Самое настоящее проклятие

      Прошла добрая половина урока. Солнце, тусклое и холодное, как отражение в мутном зеркале, едва маячило где-то над невидимым горизонтом. Тишину утреннего леса вяло разбавляли голоса однокурсников — далёкие и неразборчивые... По большей части. Я скучающе болтался между деревьев, разбивал сугробы и смахивал с кустов пышные, похожие на праздничные пудинги, снеговые шапки. Ещё, оттачивая меткость, исподтишка швырялся мокрицами. В принципе, думаю, это можно зачесть за «немного занимался делом»... Словно что-то почуяв, Нейтан сдвигается с места в самый неподходящий момент, и я, гиппогриф его заеби, мажу! Попадаю не в затылок, а куда-то в плечо. Жаль: топчась в очереди за мокрицами и яйцами докси, он как раз хвастался, что, наконец, избавился от шишки на затылке. Как тут удержишься. Гилл вздрагивает, удивлённо смотрит вниз, пока я борюсь с палевной ухмылкой и быстро прячу за спиной оставшихся мокриц. Краем глаза вижу, как, обернувшись, он скользит подозрительным взглядом по Лунатику (сразу нет, конечно — вы что), по мне, затем по Хамфри с Пуффендуя... Любопытно, когда Гилл определит виновника, пойдёт ли он с ним разбираться? О. Снова смотрит на меня: и правда, здесь я, пожалуй, самая подходящая кандидатура для подозрений, но, вот беда — чинно держу руки за спиной да и уставился на Римуса, всем своим видом показывая, что заинтересован исключительно в разговоре с ним. Зато светловолосый пуффендуец — ближе к Гиллу, и в руках у него тускло поблёскивают злополучные мокрицы. Римус тем временем трёт лоб и поправляет чёлку. Долго. Честно говоря, есть ему над чем поразмыслить: улучив момент, я сообщил невозмутимым тоном, что в будущем разговоре с Эванс планирую воспользоваться его «лживыми и извращёнными» методами убеждения. Такая честь, не правда ли? Однако Лунатик что-то не спешил хлопать в ладоши и кричать «ура!». Почему, спрашивается? Может, всё-таки не стоило называть то, что он мне посоветовал, лживым и извращённым? Ха! Нет уж — пусть знает горькую правду (заодно, и ту степень отчаяния, до которой я докатился) и вместе со мной несёт бремя ответственности.       — Знаешь, не считая вычтенных баллов, не припомню, чтобы Лили хоть раз сделала мне что-то плохое. А я как будто её подставляю... — наконец, говорит он с кривоватой усмешкой. Я фыркаю, но уже в следующий момент фырканье переходит в откровенный гогот, потому что, коротко взглянув на меня исподлобья, Римус хмурится и тянет: — И всё-таки, Сириус, если что-то пойдёт не так...       — Обещаю, если что-то пойдёт не так, то я макну тебя рожей в чан с яйцами докси. Как главного виноватого, — сквозь смех решительно прерываю я Римуса, встряхиваю головой. — Хватит, Лунатик! Не может всё быть так плохо, как это представляется в твоём крохотном трусливом сердечке. И... с чего, скажи на милость, Эванс так долго на меня злиться?! Боковым зрением замечаю, как Гилл набычивается и делает шаг вперёд. До меня доносится его подначивающее:        — Эй, Хамфри! Чего тебе?!       — Конечно, с чего бы ей... — соглашается Римус, разглядывая снег возле своих ног, словно тоже хочет обнаружить там, в снегу, парочку прилетевших неизвестно откуда мокриц. Затем резко приходит в себя, озирается. Но смотрит вовсе не на Гилла, готовящегося «в отместку» швырнуть в Хамфри горсть яиц докси — в другую сторону. — Да... слушай, пойду-ка я к Джеймсу, а то, гляжу, снова он Питера до слёз доводит.       ...ведь мокрицы, выданные мне Кеттлбёрном, в итоге оказывались в снегу. Может быть, всё вышло именно так из-за моей брезгливости? Я не горел желанием во второй раз подходить к той вонючей и копошащейся массе в большом, рассчитанном человек эдак на двадцать, чане. И в первый-то — приближаться не собирался. Нет уж, увольте: сунув руки в карманы, всё делал вид, что полностью поглощён созерцанием зимнего пейзажа. Но когда уже хотел развернуться, выбраться из унылой кучки гриффиндорцев и пуффендуйцев и незаметно слинять в сторону деревьев, наплевав на встревоженную гримасу Хвоста и неодобрительное покачивание головы Лунатика — в этот самый момент проходивший мимо Кеттлбёрн (кажется, на словах: «...