еще Тина дала мне черный пиджак. Кивнув, Персиваль роется в хаосе в комоде. Одежду на полу он переступает так, будто ее здесь нет. – Вот. – Грейвз разворачивается и подходит к Криденсу, держа что-то в руках. Поглядев на металлический предмет, Криденс сперва принимает его за заколку для волос. Впрочем, эта штуковина слишком короткая, к тому же волосы Криденса еще короче. – Ты не знаешь, что это, да? – спрашивает Персиваль, и Криденс стискивает кулаки. – Нет. – Зато честно, – кивает Персиваль. – Хочешь, я ее закреплю? – Нет, пока не скажете, что это. Персиваль смеется. – Справедливо. Это булавка для галстука, не дает ему выбиваться из-под жилета. – Хорошо, – говорит Криденс. – Спасибо. Его раздирают противоречия. Не годится принимать такие подарки. Булавка выглядит серебряной, и она, судя по всему, что носит Персиваль, несомненно дорогая. Возможно, это даже настоящее серебро. Криденс не хочет ничего брать из страха снова оказаться под воздействием какого-нибудь темного волшебства. И в то же время ему отчаянно хочется, чтобы Персиваль дал ему что-то свое, что-нибудь, что можно было бы носить и тем самым тоже принадлежать Персивалю. Одной рукой Персиваль расстегивает пуговицы на жилете Криденса. Разглаживает галстук, примеряется булавкой в точку пониже узла. Персиваль пристально смотрит Криденсу на грудь, а Криденс смотрит ему в лицо. Он даже не замечает, как булавка протыкает ткань, зато определенно замечает, как чужие пальцы проскальзывают между двух пуговиц рубашки. Чувствует призрачное касание, совсем близко к коже. Потом пальцы так же быстро исчезают, и пуговицы снова оказываются застегнуты. – Ну вот, – говорит Персиваль, поправляя Криденсу лацканы жилета. Криденс открывает рот, но сказать ему нечего. Он хочет, чтобы Персиваль поцеловал его. Он хочет, чтобы Персиваль снова расстегнул на нем жилет, а потом и рубашку. Он хочет, чтобы руки Персиваля сняли с него всю одежду, и чтобы эта одежда затерялась в беспорядке на полу. Вместо этого он просто стоит на месте с открытым ртом – наверняка выглядя как идиот. – Если у тебя есть рубашки с более свободным воротником, – говорит Персиваль, – булавки для воротника у меня тоже имеются. Могу подарить. Все равно не знаю, буду ли когда-нибудь носить эту дрянь. – Спасибо, – бормочет Криденс. – Но это ваши вещи. Я уверен, что когда-нибудь будет возможность. – Ценю твою уверенность, – Персиваль хмыкает. – Но не знаю, хочу ли я эти возможности. Лучше я посмотрю на них на тебе. Криденс глядит на его губы, замечая движение горла, когда тот сглатывает. – И сомневаюсь, что Голдштейн сможет снабдить тебя всем необходимым. Или этот ее друг, Скамандер. Он весь процесс носил одно и то же, из-за этого его очень легко было найти в толпе. Криденс невольно улыбается, потому что это правда. – Если ты собираешься за границу, – говорит Персиваль, – нет причин не выглядеть лучшим образом. Впрочем, это будет не слишком сложно. Нигде в волшебном мире не отыщешь и половины стиля Нью-Йорка. – Вы имеете в виду, у них нет и половины вашего стиля, – уточняет Криденс. Персиваль улыбается. – Разумеется. – Можно я вас снова поцелую? – спрашивает Криденс. Улыбка Персиваля смягчается. – Знаешь, у человека могут появиться всякие интересные мысли, когда кто-то красивый стоит в его спальне и просит поцелуй. Криденс чувствует, как губы растягиваются в искренней улыбке, он совсем не прочь навести Персиваля на все эти мысли. Он думает о чем-то очень, очень испорченном. Одни эти слова прожгут ему язык, но в нем и без того так много жара. Стакана воды и ланча было недостаточно, чтобы потушить тлеющие угли внутри. – У человека могут появиться всякие интересные мысли, когда его приводят в спальню, – говорит Криденс, – чтобы что-то в него воткнуть. Глаза Персиваля становятся просто огромными, за чем следует взрыв смеха, от которого у него появляются морщинки вокруг глаз. Шрам на щеке превращается в ряд красноватых углублений, и Криденсу хочется коснуться их губами. – Криденс, – говорит Персиваль таким тоном, словно одни звуки имени делают его счастливым. – Галстук. Я втыкал что-то в галстук, а не в тебя. Это большая разница. Язык