лукотрусы обладают поистине удивительной ловкостью...») подскользнулся, всплеснул длинными, как портновские метры, руками и... ухватился за то, собственно говоря, до чего смог дотянуться. Резкий рывок за плечо — блять! — и я (всё ещё беспечно усмехавшийся Римусу в глаза) чуть сам не свалился. — Ух! Как вы, э-э, мистер Блэк, удачно мне подвернулись! — выдохнул Кетлбёрн, когда я машинально придержал его за спину. Восстановив равновесие, он ударил одной ладонью по мантии, отряхивая её от полетевшего во все стороны льдистого крошева и бодро заявил: — Ну, пойдёмте! Чего слоняться без дела, правильно? Итак... Да! Как я говорил, лукотрусы очень ловкие и подвижные создания, но вместе с тем они... Интересно, за что бы схватился Флитвик, окажись он в такой же ситуации? До моего плеча он точно бы не достал. Уже не успевая отбрехаться или хотя бы заметить, что «слоняться без дела» и есть самый настоящий предел моих мечтаний, я нехотя сделал шаг следом (отпускать моё плечо Кеттлбёрн, к сожалению, не спешил). Мельком оглянулся. И, вопреки тому, что мои гриндевальдовские планы на побег только что пошли низзлу под хвост, растянул губы в улыбке: удовлетворение (с долей нескрываемого злорадства) светилось на лице Римуса так же ярко, как, сука, фейерверк в ночном небе! Правда, очень скоро я радовался куда более тривиальным вещам: например, тому, что от чавкающего звука и пробивной вони лукотрусных харчей не выблевал собственный завтрак. «Наверное, какая-нибудь травма из того дохулиона повреждений, с которыми он месяц лежал в Мунго, повредила его обоняние. Иначе как он так?..» — размышлял я, задерживая дыхание всякий раз, когда ветер (грёбанная сволочь!) дул мне в лицо, и с невольным уважением косился на профессора: зачерпывая полную посудину этой дряни, он ни на мгновение не прерывал пространной лекции. Задорно опрокинуть подобную посудину кому-нибудь — кто щеголяет, к примеру, выражением совершенно ханжеской приверженности правилам в лице (и серебряным значком на груди, да, Римус?) — на макушку? Ну, разве только ради чего-то такого, я бы согласился повторить подвиг Кеттлбёрна. Повезло в итоге: щедрую порцию яиц докси профессор впарил Джеймсу, а мне достались мерзопакостные, но хотя бы не такие вонючие мокрицы. Или... Или, может, во всём виновата моя сегодняшняя рассеянность, из-за которой я, увлечённо отрабатывая «вертушку» на сугробе... Надо сказать, вместо сугробов (подозреваю, делал я это, чтобы взять реванш за своё мазохистское согласие с предложением Римуса) я то и дело представлял себе... судью из Министерства Магии, например. Или того линялого бритоголового типа, который частенько трётся рядом с Северусом. «...Марк. Я как-то не замечал в нём извращенских поползновений!» Оттого, что тот с Северусом только разговаривает, просто сидит рядом за обеденным столом и всего лишь иногда касается его плеча своим — невольно сжимая зубы и резко вспарывая блестящую снежную массу ботинком, думал я — ему же лучше, естественно. Куда как... безопасней. Но всё-таки, каков идиот и какова несправедливость: на его месте я бы давно исхитрился как-нибудь ночью навестить соседнюю постель. Допустим, упругость матраса и звуконепроницаемость полога оценить. Или — чем Мерлин не шутит — даже устроить кровати полный «краш-тест»!       ...умудрился нахер просрать момент, когда вместе с Питером, вызвавшимся (проявив загадочный энтузиазм) пополнить общий запас мокриц и яиц докси, слинял и Джеймс. Это ведь произошло по-любому раньше, чем я, слегка запыхавшись, откинул волосы с лица, остановился рядом с очередным «накаутированным» Эйвери сугробом и огляделся. Странно: кажется, всего-то пару минут назад Сохатый, ненадолго оставив задёрганного Хвоста в покое... Ладно, беру обратно слова о загадочности энтузиазма: видимо, Питер уже чувствовал себя не в своей тарелке, раз решился сбежать от неиссякающих подъёбок Джеймса куда угодно — хоть в пахучие объятия Кеттлбёрна. ...