Криденса как будто остается целым, зато лицо горит. – Значит, ты меня поцелуешь? – спрашивает Персиваль. Он кладет Криденсу руки на плечи, касаясь большими пальцами воротника с обеих сторон. Руки у него тяжелые, и Криденс понимает, что не может обхватить Персиваля за шею, не сбросив его ладони с плеч. Зато он может обнять его за пояс. Он пробует одной рукой, и Персиваль придвигается ближе. Их носы почти соприкасаются, Криденс чуть наклоняет голову. Их губы встречаются, и Криденс позволяет глазам закрыться. Влажный рот снова пробуждает в нем целую бурю ощущений, но он не прерывает поцелуй, наоборот, открывается навстречу. Хотя вкус, который он чувствует, принадлежит лишь недавно съеденным сандвичам, Криденс думает о молоке и меде, манне небесной, и всех тех чудесных меренгах и шоколаде, которые он видел в витринах и никогда не пробовал. Он смакует этот вкус. Персиваль дышит ему в рот, и Криденс старается втягивать воздух носом, чтобы не пришлось разрывать поцелуй. Тлеющие угли, что угнездились у Криденса в животе после их первого поцелуя в гостиной, вспыхивают пламенем. Жар пульсирует между ног и оттуда разливается по всему телу. Даже рука на спине Персиваля как будто раскаляется от прилива крови и горит. Криденс вынужден остановиться, прежде чем ощущение охватит его и превратит в пепел. О, но он хочет быть пеплом в руках Персиваля. Как же сильно хочет. Отшатнувшись, Криденс поскальзывается на рукаве рубашки, и Персиваль ловит его за предплечья. Он выглядит встревоженным, но Криденс может сосредоточиться только на его ярких губах. – Я должен идти, – говорит Криденс. – Как скажешь, – отвечает Персиваль. На этих словах, слишком соблазнительных, чтобы воспротивиться, Криденс подается вперед и накрывает рот Персиваля своим. Губы жжет от столкновения с зубами. Потом он снова отходит. – Я хочу вас увидеть. Хотя бы раз, до того, как я уеду. – Когда ты уезжаешь? – Скоро. На следующей неделе. – Поговори с Голдштейн, – советует Персиваль. – Она может знать, кто и когда следит за домом. Она удостоверится, чтобы ты был в безопасности. – Я могу позаботиться о себе, – говорит Криденс, потому что ему стыдно рассказывать Тине о том, что он сегодня сделал. Что хуже: что он солгал Ньюту или то, что он поступил так, чтобы совершить акт блуда с мистером Грейвзом? – Я не умаляю твои способности, – Персиваль очень нежно кладет ладонь Криденсу на щеку, пальцы кажутся прохладными. Должно быть, лицо Криденса пылает. – Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Если МАКУСА узнает, что ты выжил, если они… если с тобой что-нибудь случится, я не… Криденс, прошу, послушай меня. – Хорошо, – говорит Криденс. – Я поговорю с Тиной. Эта мысль – как струя холодной воды по спине. – Мне правда пора идти. – Да, конечно, – говорит Персиваль. – Я принесу пальто. В гостиной он подзывает пальто и жилет Криденса магией, но помогает ему надеть их руками. – Ты отлично выглядишь, – хвалит Персиваль, от чего Криденсу снова хочется его поцеловать. Как он смеет так говорить? – Можно я провожу тебя до выхода? – Да, пожалуйста. Открыв дверь, Персиваль кладет ладонь Криденсу на спину. Тот вздрагивает. – Полагаю, ты не разрешишь мне оплатить такси, – говорит Персиваль практически Криденсу на ухо. – Нет, – отвечает он. – Думаю, прогулка пойдет мне на пользу. Снаружи, должно быть, холодно, а Криденсу определенно надо немного остыть, прежде чем возвращаться к сестрам Голдштейн. – Как хочешь, – соглашается Персиваль, но не убирает ладонь весь путь вниз по лестнице. – Здравствуйте, мистер Криденс и мистер Персиваль, – приветствует их картина. – Хорошо выглядите. – Спасибо, – говорит Криденс. Возле дверей он на секунду задерживается. Хорошо бы получить еще один поцелуй, прощальный. Но отсюда уже видна улица, и Криденс не осмеливается. Хотя и тешит себя мечтами, пока Персиваль наставляет его быть осторожным и заботиться о себе. Так или иначе, у него есть весь долгий холодный путь через Манхэттен, чтобы подумать о поцелуях, которые он на самом деле получил от мистера Персиваля Грейвза. И от этих воспоминаний Криденс улыбается сам себе, пряча подбородок в воротник пальто.