подчапывал ближе и любопытствовал, что, гиппогриф заеби, мне сделали этот колючий куст и тот большой, занесённый снегом, муровейник, что я с таким упорством пытаюсь сравнять их с землёй.       — Слушай, а где... Вероятно, физиономия в этот момент у меня была — хоть колдографию делай и шантажируй потом, что именно она попадёт в памятный альбом Гриффиндора... Прошла ещё секунда, после чего я перестал вертеть головой и окончательно убедился: заканчивать вопрос нет резона: невдалеке то ли вяло, без огонька переругивались, то ли уже просто чесали языками Гилл и Хамфри, и никого больше, потому что Римус тоже куда-то запропастился. Стянув с руки перчатку, я недоумённо почесал подбородок. Впрочем, всерьёз обеспокоиться неожиданным уединением не успел...       — ...же падла. Хвост, ну, ты-то со мной согласись, умница моя горластая? Умница, умница, не скромничай... А главное, ка-а-ак объясняет — охуеть можно, да, Лунатик?       ...потому что едва решил поискать исчезнувших, словно по мановению волшебной палочки (довольно, гм, могущественной, по всей видимости), парней, как тут же, за высокими заснеженными кустами, покрывающими косогор, услышал голос Сохатого. Повернулся на этот саркастичный возглас (ещё далёкий, но в тишине утра — вполне разборчивый) и, усмехнувшись, подумал: вообще-то говоря, в плане добродушия — то, как сегодня вёл себя Сохатый, оставляло желать лучшего. То есть, о «лучшем» начинали мечтать окружающие, конечно.       Лекция на сомнительно свежем воздухе.       — ...территории Магической Британии— громко и воодушевлённо продолжает Кеттлбёрн, наклоняясь над чаном и немного заглушая неприятные скребущие и чавкающие звуки. — А также в некоторых районах... Меня всё равно слегка передёргивает.       — Значит, колдовать волшебной палочкой нельзя? Да-а? — вполголоса, задумчиво тянет Джеймс, вклиниваясь в моё мысленное восхищение крепостью желудка Кеттлбёрна. — А то эта деревянная мелкота озвереет и попытается её отнять. В лучшем случае...       — Кажется, мне срочно нужно наколдовать головной пузырь, — в тон Джеймсу, усмехнувшемуся где-то у меня за спиной, бормочу я сквозь зубы (признаться, не совсем в шутку), широким жестом откидываю полу мантии и кладу ладонь на рукоять волшебной палочки, небрежно запихнутой в карман. Затем оборачиваюсь, практически уверенный, что сейчас увижу... и хмыкаю. Действительно. У принявшего дохера глубокомысленный вид Джеймса волшебная палочка в руках. Что примечательно... не его собственная.       — Ой, не надо! Блять... Пожалуйста! — придушенно пищит Питер, прекратив судорожно (и, очевидно, бесполезно — не признать эту палочку он не мог) хлопать по карманам, когда Джеймс, скрипнув снегом, вдруг отводит одну ногу чуть назад и резко взмахивает рукой... Это — «рассечь воздух и взмахнуть» — узнает и первокурсник. Я едва сдерживаюсь, чтобы не глянуть через плечо в ту сторону, куда оказался направлен конец сворованной палочки — взлетело что-нибудь или нет. Джеймс ухмыляется и выписывает в воздухе... Кажется, жест увеличивающих чар. Молча. Без капли магической силы. Питер распахивает глаза, открывает рот, наверное, чтобы снова заверещать, как девчонка — в ужасе или в восторге — но Римус делает торопливый шаг и, скользнув напряжённым взглядом по Кеттлбёрну и однокурсникам, предупреждающе трогает Питера за плечо. Потом быстро смотрит на Джеймса, и я почти верю, что он сейчас скажет ему что-то по-префектски неодобрительное.       — Как она у тебя оказалась? В плане... я что-то не видел, чтоб ты к Питеру подходил.       — Секрет фирмы, — через пару секунд раздумья (не могу понять наигранного или нет) отрезает Джеймс. Римус моргает.       — А не врачебная тайна? Знаешь, клептомания — не приговор...       — Катись в задницу. Небось, стащил волшебную палочку у Хвоста, когда мы только добирались сюда, если не раньше, вот весь и «секрет» — думаю я и негромко фыркаю. Вздыхающий Римус непроизвольно бросает на меня взгляд. Я переминаюсь с ноги на ногу и, поддавшись желанию поддразнить его (и, конечно, отплатить за то благостное выражение его лица, когда рука Кеттлбёрна на плече трансфигурировала в пыль мою наивную попытку смотаться отсюда), достаю свою волшебную палочку — хоть и не стремлюсь поднять, как Джеймс, её над головой. Потом прячу обратно в карман. Потом снова достаю, а потом опять... Возвратно-поступательные движения — так это называется.       — Придурки... Римус, наконец, не выдерживает и зарывается лицом в ладони. Возможно, борется с предательской улыбкой?        — Ну, правда, Джеймс... — одновременно с ним выпаливает, натужно улыбаясь, Питер. — Ты же сам сказал, что будет если.... Хвост осекается даже раньше, чем я успеваю почувствовать лёгкое раздражение от его ноющего упрашивающего голоса — бессильно опускает руки вдоль тела и просто смотрит, как Джеймс делает волшебной палочкой ещё один красивый свистящий взмах. С оттяжечкой и удовольствием. Плевать он хотел на подавленного Римуса и паникующего Питера. Впрочем, Лунатик с обворованным Хвостом страдают вовсе не так долго, как, вероятно, они себе уже нафантазировали в самых мрачных и ужасных своих предположениях: после довольно узнаваемого жеста манящих чар Джеймсу захотелось что-то сказать мне: он опускает волшебную палочку и разворачивается. Пристально смотрит на меня, открывает рот.       — В очередь, быстрее в очередь, не тратьте зря время... Вот, берите, молодые люди! — опережает его отвлёкшийся от чана (уже на половину пустого — офигеть!) и своей лекции Кеттлбёрн. В мгновение ока оказавшись рядом с нами и не заметив волшебной палочки в руках Джеймса, профессор пихает ему одну из доверху заполненных посудин. Сохатый щёлкает зубами, непонимающе смотрит на внезапно появившиеся в его руках яйца докси, машинально с шумом втягивает носом воздух и тут же заходится в кашле...       — Ну, хватит уже смеяться над Питером, — упрекнул (на этот раз вслух) Джеймса Римус, вырывая меня из забавных воспоминаний о мгновенно позеленевшей физиономии Сохатого. Кто-то из них как будто на секунду остановился, потом снова торопливо зашагал.       — ...яться? Да ну. Я серьёзен, как на похоронах, к тому же обещал Хвосту... Тихий ответ Питера заглушило яростным хрустом снега — все трое быстро приближались.        — А я о чём! Помните, кстати, какое было... — снова заговорил Джеймс с насмешкой в голосе, — ...лицо у Оуэна сегодня? Думал я тогда сказать, что уж кому-кому, а ёбаному Нюнчику как будто может и понравится... — Он приглушил слова, словно отвернулся или слегка прикрыл рот рукой. Но я, почти такой же прямой и неподвижный, как деревья вокруг, всё равно расслышал смех и конец фразы: — ...ать сопли о патлы прежде, чем открывать на меня свою вонючую пасть. Ни хуя себе, осмелел подонок, я даже... Вы так не думаете?! Кажется, Джеймс хотел добавить что-то ещё, тем же издевающимся и сердитым тоном, но Римус — может, ему всё-таки провериться на наличие «третьего глаза», а? — не стал повторяться и выдавать что-то вроде: «хватит насмехаться над Северусом», однако поспешно перевёл тему — на Кеттлбёрна и магических существ. Кажется. Вроде бы. Я стоял всё так же, повернув голову на встречу голосам, болтающим о лукотрусах и мокрицах. Только губу закусил. Мгновение спустя внезапный порыв ледяного ветра растрепал мне волосы, свистом заполнил уши, заглушив все остальные звуки, и я почувствовал мимолётную досаду, что этот шумный порыв не налетел чуть раньше, когда... Лунатик первым появился в поле моего зрения. И тут же замер, заметив меня. Между нами оставалось ещё шагов восемь, но я отчётливо уловил скользнувшее по его лицу смущение. Вне всякого сомнения, оно расшифровывалось как «Сириус, он расслышал... что-нибудь?». Пожалуй, это выглядело немного забавно — не удержавшись, я вскинул бровь. Римус совладал с собой и слегка улыбнулся в ответ, но так и не сменил неловкой выжидающей позы и не прекратил вглядываться в меня. Слишком внимательно для того, кто пытается строить из себя мистера безмятежность. И кто бы сомневался — в его глазах мгновенно заплясала тревога, когда я вдруг ожил и широкими шагами двинулся ему навстречу. Вернее, к кустам за его спиной: пара мгновений — и из-за них показался Джеймс. Он, насупившись, больше не хихикал, ничего не говорил... слава Мерлину — и едва не впечатался в меня на полном ходу лицом.       — Фу ты... Напугал, блин! Я промолчал. Машинально отпрянув, Сохатый чуть пошатнулся — видимо, наступил на низ своей мантии. Мерлинова, блять, борода! На секунду моя рука инстинктивно напряглась, чтобы помочь ему удержаться на ногах. Но я вовремя спохватился и, переборов порыв схватить Джеймса за плечо, продолжил смотреть на него, не говоря ни слова и, честно сказать, всё ещё... сомневаясь. В отличие от Кеттлбёрна Джеймсу моя помощь не понадобилась. Вот и чудесно. Сохатый негромко выругался, с омерзением выдергивая ткань мантии из-под ботинка, и тогда я всё-таки поднял руку с вытянутым указательным пальцем и ткнул им в Хвоста стоящего за его спиной с двумя посудинами отборной дряни.       — Не понимаю, он совсем беспомощный, что ли? Не мог сходить один? Обязательно нужен был конвой, да? — едва я заговорил, Джеймс удивлённо поднял голову. — Вы, блять, бросили меня здесь... В тихую! Ебись оно гиппогрифом! На сей раз дёрнулась не рука, а уголки губ: как только до Сохатого, наконец, дошло, что всё это время я молча сверлил его взглядом (и не сказать что бы тёплым, да?), его лицо на секунду приняло такое странное, растерянное выражение, что я даже подумал почему-то: сейчас начнёт всерьёз объяснять, какого хера они оставили меня в гордом одиночестве избивать сугробы. Не так уж и далёк я был от правды — вместо замершего, словно ученик, пойманный за подсматриванием лежащих на профессорском столе правильных ответов, Джеймса объяснениями озаботился Римус:       — Эм-м, Сириус, послушай... — пробормотал он, делая неуверенный (словно был готов в любую секунду усвистать куда подальше со скоростью вырвавшегося из волшебной палочки луча) шаг ко мне. — Мы просто собирались кое-что... Но мир ещё не слетел с катушек, и мгновение спустя Сохатый отвис и, спугнув стайку мелких птиц, расхохотался.       — Ой, вы только посмотрите на него! А кто это у нас такое ссыкло? Ссышься с лукотрусов? Ссышься, да?! Ну, признайся! Я увидел на периферии зрения, что его вопли привлекли внимание Гилла с Хамфри, хотя более или менее удивлённым выглядел только последний (Нейтан-то с нами как-никак пятый год в одной спальне живёт). Джеймс тем временем кривлялся и, уперев руки в боки, заглядывал мне в лицо. Я почти наяву слышал, как на нём, на моём лице, трещит и крошится маска серьёзности («как на похоронах») и мрачности. И, между прочим, Римус, вылупившийся на веселящегося Джеймса с каким-то непонятным ужасом, никак не мог помочь мне удержать её. Мерлинова, блять борода! В конце концов, я с шумом выдохнул, прекращая изображать из себя ледяную статую, сложил руки на груди и закатил глаза.       — Тебя Хвост случайно не кусал, а, Бродяга? — давясь смехом (сука, заразительным!), не унимался Джеймс, — Тоже, небось, только о том и думаешь, как бы эти мелкие живые деревяшки твою волшебную деревяшку не спёрли... Длиться это могло довольно долго, так что, ловко увернувшись от насмешливого тычка в плечо, я прервал Сохатого, процедив:       — А ты? Не думаешь, что я стащу волшебную палочку у тебя и засуну её тебе в зад? И проверну. Как говорил один печально известный немецкий волшебник: «империо — вместо тысячи слов». Или он про доброе слово и империус говорил? Ладно, не суть. В любом случае, подчёркивая значительность своей угрозы, я тут же попытался пнуть Джеймса по заднице коленом или ботинком — чем достану. Добавить объяснениям, так сказать, наглядности. Правда в первый момент Джеймсу повезло улизнуть, но в следующие несколько минут утренняя лукотрусная дубрава наполнилась звуками возни, ругани, скрипящего снега и шороха мантий — до тех пор, пока Сохатый (чья мантия, не взирая на все акробатические старания её владельца, успела обзавестись парочкой белых осыпающихся отпечатков пониже спины) не глядя не отпрыгнул прямо на Хвоста, чуть не свалив того в снег.       — Да не путайся ты, наконец, под ногами, Хвост! Ну! Разуй глаза! — рыкнул Джеймс, оборачиваясь и тыча в миску с лукотрусным хавчиком. — Что если б я на себя эту дрянь опрокинул?!       — А я... Я, кажись, уже... — траурным полушёпотом отозвался Питер, слегка отступая. Лицо его было несчастнее некуда. Я тоже остановился. Немного успокоился и поразмыслил, а затем, повернув голову, спросил Лунатика:       — Так чего, ты говоришь... вы там собирались сделать? Римус, в отличие от Питера, проявил благоразумие и вовремя отошёл от дурачащихся нас, но всё же не так далеко, чтобы меня не слышать. Однако, медленно ковыряя снег носком ботинка, он кажется, не планировал отвечать.       — О-о, хотели удостовериться, что вы получите свой второй завтрак в целости и сохранности, — встрял вместо него Джеймс и с лёгким поклоном отвёл в сторону руку, держащую шляпу с невидимыми тульей, невидимыми полями, невидимой лентой и, конечно же, невидимым щёгольским пером, — дорогой сэ-э-эр! Едва взглянув на это чистой воды представление, Римус пожал плечами, мол, говори что хочешь. Скользнул глазами по мне, но, не задержавшись, перевёл взгляд на Питера. Хвост же был слишком занят попыткой стереть ошмётки яиц со своего рукава, не вывернувшись при этом наизнанку. Тем временем Джеймс, неспеша подошёл ко мне, демонстративно потирая задницу (искренне надеясь, видимо, что я не возвращусь к ягодичной экзекуции и беготне), и хлопнул (другой рукой, естественно, жить-то ему ещё хочется) — меня по плечу:       — А вообще, честно говоря, мне вся эта ерунда с лукотрусами и...       — Да потерпи, Питер, применишь очищающие чары, когда отойдём подальше. Эти тихие слова Римуса заставили Джеймса внезапно осечься, развернуться и уставиться на лукотрусные харчи в руках Питера так, как будто он только что их увидел.       — Вот дурень, — цыкнул Джеймс, но без злобы. Кажется, он был готов снова расхохотаться. — Ты зачем эту гадость реально-то взял, а, дубина? Да выкинь её под ближайший куст и дело с концом. Так о чём я говорил? — Джеймс взлохматил волосы, возвращаясь ко мне взглядом.— Веришь, вот здесь мне уже эта вся Кетлбёрнова херня. Съебёмся отсюда? Ну, давай? Он качнулся с пятки на носок, переплёл пальцы под подбородком и состроил умильную просительную физиономию. Как будто я мог отказать ему в подобной просьбе. На какое-то время, когда мы вчетвером шли обратно (место, куда привёл нас Кеттлбёрн было не так уж далеко от замка, чтобы не выбраться к смутно видневшимся над деревьями башням самостоятельно — тем более... когда пару раз бывал тут ночью), я мысленно вернулся к сделанным до завтрака выводам о том, что Римус и Джеймс, возможно... поругались. Хер знает в какой момент и по какому поводу. Хотя теперь моя уверенность немного колебалась: как-то так получалось, что шагая чуть впереди и в стороне по заснеженному склону холма, поросшего лесом, они то и дело переглядывались (пусть и пытались, похоже, делать это не так часто и заметно). Кажется, Римус даже не выдержал и что-то тихо и коротко сказал Джеймсу. Тот отозвался глухо, но довольно раздражённо, так что я смутно разобрал:       — ...шим вопро... же! ...кипишуй! Сам не знаю почему, я почесал нос, пряча лёгкую улыбку, и, словно зацепив это движение краем глаза, Сохатый тут же покосился на меня. Или, может быть на Хвоста, пыхтевшего рядом со мной? Я тоже невольно глянул на Питера, сонными глазами вперившегося исключительно в пространство перед собой — рукав его мантии, время от времени задевавший мою мантию, благодарение Мерлину, уже был чистым и ничем не вонял... Стоило ли таскаться за мокрицами и яйцами докси, чтобы почти сразу же избавиться от них? Отчитывая его за недогадливость Джеймс несомненно спалился — не за этим они ходили всей толпой. ...и вернулся глазами к Римусу и Джеймсу. Закусил губу и громче врезался ботинком в сугроб: опять обсуждают Снейпа, что ли? Ещё не все косточки перемыли... Впрочем, я даже жалел, что под влиянием момента и острого желания навешать Джеймсу классических поджопников, забыл самодовольно посмотреть на Римуса: он-то, естественно, предполагал, что липкая посудина с противным содержимым будет вырвана из рук Питера и как необычная шляпа заблестит у языкастого Сохатого на голове. Честно сказать, его подозрения оказались бы стопудово верными — иди речь о ком-то другом, а не о Сохатом. И, полагаю, угрозами и пинками этот кто-то не отделался бы. Хотя бы за одну ту кличку. Но Джейми... Я снова медленно почесал нос, и отвёл глаза от переглядывающейся парочки. Да нет. Не похоже, что бы речь шла опять об утреннем случае перед Большим Залом. Чего я в самом деле паранойю развожу.       ...жалко было его. Вот что. Трясущаяся волшебная палочка и ругательства, и лицо, невменяемое, красное от бешенства... Честное слово, как будто моё семейное безумие вдруг стало заразительным. А, казалось бы, что такого Северус ему сказал? «Продолжаешь притворяться, да?» «Ты, клоун, трусливая...» «...обещался быть паинькой, да? И поверит, как думаешь?» Я покачал головой. Ну, допустим, обидно, конечно, но всё же, чтоб настолько... Сохатый, выходит, у нас тот ещё неженка, ага? Усмехнувшись, я подумал, что лица парней после того как я «наехал» на Сохатого были уморительно растерянными — размышлять об этом было куда приятней. Да и, в конце концов, даже если эти трое придурков, и правда, свалили, чтобы...       — Эй, Хвост, пока не забыл, где ты успел так наклюкаться, что тебе понадобилось аж двое сопровождающих? — негромко поинтересовался я у Питера.       — Ну, учитывая, что нёс всё я. И пролил эту херню на себя тоже я... — пробурчал тот, бросив исподлобья короткий неуверенный взгляд на Джеймса. Я со смешком пихнул Хвоста в плечо, моргнул и засмеялся ещё сильнее, когда, не удержавшись на скользком склоне, тот упал вперёд, на четвереньки, и начал съезжать по склону вниз. — Догоняй, соня! Соня-то соня, и капуша... а ведь, пытаясь отомстить за падение, Питер невольно осуществил мои коварные намерения на счёт Гилла: не успел я сделать и десятка быстрых шагов, как мне в затылок — бах! — влетел ком снега. И, судя по выражению лица, Хвост сам не ждал от себя такого удачного броска.       — Ты! Совсем страх потерял?! — заорал я в наигранной ярости.       ...спокойно, от души отхуесосить Снейпа за моей спиной. Даже если так — слова ведь... не заклинания. Да и нет здесь Северуса — злого, несчастного, прерывисто дышащего и что есть силы сжимающего кулаки. Это не то, как мы развлекались в прошлом. Не то.

***

      Пересекая внутренний двор, я бросил взгляд на неработающий фонтан в снегу и, наконец, сообразил, что за неприятное ощущение неотступно преследует меня. Воспоминание ожило — словно молния сверкнула в мозгу. Твёрдость камня под задницей. В груди — пузырящийся гнев, мучительно ищущий выход, злость на всех и вся. Быстрый взгляд Сохатого: «я начну?», и мой ответный — «валяй!». — ...но твои родители делали это с твоим носом? Моё сегодняшнее великодушное «ладно, на этот раз войду в положение и сделаю вид, что не слышал, как ты засрал моего будущего парня» немного напоминало тот «карт-бланш», который я, оттраханный мыслями о скором возвращении в дом родителей, дал Джеймсу в тот день. Немного. Пусть тогда всё закончилось ёбаной катастрофой, но сейчас-то до этого не дойдёт. Не дойдёт же?